Правила для альф.

Семья Де Фонтейн всегда была собрана. Идеальный утренний чай. Два кубика сахара в фарфоровой чашке. Тканевые салфетки. Ровные разговоры за столом: последние судебные дела, культурные выставки, политические заметки. Без крика. Без лишнего. Без запахов. Невиллет — старший, наследник, альфа с ясным умом и чётким голосом. Сдержанный до костей. Он всегда был защитой. Словом, взглядом, тишиной. Он не приказывал — достаточно было взгляда. Он любил Фурину по-своему: как охраняемую территорию, как ценную книгу, которую никто не имеет права трогать без перчаток. Отец — Этьен, бета. Мужчина чести, уважаемый судья. Строгий, хрупко-белый изнутри, но без трещин. Он не вмешивался, но его слова всегда звучали последними. Он не кричал — не нужно было. Мать — леди Адель, омега. Тонкая, изысканная, почти отстранённая. Пахла розой и стужей. Никогда не повышала голос. Фурина от неё унаследовала подбородок, холодные пальцы и привычку молчать, когда внутри всё горит. Когда Фурина исчезла на неделю, в доме сначала не забеспокоились. Она была независимой, нередко уходила ночевать к подруге или исчезала в библиотеке. Но на третий день Невиллет стал ходить по комнате с телефоном. На пятый — мать тихо спросила: «Может, она влюбилась?» Отец посмотрел на неё как на пустую страницу. — Омеги не уходят из дома без предупреждения, — только и сказал он. И снова углубился в документы. Когда Фурина вернулась, был вечер воскресенья. Дом пах ужином, лавандовым мылом и сушёными книгами. Тишина на втором этаже — привычная, выверенная. И в эту тишину ворвалась она. Дверь хлопнула. Каблуки на мраморном полу. Шарф — до самых глаз. Рубашка — с высоким воротом, тёмная, плотная. Рукав — до запястий, застёгнутый. — Фурина? — раздалось из-за двери гостиной. Мать. — Я... просто подняться. Устала. Всё хорошо. Она пронеслась мимо — почти бегом. В дверь — щёлк. Замок. И только тогда скинула туфли. Опёрлась лбом о дверцу шкафа. Тело болело. Внутри — отголоски. На коже — всё ещё метка. Губы Арлекино — вот здесь, между лопаток. След от зубов — чуть выше груди. А шея... Боже, шея. Она расстегнула рубашку, глядя в зеркало. Метки побелели, но были. Зубцы. Синяки. Царапины. Она провела пальцами — дрожь. А в голове — сцены: как Арлекино шепчет ей на ухо, держит за талию, как за спасательный круг. Как их дыхания сливались. Как они цеплялись друг за друга, как звери. Как... — Фурина? — Невиллет. Он постучал. — Ты точно в порядке? — Да. Просто устала. — Можно войти? — Нет, — почти сдавленно. — Я... я переодеваюсь. Пауза. — Ты пахнешь иначе. Фурина вздрогнула. Пахнет. Она же... старалась. — Я просто пользовалась другим шампунем, — ровно. — Это не он. Это что-то... другое. Он ушёл, не настаивая. Но она знала: он почувствовал. Альфы всегда чувствуют, когда омега помечена. И всё же — она не жалеет. Потому что никто и никогда не смотрел на неё так, как смотрела Арлекино. Не держал за руку с такой яростью. Не шептал: «Ты моя. Я не отдам». Внизу зазвенела посуда. Дом возвращался в свою форму — как будто её неделя исчезла. А в зеркале стояла новая Фурина. С закрытой шеей. С глазами, знающими вкус сцепки. С телом, которое уже не сможет жить по-бетовски.

