Правила для альф.

В конце урока класс растворился, как всегда: скрипнули парты, защёлкнулись рюкзаки, послышался топот и гомон голосов. Арлекино опустила взгляд в журнал, отмечая дежурные галочки. Но один шаг остался. Точнее — его отсутствие. Фурина не ушла. Она сидела в своём углу у окна, подперев щеку рукой, и с ленивым интересом наблюдала за учительницей. Её портфель был застёгнут, пальто — перекинуто через спинку стула. Но она не двигалась. Арлекино знала — чувствовала — её запах в воздухе. Он усилился. Немного. Достаточно. — У тебя остались вопросы? — не поднимая глаз, спросила она. — Может быть, — лениво. — Хотя нет. Я просто люблю тишину. И вас в ней. Пауза. Тонкая, как натянутая струна. Арлекино подняла глаза. — Ученики не задерживаются после звонка без причины. — А если причина — вы? Фурина встала. Медленно. Нарочито неторопливо. Прошла к столу, на котором лежали учебники. Скользнула пальцем по обложке. Линия движения — выверенная, почти вызывающая. — Я вчера подумала, — произнесла она, не глядя. — А что если вы не холодная? Что если вы просто… копите? Арлекино не ответила. Внутри — всё было как натянутая тетива. Феромоны омеги обволакивали, дразнили. — Или, может, вы вообще не реагируете? — Фурина чуть повернулась, и теперь смотрела прямо. Глаза — темнее, чем вчера. В них было нетерпение. И что-то опасное. — Может, вы вообще не альфа? Арлекино встала. Медленно. Она не дышала. Не позволяла себе дышать глубже. — Я — твой учитель, — произнесла тихо. — И ты выйдешь из этого кабинета. Сейчас. — А если нет? Фурина сделала ещё шаг — ближе. Они были почти впритык. Её запах — свежий, острый, пульсировал. — Может, мне нужно... проверить. Есть ли под этим лицом настоящая альфа. Или только форма. Рука Арлекино дернулась. Она схватила край стола. — Фурина. — Вы же почувствовали меня, — шепнула омега, склонив голову. — Я знаю. Я видела, как ваше дыхание сбилось. Не нужно врать. Вам было бы достаточно просто... взять. Пауза. И в ней — как выстрел. Арлекино шагнула назад. — Вон. Сейчас же. Голос сорвался, хриплый. Но твёрдый. Фурина усмехнулась. Отступила. Словно хищник, которому показали зубы. — Хорошо, — бросила через плечо, застёгивая куртку. — Но, знаете… всё это — не отвращение. Это страх. И вышла, оставив после себя длинный, медленно рассеивающийся след феромонов, словно шлейф духов, разлитых на поле боя.

Красная черта.

День начался как всегда. Дежурные приветствия. Проверка журнала. Чтение с листа. Всё как обычно. Кроме одного. Фурина пришла без капель. Арлекино почувствовала это, едва та вошла в кабинет. Воздух стал другим. Феромоны Фурины — не резкие, не броские. Но живые. Тёплые. Пряные, как горький мёд с лавандой. Человеческие. Слишком. — Доброе утро, — сказала она невинно, проходя мимо стола. На ней был шарф, но запах просачивался из-под воротника. Он тронул Арлекино по внутренней поверхности бедра. Мысленно. Инстинктивно. Опасно. Это предтечка. Она знала. Узнала бы с закрытыми глазами. Фурина заняла своё место и вела себя как всегда — только чуть тише, чуть плавнее. Она не провоцировала. Нет. Она давила. Мягко. Методично. Каждое её движение — вызов. И Арлекино хваталась за холод. За дистанцию. За то, чему училась всю жизнь. Но тело отказывалось слушаться. После звонка, когда класс опустел, она осталась. Конечно. Арлекино знала, что так и будет. — Вы же чувствуете, — произнесла Фурина, подойдя ближе. — Я не делаю ничего против правил. Я не касаюсь вас. Я не прикасаюсь даже взглядом. Но вы чувствуете. Она стояла впритык. Между ними — воздух, пропитанный зноем. Арлекино смотрела прямо перед собой. Не на неё. — Уходи, Фурина. — Почему? — Потому что дальше — не я. Молчание. Фурина выдохнула. Её феромоны усилились. Это уже не был просто аромат — это был зов. Тонкий, почти нечаянный, но настоящий. Арлекино сорвалась. Не полностью. Но на миг. Она схватила Фурину за запястье. Резко. Молча. Омега не отпрянула. Даже не удивилась. — Вот, — прошептала она, глядя в глаза. — Вот она, ваша настоящая реакция. — Альфа. В их взгляде — не поцелуй. В нём — удар. Арлекино оттолкнула её. Грубо. Резко. Не как учитель. Как хищник, напуганный тем, что чуть не поддался. — Проваливай. Сейчас же. — А если я скажу, что вы уже в моей пасти? Ответа не было. Потому что он был правдой. Фурина ушла. Оставив дверь приоткрытой. Оставив свою предтечку в этом воздухе. Оставив Арлекино — стоящей посреди комнаты, с бешено колотящимся сердцем, и лихорадочным телом, которое впервые за много лет умоляло её: «Возьми. Сейчас. Её».

