Истории любви.

Дружба может быть разной, многогранной, и в каждой грани можно найти часть себя или друга. Моя дружба с ним началась с самого горшка — мы делили всё: от игрушек до первой сигареты. Детский сад, школа, выпускной, вуз — каждый важный этап мы были друг у друга. Миша всегда был и, думаю, останется самым ярким человеком в моей жизни. Его жизнерадостность вдохновляла не только меня — к нему тянулись. Многим хотелось коснуться притягательного солнца, но, как и в реальности, солнце обжигает, если злоупотреблять его вниманием, и Миша был именно таким. Его эмоциональность пугала людей, детские капризы не ушли, а переросли во взрослую несдержанность, я бы даже сказал — некую агрессивность. Когда всё шло не по его плану, Михаил пытался разнести не только свою жизнь, но и окружающих: он срывался на всех, ввязывался в драки или специально провоцировал конфликты, чтобы выплеснуть свои эмоции. А после, когда отходил от пелены своей эмоциональности, впадал в состояние отчаяния. Я видел когда он пытался уйти в себя, закрыться ото всех и быть почти незаметным. И в такие моменты он не подпускал к себе никого, кроме меня, что до сих пор вызывает у меня чувство, будто я был для него особенным человеком. Когда Миша хандрил, я брал его в охапку, и мы уезжали в деревню к бабушке, отдыхали от городского шума, заряжаясь энергией на новые свершения. Казалось бы, как такой ярчайший человек мог дружить с таким эмоционально отстранённым, я бы даже сказал — холодным человеком, как я? Мне бы тоже хотелось получить ответ на этот вопрос, но я его не знал. Мы вроде как дополняли друг друга. Он нёсся с бешеной скоростью по жизни, а я его тормозил на поворотах, и когда я впадал в меланхолию, он вытягивал меня к жизни. Мы совместили несовместимое: Миша стал направлять свою нескончаемую энергию в спорт, а именно в футбол — мог носиться весь день, а я на скамейке запасных вырисовывал графики и формулы домашних заданий. Также мы ходили на плавание или засиживались в библиотеке до позднего времени. Нам никогда не было скучно — мы просто наслаждались компанией друг друга. Помимо Миши, у меня ещё были друзья, но я бы назвал это выгодным вложением в будущее. Звучит грубо, согласен, но так меня воспитал отец: я обязан из всего извлекать пользу, общаться там, где есть перспектива на будущее, промолчать на колкое замечание в свою пользу. И каждый «полезный вклад» так людей называл мой отец — в будущем принесёт тебе пользу. Но Миша никогда не относился к тем, с кем выгодно общаться. Для меня Миша просто был родственной душой, с кем мне не нужно носить маску строгости, к которой меня приучали с самого детства. Мои родители владеют сетью недвижимости по всей стране — это семейный бизнес, передающийся из поколения в поколение. После окончания вуза я обязан взять бразды правления и стать официальным лицом этого бизнеса. Нравится ли мне эта затея? Честно, я не смогу вам ответить на этот вопрос. Это так же для меня естественно, как и дышать. Как только я научился говорить и понимать речь, в меня вдалбливали то, что мои мама и папа делают это для меня. У меня даже до сих пор в комнате стоит «доска жизни» — в ней расписано ежедневно, что я должен был делать, с кем дружить, на какие секции ходить, какие предметы сдавать, чтобы быть там, где я сейчас. — Сынок, я надеюсь, ты понимаешь всю важность нашей миссии? Всё это для тебя. Мы вкладываем в тебя время, деньги, и ты — опора и надежда нашей семьи. Ты самый дорогой вклад. Это была поздравительная речь моего отца на моё восемнадцатилетие и протянутая доверенность на моё имя, где я официально вхожу в компанию. Именно в тот момент я всё-таки осознал, что не имею права подвести родителей. Я единственный ребёнок в семье, и я должен стараться быть лучшим