***

Утро в доме Де Фонтейн было до боли знакомым. Запах свежего хлеба. Стук фарфора. Монотонное бурчание кофемашины. И за столом — три человека. Всё по привычке. Всё по расписанию. Кроме одного. Фурина сидела тише обычного. Её движения стали… медленнее. Аккуратнее. Закрытые. Как будто она больше не растекалась по стулу, не качала ногой, не щёлкала ложкой по чашке. Как будто она теперь не омега-подросток, а что-то большее. Что-то, чему нельзя дотронуться без последствий. Невиллет молчал. Пил чай. Смотрел поверх чашки. Мать — та самая леди Адель с тонкими пальцами и ледяным запястьем — поглаживала ложечку по ободку фарфора, будто рассеянно. Но в её лице что-то изменилось. Отец, как всегда, читал утренние сводки. — Ты не ответила, где была, — мягко напомнил он, не отрываясь от текста. — Мы ведь не запрещаем тебе проводить ночи вне дома. Но неделя — слишком. — У подруги, — ответила Фурина. Голос был ровный. Почти отработанный. — Имя? — — Клэр. — Я не знал, что вы настолько близки, — вмешался Невиллет. Тон у него был чуть спокойнее, чем накануне, но с оттенком «я всё ещё жду правду». — Мы сблизились, — сдержанно сказала Фурина. И отвела взгляд. А мать… она вдруг подняла глаза. И встретилась с её взглядом. Омега чувствует омегу. Особенно — метку на коже. Особенно, когда та ещё свежа. Адель слегка приподняла бровь. — Ты хорошо выглядишь, Фурина. — Спасибо, мама. — Даже… по-женски. Пауза. Тарелка в руке отца застыла на полпути ко рту. Невиллет хмыкнул. Фурина сжала колени. Сердце застучало. — Ты взрослеешь, — сказала Адель почти тихо. — Но я надеюсь, что ты… не дала себя кому попало. — Мама, — жёстко сказал Невиллет. — Это её дело. — Это наше дело, — сказала Адель. — Когда речь идёт о течке. — Я не… — — Я чувствую это. На тебе есть метка. Глаза — острые, цепкие. Фурина опустила голову. — Это был мой выбор, — сказала она. — Не беспокойтесь. Всё прошло под контролем. — Под контролем кого? — выдохнул Невиллет. — Моим. — Он альфа? — Да. Пауза. — Он старше? — Да. Отец положил вилку. — Если он нарушил закон — — Он не нарушал, — чётко произнесла Фурина, впервые — с отчётливым напряжением. — Я пошла к нему сама. В сознании. В контроле. — Значит, ты была в гоне? — тихо, уже без оттенка — Невиллет. Фурина кивнула. Медленно. — И он был рядом. Все семь дней. — Он? — Мать склонила голову. — Или… она? Голос стал почти ласковым. И в этом — холодная проницательность. Пауза. Фурина встретилась с её глазами. Молчание сказало больше любого признания. Адель села чуть ровнее. Невиллет потёр лоб, отстранившись. — Вы ведь даже не знаете, кто она, — произнес он тихо. Фурина улыбнулась. Уголком губ. — Зато я знаю. И этого — более чем достаточно. В этот день завтрак закончился без десерта. Отец ушёл первым. В нём всё ещё не было инстинкта — но был порядок. Мать поднялась, не сказав ни слова — но всё сказала глазами. А Невиллет остался на месте. Долго смотрел в чашку. Он уже начал понимать, кто это.

***

Разговор всё же случился. Не на кухне. Не в прихожей. А в библиотеке, за тяжёлой дверью, между старыми томами и лампой с мягким абажуром. Фурина сидела на подоконнике, закутавшись в длинный кардиган, с кружкой мятного чая. Невиллет стоял у полки, опершись ладонями о край столешницы. Плечи — напряжены. Голос — холоднее, чем следовало. — Фурина, ты не просто омега. Ты — часть семьи, ты носишь имя, у тебя будущее. — Спасибо, что напомнил, — сухо отозвалась она. — Мне казалось, что я всего лишь тело, за которое вы боитесь перед законом. — Это не только про закон. Это про честь. — О, как прекрасно. А честь — это когда течка проходит в одиночестве на каменном полу, или когда тебя держат за руку, даже когда ты воешь от боли? Пауза. Невиллет не ответил. Он смотрел в книги. Или — сквозь них. — Это был её выбор, — добавила она мягче. — И мой тоже. — Она — взрослая. Она должна была удержаться. — Ты говоришь так, будто сам когда-то удержался. Он резко повернулся. В голосе — всплеск: — О чём ты? Фурина допила чай. Поставила чашку. Смотрела на него с прищуром. — А ты разве не мечтал, чтобы Ризли дотронулась до тебя хоть раз не как к другу? Тишина рухнула между ними, как хрустальный бокал на каменный пол. Невиллет чуть выпрямился. — Это другое. — Почему? Потому что ты альфа, а она альфа, и тебе не полагается? Или потому что папа не одобрил бы? Или потому что мама бы больше ничего не сказала, но просто перестала бы называть тебя по имени? Он молчал. — Ты тоже выбрал не того, — сказала она. — Просто в отличие от меня, ты отказался. Невиллет отвёл глаза. Руки сжались в кулаки. — Ты не понимаешь. Это... — Это всё, что у тебя было, — закончила она за него. — И ты вычеркнул это сам. Он подошёл ближе. Сел рядом. Не глядя. — Ты правда думаешь, что она тебя любит? Или просто поймала, когда ты была в самом уязвимом состоянии? Фурина усмехнулась. — А ты думаешь, я не чувствовала бы, если бы она была фальшивкой? — Омеги часто не чувствуют. — Альфы тоже, если учатся закрывать глаза. Они замолчали. Медленно, глухо, как будто выговорились, но ничего не исправили. Только впервые стали честны. И впервые — увидели друг друга не только как сестру и брата. А как равных, у которых есть сердце. Страх. Потери. И то, чего они себе не разрешали. — Ты прав, — сказала она. — Мы — не те, кем нам велели быть. — Я никогда не буду тебе врагом, Фурина, — тихо ответил он. — Тогда и я — не буду больше молчать.