можно

В посёлке под Киевом всё было старым: дороги — потресканные, деревья — перекошенные, а вывеска «Видеопрокат» — будто пережила два наводнения и одно сильное похмелье. Она скрипела на ветру, мигая выцветшими буквами, как старая сигнальная лампа.Внутри — прохлада, запах кассетного пластика, старых журналов и чая, вылитого на ковёр. На полках — кино 90-х, боевики с Ван Даммом, затёртые мелодрамы и ужастики с выдранными обложками.Кир сидел за стойкой, щёлкая пультом от допотопного вентилятора, который больше шумел, чем охлаждал.Он был здесь с начала июля. Приехал «на лето» — бабушка упросила, мать настояла, вариантов не было. И теперь он — продавец кассет. Точнее, сторож этого вымирающего вида.Работа не напрягала: редкие клиенты, иногда дядя Вадим приносил пирожки и новые ленты из города. Остальное — тишина, книга, и сигареты у черного хода, где за забором паслись две куры.Курседов здесь работал третий день. Бабушка устроила — «чтоб не маялся дурью». Он не спорил. Тишина и старая техника были куда ближе, чем дом.. В прокате всё было по полочкам: ✱ кассеты по жанрам, ✱ рабочий журнал, в который он честно вносил аренды (две за день), ✱ магнитофон с радио, где ловилась одна станция с шансоном и помехами. Он сидел за стойкой, склонившись над тетрадью, выводя слово «глушь» — ему просто нравилось, как оно звучит. Глу-шь. Словно кто-то закашлялся в другой комнате. Именно в этот момент дверь со звоном открылась. Он даже не сразу поднял глаза. Подумал — клиент. А потом услышал голос. Мягкий, сдержанный голосок, стельку стеснительный и неуверенный. — Здрасте,я , типа,теперь тут тоже работаю,— Ступил паренёк лет шестнадцати,осматривая. Мятные глаза блуждали по полкам,а тонкие ,бледные губы были приоткрыты,будто он ещё хотел что-то сказать,но не мог понять что именно.Парень протянул руку. — Серёжа. Можешь сразу говорить, если раздражаю. Мне так проще. — Уже. Как-то не очень дружелюбно промолвил сплитовый,пожав худощавую руку.Поднимая взор темных очей на его нового «напарника».Он говорил аккуратно, будто боялся переборщить. В руках держал бутылку воды, которую мял пальцами.Серёжа шагнул внутрь, огляделся. Он будто хотел что-то сказать, но передумал. Остановился у стеллажа с ужастиками, осторожно взял в руки «Пункт назначения». — У вас тут… атмосферно. — Кир не ответил. Просто наблюдал. Серёжа заметил, смутился, отвёл взгляд. — Я... раньше кассеты только у дяди видел. У него коллекция. Я как-то не думал, что такие места ещё остались. Классно, что… ты тут. Курсед чуть прищурился. — Я просто тут работаю.— Прошёл почти час. Они не говорили. Кир не нуждался в словах, а Серёжа, кажется, не хотел навязываться. Только в какой-то момент, почти шёпотом, он спросил: — А ты сам кино любишь? Кир не оторвался от записей. — Люблю, когда в кино никто не говорит. — Немое кино?— Он замолчал, снова уставился на полку. Кир отметил про себя, что от него пахнет мятной жвачкой и солнцем. И это почему-то раздражало меньше, чем должно было.С улицы доносились крики воробьёв, с той стороны забора кто-то косил траву. Лето висело в воздухе вязко и липко. А здесь, в полутьме проката, между двух столов и сотни кассет, что-то уже начинало дышать по-другому.Солнце медленно сползало за крышу местного сельпо, и вся улица окрашивалась в выцветшее золото, как на старых плёнках. Люди шли с торбами домой, собаки раскладывались на асфальте, и воздух — натянутый, как тёплая простыня — уже не пугал, а убаюкивал. Сегодня дядя Вадим ушёл пораньше. Кивнул Киру, пробурчал что-то про «доверяю, не разнесите только всё», и скрылся за дверью, оставив за собой след табака и дребезжащих ключей.