Детская психиатрическая больница №4

      И скучно и грустно, и некому руку подать

В минуту душевной невзгоды…

Желанья!.. Что пользы напрасно и вечно желать?..

А годы проходят — все лучшие годы!

(Михаил Лермонтов)

      «Справка… Диагноз: другие депрессивные эпизоды F32.8».       Первая справка после полугода встреч тет-а-тет с психиатром стала конечной в конце железнодорожного пути. Подставь голову и так встреться с «ней». Обычно «её» называют «смерть». От неё пахнет вязкой кровью, трупами и грязью. До дрожи и мурашек покрывалась гусиная кожа, когда обычно говорили запретное «Лорд Волан-де-Морт», но у Минхо только привычная (привыкшая) вязаная улыбка и протухший в кармане чайный пакетик. Он так сможет встретиться с «ней». Верил, наверное, в какое-то чудо, что кроется за потайными дверями в другой сказочный мир и лианами.       Может и улыбнулся косе и плащу под дождем в своём привычном сне, если бы не его чересчур „добрая бабушка“. «Умирать в семнадцать лет рано», — лишь бубняще вязала новый свитер. Звал обычно «психбольной с Альцгеймером», но сам дальше фута не отходил от своих предпочтений повеситься на свой же день рождения. Будто бы и не волновалась за своего внука. Но сдала всё-таки его в психушку.       Однако такое лучше звать даже не психушкой, не больницей, не стационаром. Для таких мест предназначено своё особое название. Но имя крылось только внутри стен, пока другие осуждающе обходили её стороной.       За протекающими трубами на койках и закрытых и побитых помещениях встречались разные взгляды на мир. Чёрные, как смола, где нет жизни и желания видеть белый снег. Цветные, создающие необычные для взрослых холсты. Прозрачные, что успели закрыть веки перед взлётом. Их ещё много-много, не сосчитать. И считать даже не стоило.       Это произошло даже внезапно случайно. На заре пыхтели облачные самовары с медовыми печеньями, лягушка залезла в щель и так проквакала весь дымный рассвет. За стеной блендер зловеще ревел и пытался понять, не умер ли ещё этот парень. Вроде всё обычно, но блендером мать лишь пыталась разбудить своего сына. По-другому бесить не умела.       Утром не успел протереть глазные яблоки и выдавить из них капилляры, как ворвалась под просветами в облаках в его холодный мир некогда равнодушная пунцовая под утренней зарёй мать и выдернула меховой плед с лапами панд. Был подарен ещё в детстве. Бр-р, холодно. Он любил её, если честно, только не в такие дни.       — Собирай вещи, ты едешь в психушку.       Вот как, значит, просто. А как, зачем, почему? Не сказала. Блеснула своими русыми волосами и оставила новую порцию летнего ветра в его комнате со вздохом и туникой. Такой холод он любил до синюшных костяшек. По таким костяшкам даже Ван Гог завидовал для референсов и переворачивался на спину в гробу.       Постучал немного без одеял зубами с потертой эмалью, как поломанный робот, и покосил косой на горящий светильник лазером из глаз. Терминатор — дети бы разинули рты и искали кнопки пользования этим предметом для кулаков и развлечений, а он вытащил красный и синий провод и совершил убийство током. Светильник пылился на тумбе ещё с зимы — подарок бабушки, да и то она его достала со своего чердака — точно солнце 2000-х годов. Жаль не виниловые пластинки и файлы для MP3-плеера с Twenty one pilots или Deftones на первых строках в пиксельном экране.       Минхо не удивился. Сплюнул скопившиеся за ночь слюнки в форточку, надеясь попасть на прохожего (мать). Гора свитеров от бабушки, — она только так пыталась быть полезной — меховой плед забивал щель на подоконнике от летнего холода и лягушки. Несмотря на сезон, улицы покрывались слоем густого тумана и постоянными дождями, доставляя дискомфорт морозом и пневмонией. К счастью или нет, он ещё этим не болел, разве только психически.       Но Минхо по-кошачьему улыбался. Так он встречался с «ней». Сегодня во сне видел, как умер от переохлаждения конечностей и перед погружением в темноту попрощался с каким-то новым персонажем в его жизни. Этот незнакомец выдернул его из снега и заключил в объятия до хруста позвоночника и посинения его депрессивной головы. Такое, наверное, почувствовал от резкой смены температуры из-за убийцы снов со статусом «мать». Благо, он не видел вывеску над головой каждый день с напоминанием, что эта „прекрасная“ женщина является его матерью.       «Нет, я всё-таки не буду есть больше мороженое и читать страшилки с Джеком-Потрошителем из нового журнала на ночь. На сны плохо влияют, они слишком яркие». Приложение: жизнь вгоняет в депрессняк, а депрессняк — в кошмары. Отблагодарил даже, что из-за неё смог хоть с кем-то обняться за последние полгода.       