во всём. Как бы выбор без выбора, но признаюсь вам честно — для меня это успокоение. Родители сделали за меня выбор, направили меня в лучший вуз страны, и после окончания у меня будет престижная работа, огромное влияние, и будущее моих ещё не рождённых детей уже безбедное. Мне казалось, что это именно то, что мне нужно. Но, как оказалось, я должен был сделать выбор, потому что в таких хороших сделках, как говорил мой отец, может спрятаться свинья. И моя тоже спряталась: я обязан жениться на девушке, которую никогда не знал, и сделать трёх наследников. Вроде кажется — ничего в этом нет. Женись, сделай себе наследников, выполни долг и живи припеваючи. Но я был влюблён и уже очень долгое время в человека, в которого я не должен был любить — ни законом, ни правилами общества. Ни даже в «доске жизни» не было того, что я полюблю своего лучшего друга. Это случилось в седьмом классе. Я тогда начал осознавать свою любовь к Михаилу — она была не просто дружеская, она была иного рода. То чувство, когда ты смотришь на человека, и тебе хочется петь о любви к жизни; когда рядом с ним твоё тело покрывается мурашками; когда достаточно одного взгляда от него, чтобы понять: ты готов сделать для него всё, что он попросит. Даже если он добровольно даст тебе заряженный пистолет и скажет: «Стреляй в голову» — ты это сделаешь просто потому, что любишь его всем сердцем и душой. Но я не был глупым подростком и понимал природу своих чувств. Я никогда бы не полез к нему с подобными признаниями. Мы живём в реальном мире, а не в романтическом фильме, и даже для четырнадцати лет мне хватило мозгов понять те последствия, что будут, если я признаюсь. Это не светлое, окрыляющее чувство — это ответственность за наше общее будущее. Моя любовь запрещена не только условностями моей семьи — это неприятие общества, уголовная ответственность, отказ родителей и общества, поставленный крест на будущей карьере. И именно это позволило мне задавить свою бушующую любовь — осознание будущих последствий. И если у меня возможен шанс избежать половины проблем из-за денег моих родителей, то у Михаила нет и шанса — он из простой семьи. Конечно, я бы положил на кон свою жизнь, чтобы оградить его от возможных последствий, но не стоит забывать, чудес не бывает. С каждым годом хранить свой секрет у меня выходило лучше — тотальный контроль над своими эмоциями я выдавал только то, что устраивало окружающих. Физически ничего не менялось — я всё так же был тем, кто я есть. Единственное — я не позволял себе даже находиться рядом с другом, когда он мог быть обнажённым, или просто сидеть слишком близко. Не из-за того, что я мог что-то сделать — нет, конечно, я адекватный и вменяемый человек, — просто мне казалось, что я плохой друг, если позволяю себе задерживать взгляд там, где не должен, или думать о том, о чём не могу. Я расценивал это как предательство, поэтому был осторожен в своих проявлениях. И иногда мне было сложно. Помню момент, когда не мог контролировать свой взгляд, своё дыхание. Это случилось на вечеринке друзей — все были подпитые, и весёлая атмосфера была слишком расслабляющая. Миша, как и всегда, был в центре внимания. Не помню, как это произошло, но в какой-то момент я наблюдал картину, от которой мне хочется вырвать глупое сердце. На коленях Миши сидела девушка, и под гул и свисты друзей они страстно целовались. И я не мог отвести взгляда от них, а Миша, думаю, почувствовал, как я наблюдаю, и смотрел своими невероятными чёрными глазами прямо на меня, продолжая углублять поцелуй, не сводя взгляда. Смотреть за этим было физически больно — озноб бил так, словно я вышел на улицу голышом. Но я обязан был сделать вид, как я счастлив за друга. Я буквально заставил себя натянуть улыбку через комок, мешающий дышать. Сейчас же мне двадцать один год. Никто так и не узнал мой секрет. Любовь к Мише превратилась в щемящую тоску в области груди, которую можно было вполне игнорировать. Я стал многое игнорировать: я не акцентирую внимание на душевные терзания, не обращаю внимание на тех девушек, число которых росло с каждым годом в спальне Михаила. Я полностью ушёл в учёбу. План родителей был ориентиром не увязнуть в пучине эмоций и я считал, что это я управляю эмоциями, а не они мной. И есть важные даты в моей жизни, когда я позволял себе чувствовать. 