***

Арлекино не пришла в школу. Не прислала задания. Не вышла на связь. Никто не знал, что сказать — только директор коротко пробурчал: «Взяла день за свой счёт». Это было странно. Подозрительно. И Фурина чувствовала — что-то не так. Не из тревоги. Нет. Из запаха, который всё ещё витал в классе. Он не выветрился. Альфа была на грани. И сегодня, похоже, эта грань сорвалась. Фурина долго смотрела на адрес, выписанный однажды из школьной базы — под предлогом «преподавательских контактов». А потом взяла шарф, без капель. Просто — пошла.

***

Квартира на четвёртом этаже. Серый подъезд, тишина в доме. Фурина постучала. Раз. Два. Ответа не было. Но за дверью — дыхание. Глухое, частое. Слишком частое. Она дотронулась до ручки. Дверь — не заперта. — Преподаватель Арлекино? — окликнула она, тихо входя. — Простите, я просто… вы вчера… пропали. Тишина. Тяжёлая. Плотная. Потом — звук. Скрип двери внутри. Арлекино стояла в коридоре, в рубашке нараспашку. Волосы — мокрые. Щёки — раскрасневшиеся. И глаза… не те. Они смотрели сквозь. Сквозь ткань. Сквозь кожу. Прямо в центр тела. — Фурина?.. Голос — хриплый. Ломкий. Как из-под воды. Фурина не ответила сразу. Только выдохнула. Потому что запах ударил в живот. Гон. Чистый, горячий, яростный. Пропитавший стены. Воздух. Арлекино. Всё. — Вы в гоне… — прошептала она. И вдруг всё в ней сжалось. Инстинкт. Природа. Страх? Нет. Дрожь. И… Желание. Арлекино сделала шаг вперёд. — Тебе… нельзя было приходить. — Простите, — выдохнула Фурина. — Я не знала… Альфа дрожала. Пальцы сжимались. — Уходи. Но феромоны Фурины уже поднялись. Ответили. Потянулись. И в тот момент всё сорвалось. Арлекино шагнула резко. Схватила её. Уперлась лбом в шею. Вдохнула, как умирающая. — Ты пахнешь… как спасение, — прошептала. — Как всё, чего я не могла хотеть. — Тогда… возьмите. Последнее слово — уже шёпот. Пульс Фурины бился, как крыло. Но она не дрогнула. Губы Арлекино вжались в её шею, чуть дрожа. — Ты не понимаешь… — Я пришла сама. Без защиты. Без страха. Я знаю, что вы сделаете. Я знаю, кого я выбрала. И Арлекино сорвалась полностью. В следующую секунду всё исчезло: день, школа, долг. Остались только тела, запах, и шёпот между укусами: — Моё. — Да… ваше.

