Детская психиатрическая больница №4

«Потусторонним вход воспрещён» — то, что давно надо было повесить на скрипящей двери в пещеру с прихода Минхо в его уютное убежище. В том то и дело, что подземелья гномов и эльфов не закрываются ни на одну минуту: шахты работают и рельсы скрипят, кристаллы и рубины добываются, камни камнятся, уголь углится, а вместо тихого, обещанного Ким Чен Ыном часа глазастые и любопытные дети скапливаются на лежачем трупе хозяина плеера и давят ему сосуды в икрах. Из сосудов выползают пиявки, а из головы «накричать на этих детей» вместе с дымом сигарет Кима. Но они даже в своём возрасте дети. Наверное, Минхо слишком рано стал взрослым и ощутил этот вкус ответственности на своём языке и шкуре. Как же он ненавидел медвежью шкуру. Прижитые здесь атмосферой шизофрении, магии и блёсток, разных побрякушек и крови на стенах напрочь позабыли о личном пространстве и возможной тактилофобии новеньких. У каждого же из них не было вывески с надписью о диагнозе, как у врачей — их имя. Хотя у Волан-де-Морта его имя даже диагнозом звучало красивее, нежели инициалами. — Нравится, не нравится — терпи, моя красавица, — заулыбался зубастый Джи3 и встал в очередь за магической музыкой, льющейся из проводов в ушах Кима, послушно виляя хвостом. Никто, к удивлению, не боялся дежурных в тихом часе, и шумели, вызывая битый час раздражение у соседей. Мох цеплял, да очень сильно своими волосатыми корнями. — Никто не говорил, что наш новенький будет кудесником с бузинной палочкой. Если бы сказали, я бы хоть малину достал с дерева! — Малина разве на дереве растёт? — пытается усесться Минхо на маленьком уголке кровати и смиренно падает головой на свою подушку, выдавливая новые облака пыли. Еще и макушкой задевает железное изголовье для новой шишки. На изголовье ползали раньше тараканы, а на железяках начерчены инициалы прошлого владельца койки. «Чонгук Чугун 04. 05. 2016». «Вылечился? Нет. Вскрыл вены», — подумалось Санте. Последняя шишка на лбу получена в чердаке, когда снова по своей воле перебирал винтажные вещи бабушки. Пытался в них найти новый смысл жизни, как в светильнике с мошкарой. Старый, разбитый радиоприемник, альбомы фотографий до его рождения с непричёсанными забавными мордашками (и не скажешь, что его родственники), что он рассматривал по несколько часов, но так и не смеялся с лиц. Еще старый фурин с цурикавой рядом и съеденное жуками письмо из Франции — в нём на французском, кстати, он дрался за слово «zut» с местными призраками и всё-таки победил. Поэтому бабушку любил только за её коллекционные побрякушки, свитера на замену силиконовому герметику в щелях окон и шутки о своей скорой смерти. От неё и набрался мешочка с сюрпризами. Снова чихает. И походу, у него развивается медленно убийственная новая аллергия. — У наших соседей они растут в два метра к космосу, я их называю деревьями, иначе разве цветами? Люди с анорексией же тоже люди, так почему тонкие ветки малины — не деревья? Интересные космические мысли. То же самое, что сказать «помидор — это ягода, а томатный соус — варенье» с точки зрения учёных. Что творится в голове у Джисона — даже ведьма не поймет, но и надобности нет. Его могут понять лишь феи у пруда, что залезут ему в барабанные перепонки, и местные пациенты, но только не с депрессией, что потеряли краски вокруг в палитре. Минхо не спрашивал никого о психических расстройствах, но у Джисона и спрашивать толку, как от верблюда вместо кареты железной с мотором. От него костями пахло, что ютятся в миске собаки во дворе. Или кровью. — Если малина — дерево, то я можжевельник, — закатил глаза Минхо. Около него нападали друг на друга вороны, не зная о родстве стаи. Сиреневая Фея с прозрачными крыльями, с мешком на туловище, рукавами огромными и крошечной надеждой о жизни прыгнула на неизвестного мальчика, тот на корточках покачнулся и упал с грохотом на порванный линолеум. «Звезда упала — загадывай желание». Сынмин с удовольствием лежал на спине, сгибая метровые ноги к себе, и делился наушником