12 сентября этого года. — Твоё самолюбие не пострадает, если выслушаешь меня. Мой голос был низкий, приглушённо-резкий, сквозь стиснутые зубы я сдерживал свою злость. Спина слишком прямая для будничного разговора. В его комнате я не был восемь месяцев, и в ней не было изменений — всё то же: минимализм в деталях, сумка, брошенная около тумбы, ноутбук, горящий в темноте комнаты, а на заставке — наше общее фото, что было странно, учитывая нашу последнюю встречу. Всю эту картину портили только разбросанные вещи и пустые бутылки. Миша спал, когда я вошёл в комнату. И мне пришлось пнуть одну из его бутылок, чтобы привлечь его внимание к себе. Лязгание бутылки заставило пошевелиться «гнездо», в котором он прятался. Из-под одеяла торчали завитки пшеничных, взлохмаченных волос, а после появился и взгляд — чёрной бездны, утягивающий в самые закрытые части моей души. — Твои запои отвратительно сказываются на твоём обучении. Если в течение месяца ты не прекратишь это, я клянусь, вызову сюда твою мать, чтобы она забрала тебя. Мой монолог он не прервал, лишь поднял на меня из-под нахмуренных бровей свой взгляд. И рассматривал меня, и на лице явно было больше слов, чем он мог мне сказать. — Ты меня понял? Его лёгкий кивок стал мне ответом, и я удалился из его комнаты. В мои планы не было входить к нему и просить одуматься. Какой бы ни была моя любовь к нему, я не мог игнорировать того, что он мне озвучил. Но и наблюдать за его падением в пропасть я просто не мог. Миша ровно шесть месяцев не выходил из алкогольного запоя: он бросил спорт, перестал ходить на пары и был на грани отчисления. Перестал посещать вуз вообще — словно его природная вспышка погасла. И я боялся самого страшного: что этот дурак может сесть на иглу в поисках приключений со своими новыми приятелями. Ещё он стал агрессивен — это была не та временная злость, когда он уставал, а самая настоящая, разрушающая его. Всегда угрюмый, будто он ненавидел весь мир и хотел причинить боль каждому, что он с превеликим удовольствием и делал. Ввязывался в постоянные драки, непонятные потасовки — за полгода на него было написано два заявления, и ещё одно — и его бы посадили, но я попросил отца замять это дело. Смотреть на него было мучительно — он разрушал себя своими же руками, будто искал погибель, и это пугало меня до коликов в пальцах. Последней каплей стало, когда он сел за руль пьяным и попал в аварию. Всё обошлось, никто не пострадал, и тогда я решил навестить бывшего друга. 25 февраля этого года - я запретил себе любые взаимодействия с Мишей, затолкнул свою любовь, преданность к нему так глубоко, что казалось — ничего и нет. Футбол с ним всегда был интересным, но не всегда у меня было время быть с ним на поле, и в такие моменты я шёл с пар с завтраком для Миши. В тот день я был счастлив больше обычного — ведь мне удалось закрыть все экзамены раньше и купить билеты на море для себя и Миши. У него должен был быть день рождения через месяц. Ведь Миша в мой день всегда старался дарить хорошие подарки — однажды он потащил меня на аттракцион, фотография с того дня я храню до сих пор в паспорте. — Привет, чемпион, вот твой завтрак. Как тренировка? Думаю, моё хорошее настроение