Арканум (дополнительно)

У Ники были дела — важные, неотложные, те, что не терпели промедления. Конечно, он был самым занятым мальчиком во всем королевстве — кто еще мог похвастать такой загруженностью, такой ответственностью? В конце концов, только он один из всей королевской семьи имел право свободно выходить за пределы дворца, только он мог ступать по уличной мостовой, вдыхать пыльный воздух рынков и чувствовать на себе взгляды прохожих. Он выделялся — невозможно было не заметить его среди толпы. Его наряд был словно соткан из лучей закатного солнца — расшитая золотой бахромой накидка, длинные рукава, ниспадающие мягкими складками, ткани, переливающиеся глубокими благородными оттенками, бусины, вплетенные в темные волосы и звенящие при каждом шаге. Он был ярким пятном в серости будней, живым воплощением роскоши, и все же… Все дело было в том, как он носил эту роскошь. Она не давила на него, не превращала в ходячую витрину королевской казны. Он держал ее легко, непринужденно, будто эти драгоценные ткани были для него такой же естественной частью, как кожа. Богатые цвета — терракотовый, изумрудный, темно-синий — идеально сочетались с его смуглым оттенком лица, подчеркивая теплый подтон, делая его живым, почти сияющим. Драяды оборачивались на него — как же иначе? Но их взгляды скользили по вышивке, задерживались на узорах, цеплялись за блеск. Они рассматривали его наряд, его стиль, его позу, но никогда не всматривались в лицо. Никто не задумывался, откуда взялся этот богато одетый смуглый мальчик, почему он бродит по улицам, почему его движения так уверенны, а осанка так горда. В конце концов, королевский род славился своей бледностью — фарфоровой, почти прозрачной кожей, будто выточенной из мрамора, не считая королевы-бастарда.. Ники опомнился лишь тогда, когда его ноги сами привели его к нужному месту. Он замер на мгновение, ощущая подошвами твердость утоптанной земли перед входом — здесь, у кузницы, земля всегда была плотной, пропитанной пылью и мельчайшими осколками металла, будто сама почва впитала в себя жар и тяжесть этого места. Он бывал здесь бессчетное количество раз — настолько часто, что кузнецы уже перестали бросать на него любопытные взгляды, а подмастерья лишь кивали в ответ на его тихий приветственный жест. Он сделал шаг вперед, оставив охрану снаружи — здесь она была ему не нужна. Дверь поддалась с глухим скрипом, и сразу же на него обрушился жар — плотный, густой, словно физическая стена. Воздух здесь был другим, насыщенным запахом раскаленного металла, угля, пота и масла. Кузница жила своей жизнью: мужчины двигались в полумраке, озаренные всполохами пламени из горнов, их тела блестели от пота, мышцы напрягались под кожей при каждом ударе молота. Некоторые были без рубах, другие — в пропитанных сажей и искрами жилетах, но сейчас Ники не задерживал на них взгляд — он давно перестал интересоваться прочими красивыми мужчинами.  Он сделал последние шаги, приближаясь к единственному человеку, который мог дать ему то, что он искал — не просто мастеру, не просто ремесленнику, а тому, чьи руки превращали хрупкое стекло в произведения искусства, способные пережить века. Эрик Клозе — самый талантливый стеклодув, которого знала Долина. И — что для Ники было не менее важно — самый прекрасный мужчина, которого ему доводилось знать. Эрик заметил его и улыбнулся — медленно, осознанно, как будто Ники был единственным, кого он хотел видеть в этот момент. Он отложил щипцы в сторону, и это движение было таким же отточенным, как и все, что он делал с горячим стеклом — точным, лишенным суеты. Провел рукавом рубашки по лбу, оставив на ткани темный след пота, и Ники не мог отвести взгляд. — Эй, — сказал Эрик, и его голос, низкий и немного хрипловатый от постоянного дыхания раскаленным воздухом мастерской, прозвучал как самое приятное, что Ники слышал за весь день. — Рад тебя видеть. Его акцент все еще выдавал происхождение — густой, насыщенный, будто капля темного меда в чае. Детство в далеком доминионе Тевтонии, годы, проведенные в жизни на другом языке, не могли не оставить след. Но Ники это никогда не мешало — его образование включало в себя не только придворные манеры и церковь, но и глубокое погружение в культуры соседних земель. Выучить язык Эрика не казалось невозможным, особенно когда у него действительно были долгие, тихие вечера во дворце. Он опомнился только тогда, когда Эрик встал прямо перед ним — высокий, на полголовы выше Ники, с широкими плечами, которые казались еще массивнее в свете пламени из печи. Его кожа, загорелая от постоянной работы у огня, отливала золотом, а в глазах, таких же ярких и изменчивых, как расплавленное стекло, читалось что-то, от чего у Ники перехватило дыхание. — О, эм… — Ники моргнул, чувствуя, как тепло разливается по его щекам. — Привет. Он улыбнулся — широко, глупо, наверное, как мальчишка, впервые влюбленный в жизнь. Но Эрик улыбнулся в ответ, и в этот момент Ники перестал думать о том, как он выглядит. — У нас был заказ… — он сделал паузу, собираясь с мыслями. — От Эбигейл. На несколько колб. Эрик кивнул в ответ, вспоминая детали заказа. Без лишних слов он повел Ники вглубь мастерской, и тот послушно последовал за ним, ощущая под ногами неровности каменного пола, протертого тысячами шагов. Кузница и стеклодувная были разделены лишь узким коридором — продуваемым сквозняками, но надежно скрытым от посторонних глаз. Здесь царила особая тишина, нарушаемая лишь далеким гулом и редкими отголосками ударов молота. Когда Эрик закрыл за собой первую дверь, Ники автоматически прижался спиной ко второй, чувствуя прохладу дерева сквозь тонкую ткань своей одежды. И тогда Эрик, наконец-то, поцеловал его. Нежно. Почти сладко. Ники каждый раз поражался этому контрасту — как такой большой, сильный мужчина, чьи руки с легкостью управлялись с раскаленным стеклом и тяжелыми инструментами, мог быть таким… мягким. Его губы двигались неторопливо, словно выдувая из воздуха не стеклянный сосуд, а сам этот поцелуй — хрупкий, но невероятно прочный. Ники вздохнул в него, подаваясь вперёд, и косички в его волосах тихо стукнулись друг о друга, но он этого не слышал — не тогда, когда в ушах стоял гул крови, заглушающий все остальное. Он знал, что это не одобряется. Знал, что его отец считал подобные наклонности юношеской прихотью, чем-то несерьезным, давно выбитым церковью. Но как что-то настолько идеальное могло быть неправильным? Как Эрик — с его золотистыми от огня руками, с его умением превращать песок в нечто прекрасное, с его тихим смехом, когда он замечал, что Ники снова засмотрелся на него — мог быть «не тем»? Как они вдвоем могли не быть частями одного целого — отточенными, подходящими друг к другу, как кусочки стекла в витраже? Эрик провел пальцами по его волосам, слегка запутываясь в прядях, и Ники тихо простонал, углубляя поцелуй, прижимаясь к нему так близко, как только мог. Его руки, дрожащие от нетерпения, скользнули вниз, тупые ногти цепляясь за грубую ткань рубашки Эрика. Он собрал материал в кулак, ощущая под пальцами теплую кожу, рельеф пресса, каждую мышцу, каждый изгиб — и был почти уверен, что ноги вот-вот перестанут его держать. Эрик притянул его за талию, и Ники вжался в него, чувствуя сквозь одежду и свое собственное возбуждение, и его — твердое, не скрываемое теперь. Он знал, что не должен. Он медленно отстранился от поцелуя, ощущая, что его дыхание все еще неровное, прерывистое. Лбом он уперся в твердое плечо Эрика, чувствуя под кожей тепло и легкую влажность от часов работы. Мысль о страже вспыхнула в сознании как холодная вода — они начнут искать его, если он задержится слишком долго. Эти двери в коридоре слишком хлипкие, слишком ненадежные, чтобы рассчитывать на уединение... Ники сглотнул — слюна оказалась вязкой, густой, будто смешалась с горечью разочарования. Он прислушался к глубокому, размеренному дыханию Эрика над собой. Пахло им — дымом, потом, металлом и чем-то еще, неуловимо своим, таким знакомым. Может, это было мерзко, но он не удержался — наклонился и лизнул соленую кожу на шее, затем поцеловал это место, вызвав тихое шипение. Продвигался выше, к мочке уха, но Эрик мягко, но твердо оторвал его раньше, чем Ники успел зайти слишком далеко. Ники знал, что это оправданно. И все равно не смог сдержать надутых губ. Эрик посмотрел на него — и в этом взгляде была такая нежность, которую Ники не видел ни на одном другом лице. Такая, от которой хотелось зажмуриться, спрятаться, потому что выдержать ее было невозможно. Он отвел глаза, будто действительно смотрел на солнце — слишком яркое, слишком обжигающее для незащищенного взора.   Они успокоились, отойдя друг от друга на почтительное расстояние — достаточно, чтобы дыхание выровнялось, а мысли снова начали приходить в порядок. Первым шаг сделал Эрик — галантно, с едва уловимой улыбкой, он открыл Ники дверь в мастерскую. Ники улыбнулся ему в ответ — чуть виновато, чуть смущенно — и переступил порог, оставляя за спиной тот короткий миг, когда они были просто двумя людьми, не разделенными статусом, предрассудками или церковью. Просто — Эрик и Ники.