со спокойным Джином на полу, пока Фея корчилась от боли в руках, хотя должен был ныть о пояснице. Тоже новенький? Нет. Он тот самый, у кого ярмарка в набитых карманах, у кого таинственный взгляд и откуда-то карандаши. А набитые карманы тоже имели своё прозвище, как остальные пациенты этого здания и сам Минхо. В своих мыслях маркером прозвал их «бисерными сумочками Гермионы Грейнджер» и его самого — Гермионой. А в руке зеленая тетрадочка, выданная персоналом от скуки с торчащей из глубин ручкой. Неизвестно, как больным детям выдавали запретные из списка вещи? Или врачи уже привыкли к ежедневным убийствам себя и других, что запаслись лишь доспехами для персонала в этой кровавой бойне? К счастью, среди воронов врагов не было. Только если враг самому себе. Механизм исправно работал, пуговицы устраивалась в ряд на швейцарском пиджаке, а пазлята строили целостный пазл. Правда у Минхо в руках отсутствовал свой кусочек, стоял в стороне, крутил шестерёнку в руках и сопел забитым носом с верой, что сейчас случится чудо и постучится в дверь. Глаза пеленой покроются, он заморгает шторками-ресницами и перед ним расстелится совсем другой мир: цветной, счастливый и полный смысла и надежд. Ему и оставалось только надеяться в ближайшее время. — А что у вас интересного ещё бывает в этих стенах? Мне кажется, вандалить днями напролёт и ночами штукатурки не очень весело. Можно сказать, даже скучно. Ничего он не понимает, Ли Миншо. Ты погрузись в эту магию, тогда убегать из-за новой запрещёнки Джина по этажам от врачей будет куда веселее хоррор-квеста, а скатываться с труб — новый вид сухого аквапарка с мелками. Только потом руки кровоточат, задница мокрая и в меле. Но ты счастлив. Оставил след и крылья свои здесь навсегда. Ты уйдёшь в небо, но тебя не забудут. Трое суток после бессмертия будут еще скучать по тебе, писать о тебе серенады и ловить для тебя малину. Только нежелательно отсюда уходить с двери — иначе сдерут с лица земли раз и навсегда. Такие они вороны — охотники за падалью. И нежелательно говорить такие плохие запретные слова о стенах. Ведь вороны очень злопамятные, натравят на предателя всю стаю, и тебе хана. Кстати, правило №1 из мануала по жизни в стационаре: «Никогда не говорить плохое о стенах, тогда они не будут говорить в ответ» или её аналог «Никогда не плюй в стены, тогда они не будут плевать в ответ». Одно другому не мешало своей интерпретацией. — Походу, для таких особ, как ты, впервые придётся переводить устные правила в текст, — бормочет неизвестный мальчик глухо и недовольно. На время его с карими глазами назвал «безымянным». Сон прокрадывался быстрее желания поесть пирожных с клубничным кремом, да и лень превышала его возможности в фантазии для прозвищ. — Мне сегодня принесли монеты. Будем играть в чику со всеми, — пошелестел пакетиком в бисерном мешочке из кармана. Дополняли друг друга и превосходили, удваивая преимущество. — Бинго-Бонго, салага должны скоро прийти, он под расстрелом у гнома. Кстати, это, наверное, единственная игра с правилами. Раз у них это единственная игра с правилами, то и смысла правил для жизни в этих стенах — бессмысленная маслица. Зачем правила, если в играх их нет, а игры — основа составляющей каждого дня? Чтобы понять это, нужно не просто выполнить договор и оправдать подпись на руке в виде звёздочки и сияющей луны, а прижиться, пустить корни глубже и покататься на трубах (обязательно!). Странные развлечения. — С какой скоростью должна двигаться собака, в возможных для неё пределах, чтобы не слышать звона сковородки, привязанной к её хвосту? — неожиданно допрашивает кочан, а он уже давно смирился с проигрышем в битве за магический звукопускатель. Все затихли. В маленьких головах с разноцветными стеклами от калейдоскопа забушевало цунами, а Фея упала в фальшивый обморок от перегрузки, демонстративно раскидывая руками для обстрела. — На его плечи надо насыпать пыльцу, выращивать месяцами крылья, поливать женьшенем и сыпать фосфорные удобрения, да побольше, и пустить