Они остались вдвоём. Кир стоял у стеллажа, перекладывая коробки. Серёжа сидел на краю стола, покачивал ногой, смотрел, как в пыли танцуют частички света. Несколько раз открывал рот, но не говорил — будто примерял фразу. — А ты давно здесь работаешь? — наконец тихо спросил он. Кир глянул мельком. — С начала месяца. — А сам из Киева, да? Сплитовый кивнул. Он не особо любил разговаривать о себе. Но в голосе Серёжи не было навязчивости. Просто интерес. — У меня тётя тут живёт, — добавил тот, — ну, не совсем тут. Ещё дальше, ближе к лесу. Я раньше летом только приезжал, а теперь решил остаться на подольше. От города... подустал, наверное. Он говорил, не глядя в лицо, перебирая пальцами край футболки. — Тут спокойно. — Он улыбнулся почти себе. — Ну, кроме этого вентилятора. Он как будто живой. Вентилятор в тот момент закашлялся и выдал длинный, предсмертный вздох. Курседов чуть усмехнулся,а Серёжа ободрился. — А ты чё вообще смотришь? Ну, из фильмов? Такой вопрос даже немного обрадовал.Акума потянулся к стеллажу, вытащил «Пи» Аронофски, покрутил в руках. — Я этот раз десять пытался досмотреть. Голова болит потом.— Кир посмотрел на него. Слишком внимательно. Серёжа слегка опустил глаза. — Просто… я обычно такое не один смотрю. Молчание. Потом кареглазый поднялся, подошёл к другой полке. Достал кассету, аккуратно положил на стол. — Лестница Иакова. Сегодня ты не один.— Серёжа глянул на коробку, потом на него. — Серьёзно? — Серьёзно. — А ты… не против? Кир пожал плечами. — Хуже, чем твоё «Пи», или что там,не будет точно.— Он встал, включил видак, и комната снова ожила мягким щелчком ленты. Экран мигнул синим. Кир сел в кресло, Серёжа — рядом. Не впритык, но и не далеко. Просто... достаточно близко, чтобы чувствовать тепло. Фильм начался. Их первое молчание стало общим.Экран мигал, будто вспоминая, как быть живым. Заставка VHS, щелчки перемотки, и тёмный кадр — поезд, ночь, мужчина в очках, просыпается в одиночестве. За окном мелькает город, но его будто нет — только звук: рельсы, скрип, дыхание. «Лестница Иакова» — не фильм в привычном смысле. Он, как сон на грани кошмара, в котором всё вроде бы логично, но сердце всё равно замирает.В Библии, в книге Бытия, рассказывается о сне Иакова, в котором он видит лестницу, соединяющую землю и небо, по которой восходят и нисходят ангелы. Это видение является прообразом связи между Богом и людьми, а также может рассматриваться как прообраз Божией Матери. Существует апокрифическое произведение под названием "Лествица Иакова", основанное на библейском сюжете о лестнице. В апокрифе подробно описывается увиденная Иаковом лестница: у неё 12 ступеней, и на каждой есть лица, а на самом верху – "лице, акы человече, из огня иссечено". Сюжет фильма "Лестница Иакова" (1990) рассказывает о ветеране войны во Вьетнаме, Джейкобе Симгере, который возвращается в Нью-Йорк и начинает испытывать галлюцинации и потерю чувства реальности, мучимый воспоминаниями о войне и потере сына. Он пытается понять, что с ним происходит, и в этом ему помогает друг, Луис, и его текущая партнерша, Джеззи. Параллельно, Джейкоб пытается выяснить, не были ли он и его сослуживцы в армии объектом экспериментов с психотропными веществами. Фильм исследует темы войны, потери, веры, реальности и потустороннего, переплетая их в мрачной и психоделической истории. В 1971 году, во время войны во Вьетнаме, подразделение Джейкоба подвергается нападению, и многие его товарищи погибают или ведут себя странно, демонстрируя галлюцинации и кататонические приступы. Джейкоб возвращается домой в Нью-Йорк в 1975 году и начинает страдать от галлюцинаций и потери чувства реальности, вызванных как событиями во Вьетнаме, так и смертью