До поры до времени эта кровать называлась палаткой, или лачугой, самой настоящей, но ещё и меховой с лапками. Только эти самодельные звёздочки из разноцветной бумаги на ниточке болтались у окна, соскальзывая со скотча на стене, что повесил перед днём рождения — так встречал рассвет и своё семнадцатилетие. Один. Зато со звёздочками. Впервые смог что-то сделать. И кровать заодно подвинул к окну, чтобы видеть всех со своего трона. Даже австрийский король бы ему позавидовал.       Только вот комната раньше на втором этаже позволяла ещё свысока наблюдать за ласточками, плевать куда подальше, а теперь из-за его попытки (неудачной) прыгнуть на прошлом месяце его переместили в старую пыльную пещеру австралопитеков. Иначе не назовёшь эти разрисованные неряшливыми гробами стены с флизелиновыми обоями и костями бедра плинтусы. Да уж, сплошное разочарование семьи, позор и Оскар за немытые полы, пыль, ссоры из-за летаргического сна и его желания поставить жирную точку в жизни.       Хотя сегодня его жизнь заиграла совсем другими красками. Он не хотел. Ничего, никого, ни зачем и незачем. И эта, как его там… психиатрическая больница для детей и подростков пугала его больше, чем спрятанный и подточенный канцелярский нож за обоями под кроватью. Даже не кроватью, а монстром с тряпками и нитками из шерсти. Полное средневековье и запахи волшебства. Удивительно, что только сегодня он заметил пыльцу фей на носу и тот пыльный светильник с чердака бабушки с поломанным выключателем.       После потери всё становится родным, когда «до» казалось чужим и не его. Даже заплесневелый кусочек пирожного под тряпочным монстром с муравьями — он потерял за секунду всё.       — Я знаю, что ты опять про себя ноешь, как обычно, когда куда-то надо ехать. Но теперь уже надолго, и надеюсь, что ты вернёшься оттуда «нормальным», — бубнит мать за стеной, выскрёбывая со стенок маленького кухонного тазика тесто для пирога. Клубникой запахло.       — У меня аллергия, ты разве забыла?       — Не забыла, но, если у тебя аллергия, это не значит, что нам нельзя есть пироги.       — „Спасибо за завтрак, очень вкусно“. Скажи отцу, что я готов ехать, — не странно, но у него всегда лежал готовый рюкзак со всеми вещами — обычно сбегал из дома через окно к плакучей иве. Спал там же, на её многоруких, глазастых ветвях, встречая древесных фей и прудовых. Они хоть развевали с пыльцой его депрессию с головы безболезненной лоботомией.       Как-то раз мама сказала, что ему только эта процедура поможет, а мальчик не знал и молил на коленях существ ему помочь с этой лоботомией.       Смешно стало, когда прочитал случайно на следующий день статью №4 в еженедельной местной газете о сути этой процедуры. После посчитал, что повеситься или перерезать себе горло намного легче, чем строить обсидиановый мост в Марс.       Минхо знал все дымные дороги его города и каждую бензиновую лужицу. И плотное стекло машины Nissan — истинного японца. Друзей не было, чтобы заниматься всякой ерундой и придумывать новые названия для вывесок в остановках, поэтому каждый раз выучивал маршруты до психиатра, больницы, школы иногда.       В школу не ходил по справке от психиатра. Жаль, он давно хотел на машине ездить, чтобы там же разбиться насмерть, но диагноз на книжке не дал разрешение даже на получение прав.       А теперь новый путь на карте сокровищ, стащенный у пиратов, пометился красным пунктиром в его голове.       Его голова — целая кладезь сказок. Однако той, что управляет им, не существовало в нормальных реалиях. «Не положено развивать депрессивные мысли у детей младше семи лет». Так сказал в газете еженедельной местный психиатр на интервью, которую Минхо крал обычно у отца за храпом в два часа ночи. Будто бы у детей старше семи — вполне обычная схема для скучной жизни родителей (так и есть).       Читать любил много, ночью под постукивания дождя об оконные рамы, под звон фурина у входа в хижину чудес и страшилки детские, и научную фантастику, и «Гарри Поттера», и даже рецепты готовки — только готовить по магии так и не научился.       Наверное, именно этот маршрут он с первого раза запомнит надолго. Может, пригодится для одиночного побега или коллективного. Даже его голова, набитая сказками и ужастиками на ночь, чайными пакетиками, эльфами и замками, не знает, поместится ли карта в полках его мыслей на каждый день. И понадобится ли ему вообще.