вертолётом по небу. Тогда в любой скорости он не будет звенеть, как колено Джисона, — поднимает воодушевленно свою руку Фея за невидимой партой и тараторит, да так, что около носа у него отнимают со столовой клубничный йогурт. Джисон. Полное имя прелестнее его бессмысленных прозвищ от друзей. Да и сам он был странным. И милым. Говорят, если считаешь человека милым, то невольно влюбляешься в него… Но это так, глупости всякие с предсказаний и цитат в газетах. — С нулевой. Собаке нужно стоять на месте, — отвечает Минхо-реалист, видя барашков и оленят в своем прозрачном, едва слышимом сне. — Неправильно, Санта. Фея заслужил забрать себе второй водный тетрис. — А он у нас разве был?! — испуганно ищет в своем кармане игрушку на тихий час, находит, но беспокойство не разлетается на микрокусочки. Теперь его единственный, по его мнению, тетрис — чудо игрушка с другой планеты, которой все завидовали, — уже не кажется его единственным и уникальным! За такое Джи3 мог и заплакать от досады о своей неповторимости и власти. — У меня под кроватью лежит. Спрятал от потусторонних глаз, — на полу расстилается невидимый снег, а безымянный болтает ногами и руками вширь, оставляя след юного ангела. Сами по себе они и были живыми ангелами без крыльев, а кочан — кажется, даже архангелом. Безрассудным, загадочным и непредсказуемым, но без доспехов. Его доспехи крылись в куда более странных мыслях в голове и тумане. В отличие от Джисона, он не болтал своими короткими ногами и не задавал глупых вопросов (не считая недавнюю загадку). В отличие от Феи он был мощнее и менее наивным. В отличие от Кима был молчаливее, но улыбчивее, чем сигареты. И главное, он был схож с Джином. Имел немного барахла под своей койкой, браслеты из замоченного хлеба и немного необычности и загадочности. Такие же карие глаза и поседевшие волосы краской. Только Джин их красил аккуратно, а он как попало. Но как только Минхо откроет все сейфы и найдёт в них скелеты фей у Джина, поймёт, кто ему каждый день заплетает на поседевших волосах косы, какой чай пьёт по утрам, какой рукой чистит зубы и какие секреты имеет. Тогда узнает, насколько же отличается Джин из лампы с желаниями от безымянного своей волшебностью и грифелем на пальцах. — Ты слишком громко думаешь, — улыбается в лицо Санты Джисон и пугает его странной гримасой-улыбкой. Слишком близко. Кажется, прессующие приборы и ангелы в этой палате никогда не дадут ему тишины, покоя и кусочка сладкого умиротворения. Сейчас бы прижиться в теплом чайнике, закрыться крышкой и вскипятиться от холода. Щели в окнах гудели, а на улицах пробирался океанский ветер. — А ты слишком громко мешаешь. Будьте добры, отлепитесь от меня, — но ангелы его не слушают, и даже Джисон, разглядывающий в нескольких сантиметрах от трупа его пыльные ресницы, потрескавшиеся от некачественного вазелина губы и вздымающийся по-кошачьему мокрый носик, боится заметно дотронуться до экспоната. — Людей не видел никогда? А может и не видел. Пальчик тянулся к закрытым глазам, но Минхо видел своим третьим глазом: остальные не открывал, боялся, что попадут прямо в глазницы и выпотрошат и раздавят белки́ на сковородку. Дико. — Тебя Луна поцеловала, знал? Синяки под глазами, как у сычуаньской панды! — обогнал внутри себя мальчика со страхом в руках и ткнул указательным пальцем в нос — и обжегся холодом. — Настоящий труп, холодный, но дышащий, как цербер. Минхо в этом здании и оказался цербером. Самым грозным, огнедышащим и милым. А вот Аргусом здесь оказались стены. То есть рисунок Аргуса на стене прямо за Минхо. А еще за спиной у Хана на полу с крашенными волосами. Всевидящий Аргус смотрел страшно, пугающе, но не так, как Хан. — Отстань. Не мешай мне пребывать в фрустрации, и так тревожно и музыки нет. Минхо злился, отбивался, но так и не смог отвязать эту мертвую петлю около своей шеи. — Хочешь, расскажу секрет? — на что Санта лишь смиренно вздохнул, но Хан посчитал это за робкое и раздражённое «да». — Ты красивый. Знаешь, как те надписи на стенах третьего этажа — до них с трудом доберёшься. Или рисунки Джина — у него для кочана они бредовые, но для меня очень даже необычные. А все необычное — красиво. В списке его необычного, казалось, Минхо не должен был входить, но он его пощадил… Минхо порозовел и едва сдержал свой кашель с нервным тиком. В груди зашевелился орган, пробудилась тревожность и волнение. — У вас всех кубки за прямолинейность? Или только ты занял первое место в турнире? — он сжал пальцы, что самовольно дергались по биению сердца, но забеспокоился за медицинскую тайну. Поэтому повернулся к Аргусу и вздохнул в него облегчением. Жаль, не обрисовать вспотевшие стены, как стекла его машины. — Да, только я. Остальные дрожащие, молчащие и боящиеся. Но зато бегают быстрее меня и катятся по трубам ловчее, — на его ладонях выращивали можжевельник: ожоги от Кима, шрамы на загорелых ручках и родинках, а ещё тонкие ветки в виде пальцев. Больше всего пострадало его хрупкое туловище и руки: совсем тоненькие и синеватые от вен. Воды Амазонки позавидовали бы красоте изгибов и цвета у его сосудов. Ким по собственному обещанию не выпускал свой трофей на день из своих рук. До тех пор, пока дежурные медсестры не начали свой обход с комнаты №4. Именно в ней чаще собиралась магия, потусторонние и мистические силы. И Джин со своим барахлом. — Опять вы не в своих палатах?! Хватит донимать каждого нового пациента, Ким Сынмин! — повысила голос работница психушки. Интересное имя «Сынмин». Однако прозвище Кинг-Конг звучало куда подходяще для его мускулов и бицепсов. Может играл в баскетбол и волейбол до стационара? Минхо тоже был баскетболистом: ловким, высоко прыгающим и быстрым лисом. Пока его в кровать не загнала осенняя хандра и продолжилась на несколько лет до сегодняшнего дня. — Хёнджин… Опять это твоё барахло от мамы?! Сколько ещё можно! Сказали же, нельзя музыку слушать здесь без острой необходимости! — У нас она очень острая: очко горит от тишины, а голова гудит от голосов! А кто-то ещё говорит, что шизофреникам лучше находиться в белой комнате в тишине… Хёнджин… Имя красивее, чем его варварское «Джин». Минхо даже улыбнулся — например, прозвище Сынмину придумал загадочнее, чем его настоящее с рождения, значит у него появился некий новый талант вдобавок к созданию цветных бумажных звёздочек. Гордость за себя и свое умение делать хоть что-то лучше других. Скорее, даже нарциссизм. Медсестра молча подбежала и чуть ли не выхватила с рук Джина плеер, что переключал у только проснувшегося Кинг-Конга кнопочки и дошёл до песен Twenty one pilots — Минхо, услышав знакомые биты и жужжание, вздёрнул ушами и чуть ли не заплакал навзрыд, как младенец в роддоме. Два пациента только выпали из дремоты, Фея сидела на подоконнике и болтала ножками, а кочан втыкал в стену — что-то искал в Аргусе, как новые идеи для надписей. Джин выдрал с ушей Кима наушник, бросил плеер Фее, что мимолетно побледнел, но не растерялся — был однозначно сильнее и ловчее после табачника. Труба снова треснула — на ней окончательно упали. Феи и правда умеют летать. Взлёт был красивым: футболка задралась и оголились ребра с красными пунктирами, как на пиратской карте Санты. Никто в секунде даже не подумал об этих пунктирах, даже Минхо. Единственной целью была спасти плеер. Минхо задрожал от страха — а если его плеер разобьется с такой высоты, что будет делать в стационаре оставшиеся дни с гулом и болтовней от его соседей? Захлебнётся от шумной тишины во веки и вскроет себе вены? Но о Фее, его красных пунктирах на ребрах и отсутствии лиловых крыльев после эффектного прыжка совсем даже не беспокоился. Забыл: это был лишь первый этаж с заржавевшими, легко снимающимися решетками в окне. Дети их ковыряли, пилили чем только можно эти года и всё-таки помогли Фее бежать с таких стен. Палата и так была переполнена рисунками, она разваливалась, обваливалась от тяжести надписей и вздыхала. На эти же решётки приземлился босой василек и завыл от боли, как воют взрослые, когда наступают на кусочки LEGO. Упал на решетку и его