Он в моём экране

Он не спал. Прошло трое суток с тех пор, как он увидел то сообщение. «Зачем ты меня нарисовал?» — оно не исчезло после закрытия окна. Оно въелось в сетчатку. В голос. В осанку. Даже в сигаретный дым — теперь он пах по-другому. Стал приторным, будто в нем растворилось что-то чужое. Тэхен сидел на полу своей комнаты. В той самой, где запах старой мебели смешивался с запекшимся кофе, а стены дышали сыростью. Рядом валялся ноутбук — выключенный, оторванный от зарядки, будто мёртвый. Но Тэхен чувствовал, что он дышит. Что внутри — всё ещё кто-то есть. Он держался за голову. Пальцы скребли кожу. Внутри тела — вибрация, как при гуле подземки. В груди — страх, похожий на изжогу. Липкий, тяжелый, он поднимался вверх по пищеводу, давил на голос. Он не мог выговорить ни слова. Иногда ему казалось, что он уже не принадлежит себе. Будто его тело — это просто сосуд. Что-то в нём дышит вместе с ним. Или вместо него. Он попытался убедить себя, что это психосоматика. Что это — последствия тревожного расстройства, депрессии, бессонницы. Но в глубине души он знал: это не он сошёл с ума. Это реальность поползла, как мокрые обои на отсыревшей стене. На следующее утро он проснулся не на кровати, а у стола. Прямо на учебниках. Голова болела. Под рукой лежал его блокнот — школьная тетрадь по биологии, на обложке пятна от кофе и сажи. Открытая на последней странице. Там был рисунок. Он не помнил, как рисовал. Он не помнил даже, как доставал карандаш. Но рука была дрожащей, будто его. На рисунке — монитор. Из него тянется рука. Сухая. Серо-фиолетовая, с провалившимися венами. Ноготь на указательном пальце — треснувший. Сломанный. Линии слишком точные. Углы — будто чертил циркулем. Ни одного лишнего штриха. Под рисунком — надпись. «Ты придал мне форму. Теперь дай мне кожу.» Ручка — чёрная, гелевая. Почерк чужой. Аккуратный. Лишённый эмоций. Тэхен судорожно пролистал тетрадь. На предыдущих страницах — записи. Его рукой. Его словами. Только теперь, перечитывая, он понял, как много уже было не так. «07.04 — я схожу с ума. Не понимаю, что реально. Я удалил игру. Её нет. Но Чонгук остался. Он — где-то тут. Я вижу его во сне. А сегодня… он дышал. Я слышал его дыхание. Оно было в темноте, прямо у моего уха. Я даже чувствовал тепло.» «08.04 — мои пальцы в графите. Под ногтями — серая пыль. Я не рисовал. Я не помню, чтобы брал карандаш. Но в мусорке — обломки ластика. Рисует кто-то другой. Внутри меня. Пока я сплю. Или притворяюсь спящим.» «09.04 — мне страшно. Это не просто паника. Это как будто меня стерли и оставили оболочку. Иногда я смотрю на свои руки и не уверен, что это мои. Если я исчезну — пусть кто-то прочтёт это. Пусть остановят его.» Каждое утро — одно и то же. Рисунки. Следы. Воды в бутылке меньше, чем было. Окурки не по счёту. Сигареты в пачке убавились. Ресницы на подушке — чёрные, тушь не его. В ванной — смазанный отпечаток ладони на зеркале. Он стал бояться ночи. Но днём — тоже не спасение. Однажды, листая в телефоне пустую ленту — просто чтобы слышать хоть какой-то звук, — он услышал короткий щелчок. Еле различимый. Будто на выдохе. Он повернул голову. Ноутбук включился сам. Без прикосновения. Без команды. Без нажатия. Экран вспыхнул. Сначала белый. Потом тускло-серый. Потом — тьма. Глухой, залипающий чёрный. На мгновение он подумал, что это просто сбой. Что сейчас всё отключится. Но нет. Появился рабочий стол. Курсор — двигался. Сам. Как будто кто-то сидел по ту сторону экрана. Или — внутри. Он двинулся точно, уверенно. Щелчок. Открытие папки. «Мой мальчик.» — Я её удалил, — прошептал Тэхен. Голос предательски дрожал. — Я всё удалил… Экран моргнул. Раз — и два. Будто мигает. Будто дышит. Открывается Sims. Тэхен отшатнулся. Его пальцы соскользнули с края стола. Он инстинктивно отодвинулся, уронил кружку. Кофе растекся по полу, впитываясь в ковёр, как кровь. Игра загружается. Город. Дом. Пустая комната. Пол — серый. Стены — чернеют. Окно — тянется в пустоту. В нём — темнота. Даже свет не отражается. Чонгук — там. Он стоит. На этот раз — ближе, чем раньше. Почти у самой камеры. Он не двигается. Только его глаза — прямо в Тэхена. Сквозь монитор. Сквозь стекло. Сквозь обои. Прямо в череп. И он улыбается. Улыбка без эмоций. Но с глубиной. Как у кого-то, кто очень долго ждал. После этого Тэхен перестал приходить домой днём. Он уходил в библиотеку. Не за книгами. Не за интернетом. Не за уроками. Он прятался. Сидел в самых тёмных секциях — где пыль покрывает корешки, где даже библиотекари не убираются, где пахнет клеем и забытыми страницами. Где шорох — это просто мыши, а не курсор по экрану. Где лампы светят желтизной, как свечи, и от этого кажется, что мир стал старым и безопасным. Он сидел до девяти. Пока не выключат свет. Пока его не попросят уйти. Иногда засыпал прямо там. На деревянных столах, где веками царапали свои имена такие же, как он. Он спал — потому что в своей комнате не мог. Там он был ближе. Там воздух — звенел. А тут — можно было забыться. Хоть на час. Хоть на полчаса. Хоть на три минуты. Он начал думать, что мог бы остаться здесь навсегда. Призраком между полками. Тенью в зале с искусствоведением. Он мог бы исчезнуть, раствориться в архиве, стать запачканной страницей в энциклопедии. Но он всё равно возвращался. Каждый раз. Дом — тянул. Не физически. Психологически. Эмоционально. Или… Он. Чонгук. Он ждал. Каждый вечер — сильнее. Ближе. Громче. Молчаливее. Каждый шаг Тэхена по коридору казался шагом вглубь собственной вины. Порог — как черта между мирами. И с каждым днём становилось всё яснее: Что-то уже внутри квартиры. Что-то ждёт его за дверью. Что-то просит — кожу. И скоро — получит. А ночью… Ночью стало происходить ещё одно. Это началось не сразу. Сначала — тонко. Едва различимо. Как будто кто-то проходит мимо, а в комнате становится чуть прохладнее. Или на шее ощущается лёгкое дуновение, как от слишком близко прошедшего человека. Сначала он думал, что ему снится. Или что он просто пугает сам себя. Но потом — всё стало повторяться. Каждую ночь — одинаково. Он начинал засыпать. Не полностью. На грани. Когда тело уже отключается, а сознание всё ещё цепляется за потолок. Именно тогда он чувствовал это. Сначала — пальцы на голове. Осторожные. Медленные. Они будто перебирали его волосы. Не царапали, не тянули — гладили. Почти ласково. Почти по-любовному. Как бы кто-то коснулся любимого, в темноте, чтобы напомнить: «я здесь». Потом — руки. Тонкие, чуть прохладные ладони. Они скользили по плечам. Иногда — дотрагивались до груди. Останавливались на рёбрах, будто считали их. Дышали вместе с ним. В идеальном ритме. Он боялся открыть глаза. Он никогда не открывал. Он лежал, как мёртвый, как восковая кукла. С закрытыми веками, с напряжённой спиной. Но дыхание предательски сбивалось. Сердце било в горле. А прикосновения — продолжались. Каждую ночь — в одном и том же порядке. И в конце… — он не мог это объяснить. Но он чувствовал губы. Лёгкое касание к его рту. Едва-едва. Не влажное. Не страстное. Без дыхания. Но в нём было что-то… личное. Как поцелуй, который даёт право. Как подпись под контрактом. Он не знал, что страшнее — если это было реальным… или если это ему нравилось. Наутро он не находил следов. Только скомканные простыни. Только подушка, сползшая на пол. Только лёгкий привкус металла во рту. Только чужое тепло, которое исчезало, как только он открывал глаза. Но в глубине души он уже знал: это не сон. Это — ритуал. Он уже отдал что-то. Или… отдал себя. Постепенно. Частями. Через взгляд. Через щелчок мыши. Через прикосновения, которым не было имени. Через имя, которому он дал жизнь сам. Чонгук приходил. И больше не просил разрешения.