сына. Реальность Джейкоба становится все более размытой, его преследуют демоны и кошмары, и он начинает подозревать, что он и его товарищи по оружию стали объектом армейских экспериментов. Джейкоб и его друзья-ветераны пытаются выяснить, что произошло во Вьетнаме и кто виноват в их страданиях. Фильм намекает на то, что Джейкоб может находиться в потустороннем мире или на грани жизни и смерти, а его видения могут быть как галлюцинациями, так и реальностью. В конце фильма Джейкоб, похоже, жертвует собой, чтобы спасти своего друга от "врача", проводящего эксперименты, и оказывается в потустороннем мире, символизирующем "Лестницу Иакова". Кир смотрел спокойно, сдержанно, будто в десятый раз. А Серёжа — затаив дыхание, всё ближе к экрану. Он сидел тихо, но иногда резко вздрагивал — когда в кадре появлялись те, кто не должен был.Его кожа на свету выглядела совсем светлой — почти молочной. Под глазами — тень, от усталости или просто от фильма. Щёки чуть впалые, ключицы чёткие. Лицо — как у старого мальчика. Нежное, запутанное.Лунный свет скользнул через окно, зацепился за скулу. Кир отвёл взгляд. Красивый, сука. Нервный. Но красивый. Мысль всплыла быстро, без предупреждения, и он сразу же оттолкнул её — как щепку от ладони.Серёжа не замечал. Он почти втянулся в экран, губы сжаты. — Блядь... — вырвалось у него в момент, когда герой увидел своего сына. Он резко поджал колени, как будто хотел спрятаться внутрь себя.Спустя ещё минут пятнадцать Серёжа вдруг выдохнул: — Я не могу. Прости. Чё-то... холодно стало. Кир кивнул. Он встал, подошёл к видаку и выключил кассету. Экран погас, будто за ним погасла целая вселенная. Комната на секунду потонула в темноте. Только уличный фонарь снаружи пробивался через штору, оставляя тёплое пятно на полу.Он снова налил себе чаю. Серёжа встал, прошёлся по прокату, как будто стряхивал с себя остатки сна. — Пойду... кассеты по местам расставлю, — тихо сказал он. — Надо ж хоть что-то полезное сделать. Спотыкаясь об свой же рюкзак , произнёс Акумов,направляясь к стеллажам,пока Кир наблюдал за ним сидя за стойкой.Курсед стоял над журналом, записывая последние позиции. Рука двигалась уверенно, автоматично. Серёжа подошёл сбоку — хотел положить кассету на место. И в этот момент Кир обернулся. — А— Лицо оказалось слишком близко. Настолько, что дыхание смешалось. Секунда. Полсекунды. И — будто бы нечаянно, но слишком точно — их губы соприкоснулись. — Извини, — быстро выдохнул Серёжа, глаза испуганные, щёки вспыхнули, как будто его только что ударили током. — Я... не специально. — Ладно, — наконец сказал он. — Бывает. Совершенно спокойно выдохнул Курсед,вытирая слегка влажные губы запястьем, скрыв малозаметную ухмылку.Ночь медленно опускалась на посёлок, сжимая улицы в объятия тишины. Кир и Серёжа устроились на полу среди разбросанных кассет — старые коробки, наклейки, наполовину стертые названия. Свет от уличного фонаря пробивался через занавеску, создавая мягкие тени на их лицах.Они молча перебирали ленты, одна за другой, словно выбирая историю, которую хотят посмотреть завтра. — А ты знаешь, — тихо сказал Серёжа, — у меня всегда было ощущение, что кассеты — как память. Если их пересмотреть — можешь снова почувствовать то, что давно забыл. Кир кивнул, и его взгляд остановился на лице Серёжи. Бледном, худом, с чуть розоватыми щеками от жары и усталости. — Знаешь, — пробормотал он почти про себя, — ты тут..типа. как кадр из старого фильма. Когда лунный свет падает — и всё кажется одновременно хрупким и настоящим. Серёжа оторвался от кассет и посмотрел на Кира, немного смущённо.Такой себе комплимент,но, удивительно что он смог сформировать реально годное.