изгибы — очень больно, и больнее подгоревшей ткани и оторванных кусочков кожи на руке из-за труб или старого ковра. Джи3 подбежал к окну с тревогой. — Умер? — К сожалению, нет! Плеер в порядке, я побежал! Мальчики улыбнулись друг другу, обмениваясь жестовым прощанием, и Минхо вздохнул. Только бы ему сегодня спокойно уснуть с плеером под подушкой… — Хван. Ты идёшь за мной, — женщина схватила за запястье, надавила, да так, что лицо Джина окислилось, и он грустно опустил голову. — Сизифов труд, — только и успел сказать Хван. Минхо бы хотел постыдиться, но разве он тут виноват? Дверь захлопнулась от сквозняка, а медсестра так и не заметила отсутствие решётки в окне особой комнаты. Лишь вела ноющего Джина с набитыми барахлом карманами к психиатру и в тот самый белый изолятор, чтобы за весь день он опомнился и вывернул карманы наизнанку. Или себя. — Как… Фея обратно придёт сюда с моей ценной вещью? — У нас есть тайное место. Там оставит. А я его заберу ночью. — Вот надо же так спалиться на ровном месте, теперь я без плеера остался, — бубнит Ким и поджигает новое курево между своих пальцев и залезает на подоконник, откуда минуту назад чуть не убился один пациент. — Это я должен ныть о своём плеере! — обижается Минхо, однако никто, кроме Хана не обращает на него внимания. Мальчишка с моховыми глазами опирается подбородком о спинку кровати Минхо и разглядывает лохматую макушку — депрессивный кот снова лёг спать от досады и заплакал в своих кошмарах. Рука подростка задрожала, но потянулась за неизвестным ему миром в этих стенах с маленькой надеждой не остаться отруганным. От любопытства легонько пустил пальцы в волосы — от них веяло крапивой, смородиной и свежескошенной травой, словно валялся на лугу цветов и земляники. «Ты сделан из звёзд» — та самая надпись с третьего этажа, что просил оставить Хан у Кима. Только для кого — сам же не понял. Но верил в будущее его слов. Хан любил оставлять разные замысловатые цитаты от рук курильщика, да куда подальше, чтобы швабра и тряпки работников не дотянулись до этих стен. Слова кому-то посвящал, да с такой надеждой, будто к нему когда-то пришли из будущего и передали, что его ждёт принц на белом коне. И он ждал… — Господи, что ты делаешь? Тут вообще можно спокойно уснуть? — отстраняется от подушки испуганный Минхо с расширенными зрачками, шипит и глазеет на Джисона — такой же грустный, но улыбчивый, странный и забавный. Котёнок, что впервые трогает дождь, видит снег на земле и ловит языком снежинки. Прелесть. Но Минхо это раздражало, даже выводило из себя. Только хотел открыть рот, как дверь тихо заскрипела, подав знак, и Фея вошла в палату с тем же плеером, без единой царапины и грязи — бережно нёс на своих ручках и сдувал пылинки, будто в его ладонях сияла звезда и хранились вавилонские тайны. — Санта, вот твой плеер, — со спины протягивает звуковой пульт на обеих ладошках и грустно опускает голову — Хвана забрали, а значит надолго, значит, что отберут его игрушки, и значит, что его лохматого безбашенного не будет рядом. Минхо лишь оторвал старый плод у Феи, в чьи руки корни пробились до костей, и провалился в свои кошмары с любимыми Deftones на всю громкость. Обиделся кареглазый. По-человечески. — Обиделся наш Санта. Ну что ж, наверное, не наш ворон он… — Хвана забрали, да? — сел около тихого Чана и обнял свои коленки толстовкой, больше его на размера два. Толстовка его Джина с сюрпризами в кармане. От тоски по своей Луне Фея зачесала запястья — все в свежих царапинах, кровавых бинтах и акулах. И слава Богу, что новенький Минхо ничего не слышал и никого не видел…