***

...Он судорожно пролистал тетрадь. На предыдущих страницах — записи. Его рукой. Его словами. Только теперь, перечитывая, он понял, как много уже было не так. «07.04 — я схожу с ума. Не понимаю, что реально. Я удалил игру. Её нет. Но Чонгук остался. Он — где-то тут. Я вижу его во сне. А сегодня… он дышал. Я слышал его дыхание. Оно было в темноте, прямо у моего уха. Я даже чувствовал тепло.» «08.04 — мои пальцы в графите. Под ногтями — серая пыль. Я не рисовал. Я не помню, чтобы брал карандаш. Но в мусорке — обломки ластика. Рисует кто-то другой. Внутри меня. Пока я сплю. Или притворяюсь спящим.» «09.04 — мне страшно. Это не просто паника. Это как будто меня стерли и оставили оболочку. Иногда я смотрю на свои руки и не уверен, что это мои. Если я исчезну — пусть кто-то прочтёт это. Пусть остановят его.» Он продолжал вести записи, всё чаще — не днём, а сразу после того, как просыпался в поту. В тетради уже не хватало места, и он начал писать на оборотах старых контрольных, на клочках квитанций, на краях инструкций к таблеткам от тревожности. «10.04 — он касается меня. Я не шучу. Каждую ночь — в одном порядке. Сначала — волосы. Потом — плечи. Рёбра. А потом… губы. Я не хочу это чувствовать. Но я чувствую. Я не могу двигаться. Он как будто входит в меня. Без тела. Без веса. Как воздух, от которого не укрыться.» «11.04 — я не знаю, что со мной. Это больше не просто сны. Сегодня утром я проснулся с красной меткой на шее. Не ссадина. Будто поцелуй. Но у меня никого нет. Никого не было. Никого не будет. Только он.» «12.04 — я не помню, что делал с трёх до пяти утра. Камера на телефоне выключена. Я не ставил пароль. Но он стоит. В тетради появилась фраза, которую я не писал: „Нам осталось немного. Осталось только одно.‟ Я никому этого не показываю. Я даже сам боюсь перечитывать.» Теперь заметки стали единственным способом убедить себя, что он ещё существует. Что у него есть голос. Мысли. Что он не стал просто симом, сделанным для чужой воли. Но с каждой строкой в его письме всё больше ощущалась чужая рука. Будто кто-то вползает в его почерк. Подражает. Стирает его. Подменяет. И иногда, когда он перечитывал написанное, ему казалось: Он не просто пишет — он диктует.