***

      «Не такая уж и плохая эта больница», — мурчаще прошептал, вырисовывая паром зефир около №4 в названии здания. Иронично вышло с цифрой. Но не стал спешить внутрь. Глаза прилипли к картине Ван Гога. Трубы. Железные, заржавевшие, разукрашенные мелками и гуашью. Да тут явно живут не больные, а трубочисты да маляры!       «Психушка — не петля. Тут не умрёшь с удовольствием», — писал длинными руками и мелом с сигаретой между зубов незнакомец на белой штукатурке в единственном пустом месте второго этажа снаружи.       На земле под ним лежал соскребённый осколок стены со старой надписью «Мир снаружи для ненормальных. ВКПД». В одной летней пижаме с зайчиками и в куртке в такой дождливый мороз. Зато на трубе и с сигаретой. Даже не чревато дымной смертью.       — Эй, тебе не кажется, что эта труба — верный мост в Тартар?       — Нет, она в рай ведёт, проверяли уже, — скатываясь со второго этажа на алюминиевой железке, показывает свои окровавленные от трения ладони. — Вот, разлагаюсь уже понемногу в котле. А ты у нас слёток?       — Что?       — Значит, слёток. Идём, помогу с документами, — заключая руку Минхо в дверной замок, выплевывает сигарету в мокрую июльскую траву, поджигая холодную росу.       — А сигарета?       — Вороны съедят. Твой отец не пойдёт? Да ну, ты у нас доброволец? Редко таких увидишь, — поправляя свои ржавые волосы, кашляет дымом, как паровоз, — только рельсов не было на перегородке. — Обычно с ремнями, криками и успокоительным привозят.       — Не пугай опять слётков! — кричит маленькая девичья… или мальчишечья голова на том сером окне-гильотине, с которого вылез табачник в черной пропахшей куртке Adidas.       — Улети обратно в карман, Фея, — открывая дверь в решётчатый мир. — Вот это уже даже не Тартар, а целый сырный соус. Любишь? — Минхо скривился от одного лишь слова «сырный». — Вот и я не люблю. Значит сдружимся.       — Опять ты гонишь на сырный соус, Ким. У тебя каждая встреча с новенькими в надежде найти единомышленников по ненависти к сырному соусу, — вытаскивая такую же сигарету, что зажимал этот Ким, охранник тепло улыбается. — Кстати, это первый человек, которого ты одобрил у входа. Ким, отведи его в приёмную и отдай рюкзак мне. Заправлюсь интересным.       Без лишних слов отобрали самое важное, чего уж там старый рюкзак: чёртов MP3-плеер, наушники для жизни и зубная щётка с нижним бельём. Походу, в этом решётчатом мире всё, что являлось его, больше ему не принадлежит.       У него забрали его жизнь — впервые за такое не простит даже доброго охранника.       — Zut, — злобно оскалил зубы Минхо.       Ким лишь посмеялся:       — Точно, zut. А что это значит?       — Чёрт возьми.       — А чёрт может у тебя что-то взять? Лучше просить это у дьявола, он может хотя бы дорогу в Тартар подсказать, — шаркая грязными мокрыми кедами по белым оторванным плиткам, Ким тащит новенького по тёмным коридорам больницы. Давит своими мускулами. Он у них местный Кинг-Конг, даже можно обозвать.       — У меня там MP3-плеер, Twenty one pilots и Deftones…       — Расскажи секрет. Как ты целые группы туда запихнул? Ясно, почему рюкзак тяжёлый.       — Верни мне мой плеер, тогда покажу.       — По рукам, — вытягивая руку для заключения вороньего договора, Ким схватывает чужую в клетку. Клетки не простые, а обсидиановые, крепче труб на улице и в ванных. Они отличаются присутствием табачного запаха и Кинг-Конга.       И вообще, около труб всегда присутствовал Ким. Если он нужен, то обязательно становись обезьяной или Тарзаном и ищи только так.       Табачник достаёт сигарету с кармана, — Минхо уже понял, что он тот ещё карманник — оттаскивая «товарища» под тень тёмной осыпающейся лестницы, зажимает губами палочку и щёлкает зажигалкой — тоже украденной. Щёлк-щёлк. И сигарета уже заполняет запретом и криками весь белый коридор.       — А если увидят?       — Не впервые, — все ещё держа потную холодную руку слётка, Ким вздыхает немного дыма и за одну секунду совершает волшебство.       — Ай! Ты что делаешь?!       — Тс-с, это договор, вороний. Потом поймёшь, — продавливая широкую язву на тыльной стороне ладони Минхо, оставляет ещё на своей.       В его ладони целая россыпь шрамов от ожогов по договору. Каждая несла свою историю и людей больных, первые встречи и обязательно выполненные обещания. Может даже по всей руке — из-за рукава куртки и пижамы новенький сосчитать не мог; а около свежей ранки покоился еще один, прожжённый только месяц назад. Мазохисты, а не трубочисты. Вот они кто, эти больные.       И Минхо понравилось. Нет, он не мазохист... Просто почувствовал, как ноги пустили корни в плитки до ядра земли, с волосы вяз до надписей второго этажа. Природнился осокой. В свой первый день уже стал своим… вороном? Как они там себя называют.       — Не выполнишь обещание — убью. Не шути со мной, у меня в кармане канцелярский нож, — удивительно, что это прозвучало более тепло, чем угроза. Но как в таком «city 17» вообще могут иметься в карманах пациентов и „ненормальных“ канцелярские ножи? Значит, у него точно есть в шкафу мантия-невидимка, бузинная палочка и воскрешающий камень.       «Этот… Ким пахнет табаком с малиной. У моего папы украл? Вот гад», — поглаживая свою рану, плетётся за новым другом.       Вороны. Значит, у них здесь образовалась целая стая птиц. Поэтому и гуляют по трубам, чистя их мелками и гуашью. А если есть вороны, то есть и сороки, и потатуйки, и воробьи с голубями. Но почему коридоры такие тихие? Минхо даже думал, что в стационаре дела куда хуже с криками о новом самоубийстве.       — Тихий час, спать у нас любят, — будто пощекотал его мысли. Раз спать любят, то уже прекрасно.       — А как же тот… Как его там…       — Фея? Феи никогда не спят. Они охраняют сон и лечат болезни своей пыльцой. Знаешь плакучую иву?       — Там мой первый дом. Как я могу её не знать?       Кинг-Конг хмыкнул — странно, он не видел их под этой плакучей ивой по ночам. И Фею тоже не видел, только прудовых с кусочками органзы на лопатках. Смотря на них, у Минхо бы выворачивались руки и плечи, а из них вылезали такие же крылья, только большие, с размером в дверь Nissan со двора.       — Это кабинет Лорда Волан-де-Морта — лучше не называй его при нас, об этом принято молчать.       — Смерть — то, чьё имя нельзя произносить в этих стенах?       — Уловил. У тебя крылатка в волосах, — запутывая волосы, распутывает от семян клёна рыжеватые пряди. — Его имя увидишь на вывеске, что болтается на его пустой груди. При нём зови его по имени, а при нас просто «тот самый», «Лорд Волан-де-Морт» или любое другое страшное имя. Сезам, откройся! — не успел и взглянуть на номер кабинета, как табачник мигом открыл дверь и рукой толкнул в его органзовые крылья. Больно. Ещё и дверь захлопнул, вот гад.       — Ли Минхо, рыжеволосый юный пациент. Так ведь? Что у нас на этот раз? Хрупкие кости, бредовые картины, пиктограммы? — шурша направлением и диагнозом бывшего психиатра, главный врач, имя которого Минхо ещё не разглядел, своим противным голосом режет проход для наушников. — Депрессия. Вот как. Ну, значит, тебя под решётку на первый этаж.       «Под решётку на первый этаж» ... С первой же секунды желваки со скул полезли к ушам, а его имя на этой чёрно-белой вывеске, дай Бог выговорить, «Vaughn Harrison». Тогда уже было понятно, почему приплели к его имени персонажа из «Гарри Поттера». Да и нос у него был сплюснут от травмы в автокатастрофе. К слову, он любил в детстве смотреть первые три фильма под кроватью с тараканами за плинтусом.       — Сегодня документы оформятся, а ты, Ли Миншо, найди в соседнем кабинете медсестру, проводит тебя до твоей палаты.       — Я, вообще-то, Ли Минхо.       — Да хоть Али-Баба. Тебе тут никто не рад.       