Одна ночь, которая ничего не изменила

I.

Они прижались друг к другу как можно крепче, как котята или совсем маленькие дети. И плакали. Соль текла из глаз непроизвольно, естественно, от переизбытка невыразимых, разрывающих лёгкие чувств. Тёплые, влажные, оголённые, без кожи — одно мясо, да две бьющиеся в унисон мышцы. Скорбь, самым острым ножом тонко режущая плоть — из-под лезвия тут же выступают слёзы и становится горько-сладко оттого, что оно вышло наружу. Не столько горе, сколько счастье, необъятное, тихое, как океан, счастье, являлось причиной этих слёз. Оно было настолько большим, что осознать его было невозможно, оно начиналось где-то в груди и растекалось на целую вечность, охватывало всю планету и все возможные планеты, облетело вселенную туда-сюда и обратно много-много раз, больше, чем звёзд на чистом ночном куполе неба. Самое большое несчастье человека — одиночество, неспособность одной души полно и цело понять другую, разделить её боль. Каждый рождается с этим изъяном. Они же, сплетаясь в объятьях, соединяли души настолько близко, настолько тесно, что казалось, будто они одно и тоже — будто каждый понимал другого как себя, будто каждый, обнимая другого, обнимал себя же, но при этом другого, и это создавало такую прекрасную гармонию, такое успокоение — два голоса слились во едино, и теперь невозможно угадать, где кто. Джону казалось, что во всём свете есть только Пол и его слёзы, Полу казалось то же самое, отраженное в зеркале. Разлучённые когда-то половины целого, как по древнегреческой легенде, воссоединились. И теперь, боль к боли, душа к душе, слёзы радости и принятия текут по их плечам, куда они уткнули свои носы.

II.

Тысяча и одна кровоточащая мысль, слишком нежная, чтобы произвести вслух, сдавливающая горло при мысли о рождении, слишком много, слишком тяжело, слишком долго. Руки куда смелее языка. Действия куда легче слов.

Слияние. Губы в губы. Души прыгают из тела в тело через костёр между ними. Горько-солёный. Сжимая, разжимает сжатое всю жизнь. Поглотить друг друга — высшая форма освобождения. Собачий поцелуй, пасть в пасть. Отчаянно, беспомощно, безвыходно. Кровь. Железный механизм измельчителя, дробящий такой же механизм до полного уничтожения обоих. Освобождение и разрушение. - Ты многорукий Шива. Задыхаясь, впервые в жизни по-настоящему дышит. Потный, скользящий, горячий, быстрый. Сбивчивое дыхание на лестнице к солнцу. Так близко никто и никогда не бывал, так близко быть невозможно, так близко они никогда не будут ни с кем другим — даже подумать глупо. Что может быть ближе собственного отражения? Взаимность — вот оно, счастье. Гармония, баланс. Пол надавливает, и Джон прогибается. Джон шепчет, как ветер, и Пол дрожит, как листья. Они идеально отражают каждое движение друг друга, каждая черта одного отдается в другом. Всё правильно, всё хорошо. Всё идеально. Естественно. Как должно быть. Прикосновения лёгкие, как сон, они абсолютно трезвы, но их сознание в переходном состоянии, от человека к вечности, от частного к общему, от одного к другому. Как так произошло? Как две души могут так идеально входить друг в друга, так сочетаться, так дополнять друг друга? Фатум. Рок. Судьба. Предназначение. Каждый из них родился для этого самого момента, для момента принятия, слияния, воссоединения. - Привет. - Ну, здравствуй.

III.

Ты, только ты, Джонни, я всегда буду выбирать тебя из всех, из всего, я смотрю только на тебя, не потому что это нужно тебе, а потому что это необходимо мне, я думаю только о тебе, ты всегда и везде и всюду, ты во мне, глубоко во мне, и ты никогда от меня не отделишься. Ты мой партнёр, ты моя половина, я выбрал тебя. Всё, что Джон когда-либо хотел услышать, всё, о чём он мечтал, всё-всё-всё. Всё было Полом. Он заполнял его существо. Слова заставили его хватать ртом воздух, глаза закалились — такой эйфории он не мог получить ни от какого наркотика. Я всегда и везде найду тебя, после смерти, до жизни. Моя душа будет вечно одинока без тебя, я буду думать, что счастлив с кем-то, но мне будет вечно не доставать чего-то — тебя. Что-то будет меня мучать, отчего-то я буду несчастен — потому что ты ещё не родился или умер или где-то, но не со мной. Естественный рефлекс, приток крови, подрагивает рука. Все обвинения, все упрёки, страхи, сомнения — всё испаряется, всё становится неважным, он забывает о своём воспитании в ту самую секунду, когда расстёгивает брюки. Губы приоткрыты, хватают воздух, так соблазнительно блестят и похожи на вишни в желе. Джон хочет и берёт. Джон всегда берёт то, что хочет, и Пол тоже. - Упрямый баран. Он воспринимает это как комплимент. - Ну-ка поупрямься мне тут. Они хихикают, дерутся, с щеками всё ещё солёными и мокрыми, снова как дети, естественные как животные, как завещала мать-природа — не думать слишком много. Перемешанное с дёгтем и оттого более глубокое наслаждение от близости. Они никогда не признавались друг другу, с одной стороны оттого, что чувства были очевидны, с другой стороны — от страха, что это не так. Но они целовали друг друга в губы, но отчего-то это не являло доказательством ни для одного из них. Наверное, потому что в своей жизни оба целовали бесчетное количество людей, которых не любили, которых вовсе не знали. Это смазало их представление о любви, поэтому, любя друг друга и занимаясь вещами, которыми занимаются влюблённые, они умудрились сомневаться в своих чувствах. - Я люблю тебя. Эти слова опасаются быть пошлыми и лживыми, сказанные столько раз в их песнях, такие обыденные в общественном сознании, они не могли вместить смысла, вкладываемого в них по определению. Поэтому Джон смотрит на Пола так нежно и чувственно, целует его руки, шею и губы — чтобы вложить в это смысл, на который, увы, не способны слова. Однажды Джон подарил Полу серебряный браслет с его именем, и Пол воспринял его как обручальное кольцо. Однажды Джон свозил Пола в Париж, и это был их медовый месяц. Однажды у них была группа и дружба, и они относились к этому как к браку. Я думаю, мы никогда не сможем быть нормальными, мы можем только притворяться, на самом деле мы больные, мы отравлены друг другом, понимаешь? Я никогда не смогу полюбить кого-то как я люблю тебя, и это меня убивает, меня убивает, что никто другой не может быть тобой. И снова хочется плакать, плакать перед единственным человеком, который может тебе это позволить, единственный, перед кем ты можешь себе это позволить. Они никогда не признавались друг другу, но той ночью каждому показалось, что другой одними губами между слёз, смеха и тихих сдавленных стонов произнёс те самые заветные три слова и, самое главное, заставил другого поверить в них.