***

Арлекино прижимала Фурину к себе жадно, судорожно, будто боялась, что та исчезнет, как мираж. В ней всё горело. Кожа — раскалённая, сердце — глухой барабан, пах — живое пламя. Фурина отвечала телом, как будто именно этого ждала. Ни страха. Ни дрожи. Только полная отдача. Как будто омега в ней знала: этот гон — не просто инстинкт, а узел выбора. Они рухнули на постель, и Арлекино сорвала с неё шарф, скомкала, отшвырнула. Грудь Фурины вздымалась, под тонкой тканью рубашки — отчётливые линии сосков, чувствительных от феромонного перегрева. — Я... — Арлекино задыхалась, слова резались о губы. — Я не имею права... — Ты не можешь не взять меня, — прошептала Фурина, обвивая её бёдрами. — Я чувствую тебя. Я вся твоя. Контроль рвался на куски. Альфа внутри Арлекино, зверь, которого она столько лет душила, выл — требовал. Она вжалась в Фурину, вжимая бедро меж ног — и та выгнулась, как натянутая струна. Влажность сквозь трусики ударила в нос острым, почти сладким запахом — предтечка перешла в полноценную течку, под её телом, с её прикосновениями. — Чёрт… — выдохнула Арлекино и сдёрнула с Фурины нижнее бельё. Мягко, но быстро — руки уже дрожали. Омега изогнулась, как будто от этого и ждала: оголённая, тёплая, пульсирующая. Арлекино склонилась и вжалась носом в её пах — вдохнула, как умирающая. Это был самый опасный запах, который она знала. Он сводил с ума. Он звал. Он просил. — Возьми меня узлом, — сказала Фурина. Слова — чётко, твёрдо. Не просьба. Выбор. Альфа застонала в ответ. Громко. Глухо. Глубоко. Следующие минуты были — огонь. Арлекино толкнулась в Фурину, грубо, жадно, как будто входила в дом, где ждала вечность. Омега вскрикнула, выгибаясь под ней. Горячо. Тесно. Слишком хорошо. Узел начал формироваться. Фурина задыхалась, хватаясь за простыни. Её бёдра судорожно сжимались. Сцепка происходила медленно, мучительно сладко, — пока тело не застонало от полного вхождения. Арлекино прижалась, навалилась всем телом, удерживая омегу. — Всё, — прошептала. — Теперь ты моя. Фурина целовала её плечо, щёку, глаза. — Я всегда была твоей. Просто ты не видела. И узел заперся. Сцепка накрыла их целиком — жаром, током, инстинктом, ревом крови. Они двигались вместе. Сначала медленно, потом — как в последнем рывке перед падением. Фурина кричала. Арлекино срывалась в гортанные рыки. Это был акт природы, но в нём было всё: страсть, нежность, выбор, отчаяние. И когда тело альфы начало пульсировать, заливая в омегу плоть и запах, когда сцепка достигла пика, Фурина улыбнулась — сквозь слёзы, через боль, в огне. — Ты теперь не убежишь. — Никогда, — прошептала Арлекино, дрожа. — Теперь я в тебе.

Семь дней, чтобы забыть всё.

Они не пришли в школу. Ни в понедельник, ни во вторник, ни в пятницу. Никто не осмелился спрашивать. Никто не знал, что две альфа и омега заперты в квартире, в сшибке феромонов, тел, чувств — и времени, которого будто больше нет. Течка у Фурины шла полновесно. Пульсирующая, влажная, бесстыдная. Тело просило — каждые полчаса, каждый миг. И Арлекино, в гоне, отвечала без остатка. Они не спали. Ели — редко. Говорили — шёпотом, в перерывах между сцепками. Всё было в запахах: солёный, насыщенный, едва терпкий аромат Фурины, словно вызов и мольба одновременно. И жаркий, чуть металлический, с мятной горечью — альфа-гон Арлекино. Он пах как гроза. Фурина лежала под ней, вспотевшая, раскинутая, шея в укусах. От губ до бедра — следы. Она звала без слов: запахом, стоном, бедром, прижатием паха. И Арлекино приходила снова. — Ты бесстыдная, — выдыхала альфа, входя в неё в третий раз за утро. — А ты — моя, — отвечала Фурина, выгибаясь под новым узлом. — Всегда была. Второй день они почти не выходили из постели. Фурина, с горящими щеками, обнимала альфу изнутри — ногами, запахом, пальцами в волосах. Её бедра подрагивали от новых порций семени, плотных, липких, заполняющих глубоко. Узел держался дольше, тело — слабело, но хотело снова. — Я не думала, что ты будешь таким зверем, — хрипела омега, целуя её ключицу. — Я держалась слишком долго. Это всё ты. — Хорошо, — прошептала Фурина. — Не держись больше. Никогда. На третий день она проснулась оттого, что Арлекино ласкала её между ног — не спеша, будто изучала. Словно мир сжался до этих движений. Фурина выгнулась, захныкала, и тут же почувствовала, как в неё медленно входит альфа. Узел был мягче, но дольше. Они сливались уже не ради утоления, а ради близости. Весь день прошёл так: тело к телу, рука к руке, без нужды говорить. Укус на шее Фурины стал ярче. Свежее. Арлекино повторила его — с другой стороны, глубже. Теперь метка была полной. — Теперь все узнают, — прошептала она. — Пусть знают, — ответила Фурина, обнимая её ногами за талию. — Это правда. Я — твоя. На четвёртый день Фурина упала в транс: жар, слёзы, дрожь от перегрева. Арлекино не отходила — облизывала, обмахивала, держала за руку, ласкала узлом до тех пор, пока тело не приняло всё. До последнего стона, до судорожного всхлипа, до абсолютной тишины в сердце. — Я с тобой, — шептала Арлекино. — Всю неделю. Всю жизнь. Только скажи. Пятый день был медленным. Они просто лежали. На груди у альфы — Фурина, с трясущимися ресницами, тёплым дыханием, следами зубов на бёдрах. Они говорили. Уже всерьёз. — Когда всё это закончится, ты останешься? — Я уже осталась, — ответила Арлекино. — Я просто не говорила. Шестой день. Фурина, смеясь, облизывала альфу между сцепками. Арлекино стонала так, будто её ломает заново. Они метили друг друга, страстно, бесстыдно, с такой яростью, будто впереди — конец света. А на седьмой день — они просто уснули вместе. В мокрых простынях. Со скрещёнными пальцами. Со следами феромонов в воздухе. И с пониманием: это было не просто гон. Это была привязка.