было почти ощутимо. Казалось, день был особенно ярким, поле футбольное — зеленее обычного, и солнце почти слепило. Воздух был пропитан цветением, мне хотелось обнять весь мир, и со счастливой улыбкой я протянул ему пакет с едой. — Я занят. Его грубость резанула по ушам. С грубой силой он выхватил пакет из моих рук и начал в спешке собираться, даже не взглянув на меня. Движения резкие, грубые, словно он хотел, чтобы я поскорее ушёл. Что было не так — я не понимал. Но атмосфера накалялась, и только сейчас я обратил внимание, какой он напряжённый. — Я тебя чем-то обидел? — предположил я. Из-за резкости движений я отшатнулся. Миша смотрел на меня таким ненавидящим взглядом — мне показалось, что я не просто спросил, а оскорбил его лично. Его пшеничные волосы — разлохмаченные в разные стороны, в глазах — огонь, и самое странное — его стойка. Обычно он так делал, когда собирался в драку. — Я не понимаю тебя, Миш, ты можешь нормально объяснить, что не так? Пристально разглядывая его, я пытался понять, что он скрывает. Он же упрямый баран и никогда не признаётся сам — мне всегда нужно было тянуть из него информацию. Миша казался открытым и ярким, но на самом деле был закрытым. Но он никогда не закрывался от меня — мне он позволял быть в его личном пространстве. — Я не хочу, чтобы ты приходил сюда или вообще подходил ко мне. — Чего? Я аж отшатнулся. Он что, понял про меня? Этого не может быть… Я ни разу не позволил себе лишнего за все годы общения, всегда следил, что я говорю и кому. Никто не знал о моих чувствах. И я отлично контролирую свои эмоции — этому меня обучали с самого детства. Даже моя мать не всегда знала, когда я вру, а когда нет. Он точно не мог бы раскусить меня. — Миш, я тебя обидел чем-то? Снова повторил свой вопрос. Он точно не мог понять. Я же знаю — он бы тогда ударил меня, может быть, или… не знаю, накричал на меня, или унизил бы как-то. Обрывать общение вот так было не в его стиле. — У меня новая компания, и они косо смотрят, когда я с тобой. Мне важно влиться в эту компанию, поэтому мой выбор очевиден. Кажется, моё лицо сейчас можно было бы описать как «шок в шоке». Это прикол, какой-то? С каких пор его общение стало помехой нашей с ним дружбе? Ни разу в жизни он не разделял меня и других — возможно, у меня было чуть привилегий, так как мы дружили близко. — Ты с ума сошёл? Я правда не знал, что ещё сказать. Это самое абсурдное, что я слышал за свою жизнь, а слышал я столько бреда, что не описать. — Ты тупой? Повторяю: отвали от меня, у меня другая компания. Я Н-Е Х-О-Ч-У С Т-О-Б-О-Й О-Б-Щ-А-Т-Ь-С-Я! Его крик был таким оглушающим. Дрожь в руках — будто он сдерживает гнев, резкий вздох после — будто выдохнул яд. Я смотрел на него и не понимал: он правда так считает или разыгрывает меня. Трясти начинало уже — злость, обида, отчаяние — всё поднималось во мне и начинало закипать. Я не выдержал и крикнул: — Это ты тупой! Ты вообще слышишь себя?! Я сам не понял, как всё случилось — как в замедленном моменте я кинулся на Мишу с кулаками и со всей силы ударил его в челюсть. Я хотел выбить эту дурость из него! Я не знал, что делать — он же буквально бросает меня! Страх — очень много страха! Я не мог его контролировать! Я ничего не мог контролировать! Эмоций было так много, что топили меня — я не мог разобрать, что я ощущаю, перед глазами всё плыло. Миша вытер лицо после моего удара, и, не успев ничего понять, как в глазах потемнело, и я упал на траву футбольного поля. В глазах рябило. Во рту было мокро — очень мокро, вкус металла заполнил всё. Похоже, он порвал мне губу — не разбил, а порвал. Звон в ушах. Он кинул в меня свою футболку — видимо, остановить кровь. — Оставь меня по-хорошему, иначе я тебя покалечу. Это было последнее, что я слышал от него.