На этом вздохе закончился взрослый разговор. Наверное, единственный за всё его пребывание здесь. Взрослые скучные: они не видят мир под калейдоскопом и не общаются с феями. Считают себя нормальными и презирают палатников. Только вот они ещё не поняли, что ненормальными являются они сами. Вгоняют сильнее в депрессняк, нежели выводят из него.       Но Минхо улыбался. Открыл потайную дверь, в которой мир с гуашью в плесени куда интереснее маршрутов с красным пунктиром, психиатров со справками — каракули шаманские — и сырного соуса — тоже до жути ненавидел.       — Твоя палата №4, запомни.       — А почему тут нет номера?       — Тебе повезло, отчитывай вон с той двери, — медсестра такая же немногословная, как управляемая машинка, оставила Минхо одного с пакетом больничных вещей и зубной щёткой с бельём от охранника.       «Зря он мне раньше понравился», — расстроился, не видя даже под бельём свой плеер. Придётся выполнять обещание Киму.

***

      — Напиши на вон той пустой трубе «Фея без крыльев. Мы умеем летать», хочу оставить свой след в этом месте перед тем, как меня убьют током.       — Фея, это тебе не место казней, да и тем более своими пиктограммами опасность окружающим и взрослым не несёшь. Не неси на коляске настоящий бред, я бы ещё побоялся за тебя, будь под окном гильотина твоего размера, — два пациента точно были заняты привычными каракулями на стенах.       Воздух чище, чем в кабинете у «того самого». Здесь пыль и мошкара слеталась в клубки, но только под предлогом. Только волшебство. А стены здесь видели, слышали, шептались и знали. Они белы, как февральский снег, как самоварные облака, как пенистая вода и потёртая эмаль в зубах Кима. Они и есть волшебство. Под потолком, над полом, около стен чёрные, цветастые, акриловые, размазанные, старые и новые, с блёстками надписи гуляли по ногам и кроватям с датами и именами. И обязательно несуразные, но со смыслом слова.       — Несуразные надписи. Я так не могу.       — Мы тоже несём разные надписи. Видишь вон ту, под подоконником второго этажа, где сломана протекающая труба? Это я её сломал и даже мелом успел чиркнуть напоследок. «Рожденный летать — пизды не получит!»       — Всегда найдется рождённый догонять. Сломал что-нибудь?       — К счастью, да. Нога вывернулась по часовой стрелке, пока нас звали на обед. Я даже не заметил, как моя кость торчала из колена, так и пошел есть сырный соус, — даже без лишних вопросов об имени, происхождении мальчик рисовал на картонном стакане чёрных воронов. — Теперь колено щёлкает и звенит, как сломанная подножка или велозвонок. Я её, кстати, украл вчера у незнакомца. Лежит под кроватью у Википедии.       — Я Минхо.       — Мин что? — переспросил мальчик с лиловыми волосами и незабудками в прядях. Тоже украл у незнакомца? Или подарил кто-то из воронов?       — Мин-хо. Ли Минхо.       — Как минор и Санта? Хо-хо-хо. Буду звать тебя Сантой, — доставая водный тетрис, бросает неудачный рисунок вороны в такую же лиловую спину с прилипшими к ней семенами клёна. На полу их уйма, игрались обычно даже с крылатками от скуки, ибо за несколько метров от этого окна растёт и пускает корни под больницу старый клён.       — А тебя?       — А меня? А меня нет.       — Имя.       — А-а, а у меня оно многорукое, как мокрица. Джи3, как LG G3, знаешь такой смартфон? У охранника украл. Или сок от слова juice, просто Хёнджин на английском читать не умеет. Ну или джинсы, вроде похоже на твои оборванные.       — Почему на мои?       — Я только что тебе придумал. Знаешь же такие игры с одеванием. В общем, зови так, как придумаешь, я на правду не обижаюсь.       — А как Хан Бат…       — Молчи, кочан. Не зови меня никогда Ханом. Не люблю, когда на мою голову надевают историческую корону.       