***

Класс был полон. Окна раскрыты, солнце слепило, кто-то что-то шептал, кто-то рисовал в тетради. А Арлекино стояла у доски и… читала. Чётко. Холодно. Спокойно. Как всегда. Словно ничего не было. Словно всё осталось за пределами этой комнаты — запах, тепло, узлы, срывы, всхлипы и стоны, как крики изнутри. Словно та неделя — сон. Фурина смотрела на неё из-за парты. На строгую рубашку, идеально собранные волосы. На пальцы, чертящие буквы мелом. Этими же пальцами она ласкала меня, — пульсирующая мысль. Этими губами метила меня на шее. Фурина сжала колени. Внутри всё будто снова нагрелось. Но Арлекино даже не смотрела в её сторону. "Учительница года", — с усмешкой подумала Фурина. Но сердце всё равно билось быстрее. И именно в этот момент — в самую глупую, обыденную минуту — вошёл Невиллет. — Фурина, мне нужно поговорить с тобой. Он всегда говорил вежливо, но в голосе было то самое «старшее братское»: я знаю, что ты натворила, просто дай мне услышать это из твоего рта. Класс притих. Фурина встала, поправила юбку, схватила блокнот и, не глядя ни на Арлекино, ни на кого, вышла за ним. Они остановились у лестницы. — Где ты была всю неделю? — Прямо. Без подготовки. — У подруги, — сказала Фурина. — Какой? — Ты её не знаешь. — Странно. Телефон был выключен. Я приходил домой трижды. Мама сходила с ума. — Я просто… — она опустила глаза, слегка склонив голову, почти по-омежьи. — Я не могла быть дома. Пауза. Невиллет смотрел в её лицо. Он знал её с детства. С первого падения, первого плача, первой истерики. Он почувствовал: что-то произошло. — Ты в порядке? — Да. — Правда? Она на миг прикусила губу. Вспомнила, как её кусали за шею, как пальцы Арлекино сжимали её запястья, как узел пульсировал внутри неё. И сказала: — Я взрослею, брат. Просто… чуть быстрее, чем ты думал. Он смотрел, молчал. Потом вздохнул. — Хорошо. Но если хоть один волос с тебя упадёт — я разнесу весь этот город, ясно? — Мне бы не хотелось, чтобы ты начал с английского кабинета, — усмехнулась она, почти нечаянно. Невиллет прищурился. — Ты уверена, что всё в порядке? Она улыбнулась. Чуть-чуть. Уголком губ. — В полном. Я даже слишком хорошо себя чувствую. Когда она вернулась в класс, Арлекино на мгновение задержала взгляд на ней. На полсекунды. И в этом взгляде — всё: тревога, тоска, сдержанная нежность. Фурина ответила короткой улыбкой. И села. Через минуту Арлекино снова говорила, как будто ничего не было. Но рука, державшая мел, дрожала чуть сильнее, чем в начале урока.