****

Возвращаясь из воспоминаний о прошлом, я понимаю: мне стоило его отпустить, не нужно было ввязываться в драку. Наши силы никогда не были равны. Миша всегда был сильнее и выносливее меня, но его гнев никогда не был направлен в мою сторону. За всё время общения он никогда не делал мне больно — да, мы спорили и не сходились во мнениях, но драк никогда. И возможно, из-за отсутствия страха перед ним я напал на него. Я привык анализировать себя и свои поступки, но что было именно в тот день у меня нет объяснения. Всё, что я могу сказать — я испугался, что единственный в моей жизни свет меркнет, и это словно ты теряешь все ориентиры, и как дальше — ты просто не понимаешь. Но всё же Миша погас после нашей ссоры — он превратился в блёклую обёртку. Я долго игнорировал его изменения, но после аварии я не мог больше молчать и наведывался к нему. После драки мне зашили губу — теперь кривой шрам рассекал моё лицо, делая меня похожим на Франкенштейна. Даже несмотря на то, что он отказался от меня, и то, что оставил на моём лице, я не разлюбил его. Эта часть меня навсегда будет жить во мне — не проходящая боль в области груди. Так иронично — получить от первой любви свой первый шрам, а не первый поцелуй.

****

Леонид, хоть и был из обеспеченной семьи, но старался не акцентировать на этом внимание. Он жил в том же общежитии, что и другие, за исключением того, что на своём этаже он был один. Возвращаясь с вечерних пар, Леонид не сразу заметил, что в темноте коридора, возле его двери, на столе сидел сгорбленный силуэт. — Лео… Его голос был тихим и таким хрупким, почти детским. Это был Михаил — человек, чьё имя Леонид предпочёл бы забыть и не забывать никогда. — Прошу… только не уходи. Я не трону тебя, обещаю… Миша смотрел на него. И в этой тишине, под далёкий гул уличного шума, казалось, время остановилось. Голос — сдавленный, будто каждое слово давит ему на грудь. Миша зажмурился, будто пытаясь спрятаться от собственных слов. Его пальцы судорожно вцепились в край стола, костяшки побелели. Лео подошёл ближе, но не двигался. Стоял, как статуя — ровный, холодный и бесстрастный. В его глазах мелькнуло что-то острое. — Говори. Говорил Леонид ровно, лишая свои слова любых эмоций. В этой ровности была тонкая, как лезвие, горечь. — Я узнал, что после сдачи экзаменов ты уезжаешь из города. Это так? Лео фыркнул. Какая ему разница, что собирался делать Леонид? Миша уже давно не часть его жизни. Это такой странный вопрос — одновременно заставляющий замереть сердце и ударить Мишу снова. — Какая тебе разница? Не вижу причин объясняться перед тобой. И насколько ты сам дал мне понять — не желаешь меня видеть. Ухмылка Леонида была лёгкой, почти насмешливой, но в ней не было веселья. Только скорбь. Он давно принял факт того, что в его жизни больше нет Миши, нет его света, что согревал, иногда даже оттаивал его ледяное сердце. Изначально любовь не входила в планы — сам Миша не входил в его планы. Отец Лео никогда не препятствовал этой странной дружбе, лишь однажды сказав: Не подпускай к себе людей, от кого нельзя получить выгоду. И Лео его не послушал. Все эти наставления казались абсурдными — зачем искать выгоду во всех. Лео был искренен с другом, и Миша отвечал тем же. Но, смотря на то, к чему привело пренебрежение этим правилом, сейчас Лео не считает правила отца абсурдными — он считал их правильными. Миша вздрогнул. Его голос сорвался, стал сиплым, надтреснутым: — За то, что я сделал… — махнув головой в сторону шрама Миша продолжал тяжело дышать, голос его дрожал, слова цеплялись друг за друга: — Мне нет прощения. Я понимаю, что ты меня ненавидишь и, возможно, презираешь. И это правильно. Борьба. В его тоне, в