В этот момент Кир неожиданно протянул руку и коснулся его щёки ,Серёжа вздрогнул, но не отвернулся. Губы встретились — сначала осторожно, неловко, но потом желание взяло верх, и поцелуй стал глубже. Паузы не было — как будто всё, что нужно было сказать словами, теперь шепталось касаниями.Кир скользнул ладонью по спине Серёжи, прижимая его ближе. Тепло тела растекалось между ними, вокруг — только тишина и мерцающие тени.Пол стал их сценой — скрип деревянных досок под лёгким давлением, запах пыли и теплого тела. Курсед наклонился, губы скользнули по шее Серёжи, оставляя лёгкие поцелуи, руки изучали каждую линию, каждый изгиб.Зеленоглазый дышал неровно, сомневаясь, но доверяя, позволяя себе раствориться в этом мгновении.Они медленно сбрасывали одежду, кожа к коже, в ощущении близости, которое нарастало с каждой секундой. Татуированные руки коснулись нижней части тела,сжимая сквозь ткань чёрных шорт чужие бедра,оставляя после себя синие отметины на бледной коже.Акумов неуверенно держался за чужие плечи,давая потрогать себя.Чувствовалось возбуждение,но заниматься «этим» среди разбросанных кассет не вызывало доверия. — Может,убрать ?— Разрушил тишину Серёжа,на что ядовито цокнули и закатили глаза,давая понять, что это волнует лишь его одного,но никак не Курседа. — Тебе бы,рот заткнуть,— Грубовато произнес Кир,спуская тряпки ниже колен,а после в принципе снимая с тела Акумова,решая,что так всю прелесть видно намного лучше.Наклоняя того,выставляет в нужную позу . Коленки упираются в деревянный пол, ноги широко расставлены в стороны,корпус слегка наклонен,грудь упирается в пол,заставляя зад наоборот поднять.Руки заведены за спину. Ступни иногда дёргаются, касание длинного, слегка шершавого языка доставляет странное, но удовольствие.Щекотка в каком-то смысле. Вылизывая девичьи ноги, он принимается настраивать камеру,дабы запечатлеть начатое. Тяжёлый вход в узкое отверстие, вздохи, плачевные стоны,и все большее удовольствие проникает через съёмку.Внизу живота завязывается очень толстый узел, который так и нарывает побыстрее войти,но при этом не забыть о комфорте партнёра.Вторая рука держа худые запястья вместе, иногда поглаживая напряжённую спину. — Расслабься,— Промолвил сплитовый,толкаясь головкой во внутрь, наконец-то ощущая горячие стенки ,узкость девственного анала ,и свободу действий.Движения мягкие,они переростали в более грубый такт,заставляя тело под собой сжаться,неудобная поза и слепота душат Серёжу,в этом моменте он полностью беспомощный.Шлепки тел слишком громко отзывались,а тихое мычание давало понять,что стоит остановиться или принять темп мягче.Выстраивать ракурс в таком положении было трудно,сейчас спасало то,что лунный свет полностью освещает тела. Утро в прокате наступило не сразу. Сначала была тишина, потом — холодный свет, который просачивался сквозь пыльное окно. Он лёг на бледную кожу, на разбросанные кассеты, на их переплетённые ноги. Кир проснулся первым. Тело ныло от жёсткого пола, но внутри было — странно спокойно. Он лежал на боку, смотрел на Серёжу, который ещё спал, прижав руку к груди, как будто что-то защищал даже во сне.Свет скользнул по его лицу — тонкому, хрупкому, чуть подрагивающему во сне. В волосах запуталась пыль, губы приоткрыты, дышал неглубоко. Кир смотрел, как бы фиксируя.Воспоминания накрыли с головой, усмешка на устах появилась неконтролируемая, было стыдно,даже неудобно как-то, переспать с первым встречным.Он молча поднялся, натянул футболку, прошёлся по комнате, нашёл одеяло, наброшенное на стул, и накрыл им Серёжу. Потом включил чайник. Без лишнего шума. Акумов проснулся от звука пузырящегося кипятка. Поднялся на локтях, морщась.