***

Кареты всегда были сущим наказанием — душные коробки на колесах, грохочущие на каждой кочке, раскачивающиеся так, что даже привычный к морской качке человек мог почувствовать тошноту. В таких условиях так легко было разбить хрупкие стеклянные сосуды, которые он вез для Эбби, или превратить в крошево тонкие имбирные печенья, купленные специально для Эндрю. Но сейчас мысли Ники витали далеко от этих практических неудобств. Он сидел, слегка покачиваясь в такт движениям кареты, и разглядывал несколько разноцветных стеклянных бусин, лежащих у него на ладони. Солнечный свет, проникающий сквозь окна, играл в их гладких поверхностях, заставляя их переливаться всеми оттенками — от глубокого розового, напоминающего вечернее небо над Долиной, до теплого янтарного, похожего на глаза... Ники уже решил, что вплетет именно эти бусины в свои косы вместо привычных металлических украшений. Он знал, что взгляд отца вряд ли задержится на нем достаточно долго, чтобы заметить эту небольшую перемену. Он всегда видел в сыне скорее политический актив, чем человека — беглый осмотр, проверка соответствия протоколу, и внимание монарха переключалось на более важные дела. К тому же сейчас, если верить всем маленьким птичкам, которых там и тут собирал Ники — дел у Лютера было много.. Карета резко дернулась, выбивая его из этих мыслей. Бусины подпрыгнули на ладони, сверкнув, как маленькие молнии. Ники сжал кулак, защищая свое сокровище, и почувствовал, как углы его губ сами собой потянулись вверх. Пусть кареты неудобны, пусть отец не замечает — эти крошечные стеклянные шарики были больше, чем просто украшением. Они были обещанием.