***

— Сейчас мы пойдем есть, а ночью Хвана выпустят. Так сказали соседи. Фея, ты потерпишь? Или мне сходить за клубникой? Его игрушками под кроватью? — Ким беспокоился немного и дышал как дракон, только с дымом от сигарет. Со стороны казалось, что он вовсе не заботливый или беспокоящийся человек. Но на самом деле под его сердцем росли цветы — он не мог не быть добрым. Пока Минхо чутко спал, Джисон пытался разбудить Чана на ужин. Но ни Чан, ни новенький не просыпались от досады. Один по потере своего друга ворона на одну ночь, другой от потери на несколько часов плеера, хоть и посапывал на нем, пуская подростковые слюнки. — Не хочу… У меня сердце болит. И крылья болят. И душа болит. Его нет, и мне плохо. А из-за того, что мне плохо, мне надо к тайному месту. Одному, — Фея внезапно встала, опустила ниже рукава толстовки и накинула капюшон. Лиловые волосы поблескивали на алом закате искрой бенгальских огней, когда он снова прыгнул с этого знаменитого подоконника, но уже без треска. Трубу, кстати, она снова починили, пока Ли видел десятый сон. Джисон взглянул в окно напоследок: Феи не было, испарился со своей магией и ушёл грустить в свой маленький домик. Может, даже уменьшился до своего естественного размера, его накрыло здоровенной, явно не его толстовкой. И шрамы его уменьшились. Хотелось бы Джисону в это верить. В этих шрамах плыли акулы. А акулы только от художников. — Санта, идём есть. Уже ужин, — дёргает Джисон обиженного недоростка за плечо, пряди волос. — Пять минут, баб. Я не хочу клубничный пирог, ты же знаешь, — бормочет Минхо с проводами в ушах, как удлинитель со шнурами. — Опять ты. Чё вам на месте не сидится? — выскакивает после тёплых касаний пальцев на мочке правого уха. — На ужин пора. С голоду помереть хочешь? Потом нужно открыть карту мародеров и покататься по трубам, — щёлкает ракушками в карманах. А карты-то у них и не было, но заинтересовать новенького-то надо. — Знаешь Гарри Поттера? Все молча собираются и кучкой движутся к выходу. Минхо переваривает происходящее: только что видел, как его режут на кусочки, потом скармливают это волкам, китам, акулам и воронам, у него голова висит на столбе и его трогают за ухо. Странное ощущение. Пытается проверить руку — его первой отрезали. Вроде на месте. Трогает ухо — горит. Но горит то ли от поцелуев, то ли от касаний. Не помнит. — Ты слишком много спрашиваешь, — с осипшим голосом Минхо шепчет рядом идущему. — Как я его могу не знать? Его постоянно крутят по первому каналу. — Действительно. Тоже постоянно смотрел. А они вот никогда не смотрели, — Джисон поворачивается спиной к сквозняку и лицом к Санте с лесными глазами. — Я тоже был новеньким. Только быстро полюбил это место. Хоть и любил, но карту мародеров наизусть не знал. Споткнулся о плитку, которой не было, и завалился на спину Ким Чен Ына. Чья эта спина — уже было неважно. Но Минхо схватил его за руку и потянул к себе, твёрдо ставя на землю, чтобы он снова пустил оторванные корни в пол, а дальше — в ядро земли. Хан дружелюбно по-собачьи улыбнулся и под светом последних лучей солнца залился ушедшими красками заката. Загорел ещё сильнее, хоть и тело бледнело на фоне стен, а кости крошились от слабости. Красивый лесной закат. Хотя растительности тут и не было. — Куда отвели Хвана? — В карцер. Темный и страшный, хотя и самый белый в этом здании. Оттуда возвращаются серыми, но мы их быстро возвращаем в радугу. Это как убрать один цвет в ней. Все сразу ломается и исчезает. А мы, то есть я, Ким, Бинго-Бонго, салага, Фея, Джин, кочан — эта радуга. И ты теперь. — У радуги только семь цветов. — Значит, мы найдём восьмой, — Хан наконец поворачивается и утыкается носом в спину курильщика. — Пришли. Место ничем не отличается от обычных палат: такие же исписанные слабо стены, пятна от компота на них и на полу, злые поварихи и странные бумажные стаканчики. И все разрисованы воронами. Кто-то явно талантливый здесь обитает, может, даже дух мертвого художника. — Это моя карикатура. Красиво? Только вон там одна не моя, а Джина. С акулами, — тыча взглядом в стаканчик, Джисон выдёргивает со стола стакан с компотом и садится за ближайший столик. — Чего себе ничего не возьмешь? — Не хочу, потом умру от болей в животе за унитазом, — за коротким разговором крылась недосказанность, но новенький догадывался о тайне и скелете в шкафу Хана. Слабость — не его приоритет, а его выбор… Нет, даже проклятие. — Хан, — внезапно Джисон