Шум — котёл для психологических расстройств. Минхо блевал от шума радугой и депрессией от своей социофобии и придуманного тиннитуса. Но в белой палате с «Нечего делать — слушай голоса в голове» или «Долой запретам — свобода мостам» над дверью жилось даже хорошо без плеера. В прочем, каким именно мостам, он и не понял. Да и голосов в голове не было, несмотря на нежелание жить.       — Если захочешь умереть, попроси нож у Ким Чен Ына, у него всегда есть что-то острое, — подсказал Джи3.       — Странно, вы не пытаетесь меня отговорить, — раскладывая вещи на пустой кровати, пахнущей свежестью и детским порошком, откуда сыпалась белая снежная пыльца, Минхо удивляется и чихает от клубка пыли. — Тут кровати три, а вас тут раз, два, четыре… Сколько вас всего?!       Джи рассмеялся на весь этаж — лежал явно не на своей кровати — и заставил дрожать тонкие стены палаты. В соседней комнате громко и злобно постучались, зачинщик ойкнул и объяснил:       — Определённого количества нет, через секунду может умереть Фея, а на его место прийти новый с ОКР или такими же паническими атаками. Но мы как тараканы, даже дихлофосом не убить. И место проживания не постоянное, мигрируем, как пирсинг, — даже не смотрит на новенького этот джинсовый.       Удивительно, что о смерти говорили в этих стенах свободно, без стеснения. Будто такое каждую секунду происходит.       — У Джина сегодня новый подвоз барахолки. Эй, хан, отдай мой тетрис       — Ты назвал меня запретным словом, такое карается тремя пакетиками чая с женьшенем и надписью на третьем этаже! — пряча под собой игрушку, Джи3 довольно высовывает зелёный язык — наелся шипучих конфет с красителем и «Джелли Белли».       — Но так нечестно! На стенах третьего этажа только Ким Чен Ын гуляет!       — Не такая уж ты и фея, — подставляя язык для пирсинга, многорукий сок и не боится остаться раненым. — У меня кости хрупкие, забыл?       — Иногда мне кажется, что ты просто пользуешься своей привилегией.       — Тебе не кажется.       — Ребят, а где этот Ким? — наконец рушит ритуал — драку — Минхо и мнёт льняную ткань одеяла от неловкости. Зря полез в эту магию. Она не вечна в этих стенах, если мешать. А мешать Минхо только и умел.       Лиловый, то есть Фея, и Джи3 оглянулись — его и правда не было. За окном заскрипела труба и треснула. Двое мигом сбежались мошкарой к окну — петли не было, но Ким держался за подоконник и пытался не упасть со своими длинными пальцами. Выкинул в середину комнаты жёлтый мелок и накаченными руками прыгнул на подоконник.       — На твоём месте я бы уже вторую коленную чашечку в музей кинул, — смеётся Джи раскатисто и играется с новым водным тетрисом. — Санта, вот твой Ким.       Джи с малейшим интересом подошёл к сидящему новенькому и взглянул на белые синюшные руки. Солнце ещё не улыбнулось ему в лицо, зато джинсовый — ещё как. И стрельнул лазером прямо в грудь: дышать от неожиданного чужого взгляда тяжелее. Он ещё долго не общался так с ребятами. Стены грели куда лучше обоев с гробами.       — Да ну! Это конвенция как у меня! — стягивая рукав своей толстовки, Джи показывает свою костлявую худощавую руку — на нём точно можно было показывать анатомию для студентов-практикантов с медицинского университета напротив. — Тебе повезло, меня он тоже на первый же день посвятил в вороны. А на что договорились?       — На плеер.       — И волшебство, — подойдя, исправил Ким. — Я возвращаю твой плеер, а ты мне даёшь погонять на день. Не бойся, не уроню. Но может быть сломаю. Договор есть договор. Подпись — твой шрам.       Минхо и возразить не успел, как длинноногий выполз змеёй с палаты, шипя и унося за собой всю магию, и исчез. Обычно так исчезают перед шалостью или самоубийством. Ким Чен Ын явно выбрал первое: оно вкусно пахнет ежевикой, а самоубийство — в свалку — сырным соусом обмазано, надо отдать в клининговую компанию.       — Дашь мне на завтра погонять, — толкнул в бок Джи коротконогий с тёмными волосами и лесными глазами. Мох разросся в глазницах и паразитировал в голове, а глаза сверкали росой под сатиновыми лучами жёлтого диска на небесном холсте. Всё сложно. Зато пахнет лесом.       — Не дам, я без музыки не выживу.       — Не будь жадиной, таких, как ты, здесь не любят. Музыка везде есть. И в стенах, и в трубах в ливень, и в украденных фуринах на третьем этаже.       — Мне нужна своя музыка, а не придуманная под бредом стен.       Джи3 посмотрел на него мхами — обиделся. Нельзя такое говорить об этих стенах. Они для него родные, а надписи — сестры и братья. Сиблинги, если сказать по-английски, а он умел подшучивать над Джином на другом языке.       Кто-то вылетел из их гнезда с окна третьего этажа, а кто-то стал нормальным взрослым. Первых любят и по ним скучают. Вторых ненавидят и вычеркивают из стен их надписи, даты и рисунки. Вот так просто забывают о людях, кто выбрал жить по чёрно-белым сводам законов.       У этого дома с медикаментами и успокоительными они, кстати, тоже имелись. Но о них позже.       — Напиши сегодняшнюю дату под кроватью, — протягивает карандаш любитель водяных колечек в коробке. — О, чайный пакетик. Фея! Не надо мне твой женьшеневый чай, у Санты Клауса свои петли и заварка есть. У Википедии попросим, научит завязывать.       Пока Минхо на берёзовых досках оставлял свой след «04. 07. 2016», Джи успел вывернуть наизнанку весь его пакет, карманы с чайными пакетиками и украсть все три штуки, как и хотел.       — В этом доме нет ничего твоего. Всё стен, труб и общее. Уж лучше украду я, чем какая-то крыса из третьего этажа, — мурчит, крутя вертолётиком пакетики и болтая короткими ногами и щёлкающей чашечкой. Где-то у Кима и гаечный ключ имелся, коленную чашечку надо замазать моторным маслом и прикрутить гайкой.       — Открывай ротик — летит самолётик, — скрипя дверью, кто-то кидает его плеер на колени и первым Минхо успевает выхватить, пока его новые друзья не заметили новый хлам с проводами. — А теперь колдуй.       — Все так просто?       — Со мной дружить всегда просто, если не любить сырный соус. Давай, я жду. Ты разве у нас не местный ведьмак?       — Котла нет, — однако все равно втыкает провода в нужные отсеки, щёлкает кнопками и впускает жужжащую через наушники музыку The Beatles в комнату. Все оборачиваются, как бешеные волки перед мясом олененка, и скапливаются в одном месте косяком из рыб. Всю эту компанию из неизвестного мальчика, Феи, Джи3 и Кинг-Конга можно уже было прозвать косяком. Нет, стаей воронов. Она ведь у них непостоянна.       Киму повезло, в его руках за этот год впервые лежит магическая потусторонняя вещь, а австралопитеки уже не кажутся настолько отсталыми, насколько являются вороны, отсечённые стенами от современного мира.       — У моей мамы такая в детстве была, но я её сломал. Уронил в лужу с бензином.       — Вот урод, из неё можно было сделать пульт для телевизора и писать голограммой надписи на крыше другого отдела воронов с шизофренией!       — Кто знал, что она будет полезной! — оправдывалась измазанная грифелем новая медийная личность этой хижины.       — Джин, да даже твой хлам с этой штуковиной не сравнится, — ухмыляется Ким, разлегшись на чистой кровати Минхо с той же обувью и наушниками в ушных раковинах.       Джин не обижается: у него и так своего барахла полные штаны, а в голове только крылья да голоса.       — Я тут пришёл к вам с новыми мелками, водостойкими! — все закричали праздное «ура!» и соседи справа снова постучались, но более решительно.       Джи3 по привычке ойкнул, отскочив в сторону с болтающимися пакетиками, Ким предсказуемо ухмыльнулся с наушником в ушах и несравнимой попсой, и механизм снова заработал своим чередом без ржавчины и масла. Шестерёнки постепенно складывались, но Минхо все никак не мог найти свободное место для него самого. Ещё рано.