Серёжа сел. По комнате были раскиданы кассеты, одежда, плед. И что-то внутри него резко скрутилось. Всё выглядело чересчур случайным. — Слушай… — выдохнул он, еле-еле. — Нормально всё, — перебил Кир не глядя. Голос нейтральный. — В смысле нормально? — Ну, бывает. Ты не парься. Всё ок. Серёжа замолчал. Он даже не сразу понял, что сердце резко сжалось. Вот так? «Всё ок»? — Ты что… вообще ничего не чувствуешь? — наконец спросил он, голос чуть дрогнул. — А что я должен чувствовать? Серёжа отвернулся, сжал пальцы. — Я, блядь, не шлюха, чтобы меня снимать на плёнку и потом говорить «не парься». Тишина. Кир встал. — Я не хотел тебя обидеть.— Как-то слегка виновато произнес Курсед, разводя руками. — Ты не хотел ничего. Именно в этом ты и живёшь — ни во что не влезать. Кир стоял у стеллажа, уже не глядя в его сторону. Просто взял стопку кассет, начал раскладывать по алфавиту. Его движения были точными, будничными.В прокат зашёл первый клиент. Мужик лет сорока, в кепке, с запахом перегара. — У вас «Храброе сердце» есть? — спросил он. Кир, не оборачиваясь, кивнул, подошёл к полке. Серёжа сделал шаг ближе, тихо, как будто случайно. Положил руку на стол рядом с Киром. Тот даже не дрогнул. Не поднял глаз. Не улыбнулся. — Кир… — почти шёпотом. — Слева, третья полка, — отрезал Кир клиенту. — Возьмёте? — Ага, — сказал мужик. — Красавчик, спасибо. Кир кивнул, провёл по журналу. Серёжа стоял рядом, как тень. Внутри — клокотало. Он хотел схватить Кира за плечо, встряхнуть, закричать: «Я здесь, ты слышишь? Я чувствовал! Ты не можешь делать вид, что ничего не было!» Но вместо этого — тишина. Кир смотрел сквозь него. «— Рабочее время, Серёжа. Потом.» Прокат опустел. За окном — тёмное стекло, отражающее лампу под потолком. Кондиционер гудел лениво, будто тоже устал. Серёжа сидел на полу, прислонившись к стене. Сигарета в пальцах почти догорела, пепел осыпался на шорты.Кир наливал чай. Уже четвёртую кружку за вечер. Больше от нервов, чем от жажды. Они почти не говорили. Только: — Где кассета с «Крестным отцом»? — За колонкой. — А «Сияние»? — Там же. И всё.Но Кир внутри разрывался. Он чувствовал, как в груди скапливается что-то тупое, липкое. И что если не сказать сейчас, то потом — уже будет поздно.Курсед дотронулся до его плеча. Серёжа не отпрянул, но и не ответил. Потом подвигался ближе. Потянулся рукой, обнял за плечи. Слегка. Пальцы дрожали.Акумов медленно выдохнул дым, особо стараясь не реагировать. — Не надо сейчас, ладно? — Я просто… — попытался он. Серёжа легко отодвинул его руку.Кир кивнул, убрал руку. Посмотрел на его профиль — в мягком, тёплом свете лампы, с этой вечно упрямой линией губ, на которых всё ещё будто висел вопрос: «Зачем ты так со мной?»Он сам не находил на этот вопрос ответа, просто было импульсивное решение , которому он поддался.Они оба смотрели на экран маленького телика, где без звука крутился какой-то старый фильм — кадры мелькали, лица крупным планом.Акумов немного наклонился вперёд. Почти вровень. — Я зол, — выдохнул он. — Прям пиздец как. Мне хочется тебя ударить за ту камеру. Кир сидел рядом, и дыхание у него сбилось. Он смотрел, как тени от лампы скользят по лицу Серёжи. Смотрел на губы — чуть прикушенные, будто от волнения, на ключицы, где всё ещё была вмятина от его руки с прошлой ночи. Он медленно подался вперёд. Почти не дыша. Сначала остановился — проверить, не оттолкнёт ли.Тогда Кир подался ближе. Носом коснулся щеки, провёл по скуле. Медленно. Потом — чуть дрожащими губами — коснулся его губ. Сначала это был почти не поцелуй, а вопрос. Контакт. Прикосновение. "Можно?" Поцелуй был неторопливый. В нём не было страсти — только тяжесть, накопленная за весь день.