его сжатых кулаках, в том, как он закусил губу — яростная, отчаянная борьба с чем-то, что он не мог выпустить. Ненавидеть его? Лео был бы счастлив ненавидеть Мишу, сделать из него ужасного и плохого друга. Но глупое тело тянулось к его теплу, к свету — хотелось разорваться на молекулы от этих дурацких чувств. Как Лео может ненавидеть человека, даже после того как тот ударил его и оттолкнул он не смог остаться в стороне, когда Миша начал спиваться. Какое может быть презрение, когда все эти восемь месяцев Леонид смотрел, с кем тот общается, чтобы предотвратить опасность для Михаила. Леонид поимённо знал всех новых друзей Миши и проверял, чтобы те не втянули его в новые авантюры. Рука Леонида осторожно, на пробу, потянулась в сторону Миши. Он не дотронулся и остановился в сантиметре от него. Но Миша рванулся вперёд и схватил его пальцы, Лео переплетая их со своими. Дрожь. Она шла откуда-то из глубины, волнами, неконтролируемая. Их руки — слишком тёплые, слишком крепко сцепленные и слишком… Слишком всё. Их пальцы были переплетены крепко, почти болезненно. Миша сжимал их так, будто боялся, что Лео вырвется или исчезнет, растворится в темноте. Его ладонь — горячая, чуть влажная от нервного пота, а пальцы дрожат мелко, почти незаметно. Михаил всё так же сгорблен, плечи напряжены, словно он несёт на себе невидимую тяжесть. Голос тихий, сдавленный, будто каждое слово даётся ему с трудом: — Я не знаю, как это описать… и не знаю, имею ли право. После всего… Он задыхается, почти пыхтит, губы слегка подрагивают. Говорить для него — как вытаскивать из себя осколки. Лео не торопил. Не перебивал. Просто стоит. Но делает шаг ближе. Теперь он между ног Миши. Михаил пользуется моментом и вцепляется в него ещё сильнее — длинные ноги смыкаются за Лёней, не пуская его никуда. Они дышат. Часто. Неровно. Лёня чувствует это дыхание на своей коже — тёплое, прерывистое. Он всё контролирует. Но контроль даёт трещину. Где-то глубоко внутри бурлит, кипит, рвётся наружу. Но он не выпускает. Запихивает обратно. Миша жмурится, морщит лоб, сжимает зубы — ему больно, стыдно, страшно. Но он продолжает: — Это всё неправильно. Вообще всё. Я… Я не могу… Задыхается. Пыхтит. Слова лезут через силу. Леонид не двигается. Но его зелёные глаза — такие глубокие и невыносимо честные — говорят больше, чем он сам когда-либо осмелился бы. Лео видел, как Миша борется с собой — губы дрожат, веки подрагивают, пальцы впиваются в его одежду, будто ища опору. — Ты можешь мне рассказать. Я выслушаю. — тихий шёпот Лео. Миша вздрогнул, напрягся, глаза вспыхнули — но не от злости, а от стыда. Уши пылали, щёки горели, дыхание сбилось в неровный, прерывистый ритм. — Это всё стыдно… — прошептал он, голос сорвался, стал хриплым, почти беззвучным. — Это грех… Моя мать… она ненавидит таких… Боже, я не знал, что способен на все эти эмоции. Они разрушают меня. Миша задыхался, хрипел, грудь вздымалась слишком часто — паника подступала, сжимая горло. Из его глаз лились горячие слёзы отчаяния. Лео сделал шаг и притянул Мишу к себе. Обнял. Одна рука на затылке, другая медленно, успокаивающе гладила по спине, как когда-то в детстве, когда Миша заходился в истерике из-за двойки или ссоры с одноклассниками. Или когда Мише было сложно признаться в чём-то — он всегда был слишком эмоциональным, и эмоции управляли Михаилом, вели его по жизни. Отсюда и всё это поведение. — Дыши… — тихо сказал Лео, губы почти касались его виска. Миша вцепился в него, обвил ногами, прижался лбом к плечу — будто боялся, что если отпустит, Лёня исчезнет. Он слушался. Глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Дрожь постепенно стихала, но руки не разжались. — Я бы хотел, чтобы этого не было… чтобы я не чувствовал всё, что чувствую. — шептал Миша, губы почти не двигались, словно каждое слово обжигало. — Я думал, мне нужно больше времени проводить с девушками, поменять компанию. Сделать всё что угодно, но не быть рядом с тобой. Я был уверен, что это ты виноват в том, что я чувствую к тебе. Его голос срывался, дыхание снова участилось, но теперь он не отталкивал Лео, а жался ближе, как будто только здесь, в этих объятиях, он мог дышать. И когда Миша дышал уже ровнее, Леонид разжал объятия. Он не отпустил — ноги Миши остались сцепленными за его спиной, будто даже сейчас, когда слова уже лились свободнее, тело отказывалось терять контакт. Лёня смотрел на него, зелёные глаза чуть прищурены, голос ровный, но в нём едва уловимо дрогнуло что-то: — Ты из-за этого начал пить и вести себя странно? — Да. Голос его окреп, но взгляд упрямо избегал Лёниного лица, уставившись в их сцепленные пальцы. — Я испугался. Я не чувствую отвращение… я испытываю желание. Моё тело… оно реагирует на тебя. Это страшно. Я не знал, что делать. К тебе я не мог прийти, потому что знаю: ты хоть и выделяешь меня среди других, но если я приду к тебе со своими чувствами, ты оттолкнёшь меня. Лёня не дёрнулся, не отпрянул — но внутри что-то резко сжалось, забилось, заставило пальцы чуть сильнее впиться в Мишины плечи. Он контролировал себя. Всегда. Всегда всё контролировал. Но сейчас дыхание стало глубже, веки прикрылись на долю секунды — будто он спрятал что-то, что могло вырваться наружу. Насколько судьба его не любит, что дала ему взаимную любовь, которую он не может принять? Это как надо издеваться над ним, чтобы подарить шанс на тёплые взаимные чувства и при этом не дать и шанса. Миша всё ещё сгорблен, но теперь медленно поднял руку. Глаза наконец встретились с Лёниными — в них был немой вопрос. — Можно? Лёня кивнул. Тихо. Чётко. Дал разрешение. Холодные, длинные пальцы, пахнущие табаком и чем-то ещё, — коснулись шрама. Лёня вздрогнул. Не от боли. От того, как это горячо, как это нужно, как это невозможно. Миша провёл подушечкой пальца по неровной ткани, губы его дрогнули, голос сорвался: — Я конченный придурок… но я не знал, как тебя отвязать. Как сделать, чтобы ты оставил меня. Ты же… своими глазами зелёными… и губами… смотрел на меня и ждал ответов. И я испугался, что ты всё знаешь… и считаешь меня больным. И разозлился, что ты надо мной смеяться будешь. Слеза. Одна. Вторая. Тяжёлая, горячая, предательская — покатилась по щеке и упала на их сцепленные руки. Лео не вытирал её, не прятал — словно даже это было частью признания. Леонид принимал эти слова, позволяя себе такую слабость, как нежные касания к своей коже, тепло чужого тела. Боль уже физическая — ком разрастался, лишая дыхания. — С тобой всё хорошо. Это не болезнь и не грех. Это любовь. И твои чувства взаимны были всегда — по крайней мере, и, думаю, останутся такими навсегда. Лёня не дышал. Его рука, та, что лежала на Мишиной спине, сжалась в кулак — ненадолго, будто он ловил себя на том, что вот-вот сломается. Но не сломался. Не мог. Лёня почувствовал, как Миша напрягся — его ноги ещё сильнее сжались вокруг Лёниной спины, руки впились в его плечи, будто он боялся, что если отпустит — всё исчезнет. — Правда? Голос Миши дрожал, в нём слышалась надежда, но и страх — страх, что Лео передумает, что это лишь мимолётная снисходительность. Лео вздохнул, сжал губы. Начал говорить: — Да, это правда. Я люблю тебя. В его голосе не было нежности — только твёрдость, за которой скрывалось гораздо более сложное. — Но это ничего не меняет. Вообще ничего. Миша напрягся — от былой расслабленности не осталось и следа. Он поднял свои взгляд глаза в зелёные глаза напротив. На лице читались эмоции растерянности и страха. — Что? Как это? Почему ты говоришь так? Что-то надломилось в голосе Миши — будто он не верил во всё. Руки снова вцепились в Леонида с болезненной отчётливостью. — Да, Миша, это правда — ничего не меняет. Я живу с этими чувствами ещё со школы. Мы с тобой никогда не будем вместе. Как бы сильны ни были мои чувства или твои — мы просто не созданы для того, чтобы быть вместе. Пойми, пожалуйста: любовь — это не всегда счастье. И иногда во имя любви мы чем-то должны пожертвовать. — Пожалуйста, заткнись! Ты не можешь этого знать! Я знаю, что твои родители всё решили за тебя, но всегда есть шанс всё исправить, изменить, сделать так, чтобы все были счастливы! Или сбежать и жить счастливо! Понимаешь, любовь на то и любовь, что когда ты любишь — ты готов на всё! Тараторил Михаил, он уже не сдерживался и со всей силы обнял Лео, не отпуская и почти умоляя, шёпотом: — Прошу, давай попробуем… Леонид больше не сдерживал себя — он просто плакал, бесшумно. Из глаз лился водопад нескончаемых слёз — он оплакивал свою боль и любовь одновременно. — Миш. Лео отстранился и продолжил: — Я прошу тебя понять меня и пообещать мне. Что не станешь делать ничего, что может навредить тебе. — Лео, пожалуйста... не закрывайся… — Обещай! — крикнул Лео. — Я обещаю ничего не делать, что может мне навредить. Но я не обещаю, что не буду бороться за свою любовь. — Запомни, что ты обещал мне. И ты дал слово. — Миш, понимаешь… моя любовь к тебе не такая, какую ты себе представляешь. Не такая, какой о ней пишут в книгах или показывают в фильмах. Да, многие готовы во имя любви рушить миры, семьи, будущее — лишь быть с тем, кого они любят. Но пойми: я не такой человек. И во имя своей любви я отпускаю тебя. Я не стану бороться. Я не буду бросать свою семью. Я никогда не пойду против своей семьи. У меня есть обязанности перед семьёй, у меня обязанность перед сотрудниками компании. На мне слишком много ответственности. И помимо семейного бизнеса, я понимаю, что ожидает нас в будущем. Понимаешь, у нас нет шансов вообще. Наше общество не примет наши отношения — это уголовная ответственность. Мы никогда не сможем иметь детей. Мы никогда не сможем зарегистрировать брак. Мы просто не сможем жить, как живут обычные люди. Больно. Я согласен. Эта несправедливость — она меня огорчает. И я не готов бросить вызов жизни во имя любви. Я готов во имя любви дать свободу тебе и себе. Михаил теперь тоже плакал, цепляясь за Лео, как за спасательный круг. Болью в его глазах можно захлебнуться. Это была не паника и не истерика — это было похоже на отчаянное принятие. Михаил знал Леонида всю жизнь и понимал, что это всё правда. И если Лео решил, что у них нет шанса — значит, тот был в этом уверен. Но не может же быть так, чтобы судьба подарила тебе взаимные чувства и не дала шанса быть вместе? Какой тогда смысл в любви? — Если не хочешь бороться за наше будущее — значит, я буду за него бороться. Миша и сам не знал, за что он будет бороться — ведь Леонид давно всё решил. Леонид полюбил его ещё в школе и за всё время не дал даже намёка на то, что чувства Миши могут быть взаимны. — Миш… Договорить Лео не успел. Миша сорвался в желанный поцелуй двоих. В этот поцелуй вложили: Любовь. Страх. Слёзы. Обещание. Мольбу. Отчаяние. Их первый поцелуй — со вкусом горькой реальности, в которую так верил Леонид, и сладкой любви, в которую верил Михаил. История, где один верит, что реальность неизбежна — ведь билет уже куплен, и рейс будет через две недели. И упрямая вера Михаила — сделать всё, лишь бы не отпускать любовь всей своей жизни.

Сможет ли реальность и любовь сосуществовать вместе?