злобно посматривает на Минхо и придумывает новые зелья яда в своём котле. — То есть Джи. Ты покажешь мне местность? — Могу показать наружность. И наше тайное место, — последнее шёпотом скрыл от персонала и прикрыл лицо рукой. Минхо согласился и с грохотом поставил тарелку с вонючей овсянкой. Джи3 поморщил нос и отсел куда подальше, держа в узде рвотные позывы и отвлекаясь рисунками на чистом стаканчике. — Джисон покажет местность, а мы заберем Джина. Иначе не знаем, что произойдет с Феей, не так ли, Википедия? — Сынмин садится около Джисона и довольно принимается за еду, пока новенький ворон ковыряется ложкой и ищет свою музыку и новый фильм «Гарри Поттера». Безымянный не отвечает. Завис надолго, как телевизор в доме Минхо и радиоприёмник его бабушки. Холод пробрался со сквозняка из кухни и послышался громкий смех с палаты напротив. — Не обращай внимания. Еще один шизофреник сбежал. — А что с Джином? — Никто не знает. Туда только его пихают за все время. И один раз Фею. Правда Фея молчит, а Джин не договаривает. Значит это куда хуже, чем наружность за забором и чёрно-белый мир, — Сынмин с удовольствием съедает всю тарелку и с вопросом смотрит на Минхо, что не сделал ни одного глотка. — Как вы это едите? — Привыкнешь. И похуже бывало, — Кинг-Конг то и дело, что ухмыляется. В этом человеке и нельзя было увидеть какую-то психическую болезнь. Как вожак, хороший лидер, организованный, сдерживает слова и мыслит куда адекватнее своих друзей. Только курит. Но это даже не мешало Минхо и его симпатии к табачнику. И не скажешь, что Ким Чен Ын здесь пациент, а не посредник. — А ты здесь по каким причинам, Сынмин? — спрашивает Санта и съедает одну ложку овсянки — и правда противно. Джисон пялится на своего нового друга, держится за рот и закатывает глаза. Ну и зачем он сюда пришёл, если не собирается ничего есть? — Запомни одну фразу: всё будет, но не сразу, — кочан ухмыльнулся, поправил свои пепельные волосы и собрал свою посуду. Всё будет, но не сразу. Не любит Минхо ждать. Поэтому сделает так, чтобы всё было, да и сразу.

***

— Ты знал, что у Сатурна есть спутник, похожий на пельмень? — спрашивает незнакомый голос за открытой форточкой палаты на втором этаже. — Джин! Я думал… ты никогда-никогда не в-вернёшься! — заплаканный, опухший, как связанный цветок, с новыми бинтами на бёдрах мальчик подбежал к окну и попытался его распахнуть. Забитое гвоздем окно не поддавалось силе и больным рукам Феи, но Джин и не ждал — оперся ногой о выступ в стене, кроша штукатурку и будя людей на нижних этажах, и трубе с одной стороны и влез в форточку. Кряхтел, кряхтел, как старый дед, пыхтел, как паровоз, и тянулся своими измазанными грифелем руками к своей Феечке. Лиловый парень пытался его поймать, топтался на месте без понятия, что делать, кусал губы в надежде, чтобы его художник не упал и протягивал руки к луне. Но он же Джин, а джины умеют летать. Правда не лучше фей. Немного в бедрах застрял в форточке, но Фея потянула его к себе. Хенджин вылез с наружности, влез в стены, но уже тёмные под светом луны и слез лилового, покачнулся на подоконнике и свалился без сил на мальчика, заплаканного в его же толстовке с бинтами, торчащими под тканью одежды. — Тебе нарисовать акул? — А т-ты не разучился в карцере? — На этот раз нет. Всё время думал о тебе. И о возможных красных волнах на твоих бёдрах… Я их чувствую. А ещё чувствую твоё дрожащее сердце, — сквозь улыбку слова Хена звучали куда ласковее волн. Мурчащий голос дурманил, Хенджин ютился на плече Феи, а мальчик в мешке из толстовки потащил своими больными руками гостя к себе на кровать. — Больно? — Тебе куда больнее. Нарисуешь акул? — раздеваясь в темноте, василёк кидает на ледяную батарею штаны, а толстовку бережно под подушку. Толстовка дороже его собственной жизни. Красные глубокие трещины на бёдрах и руках, небрежно завязанные использованными бинтами, разливались багряной жидкостью. Фея улыбалась в лицо Хёнджина, Хёнджин молчал и думал, как бы не задеть эти неосторожные линии осторожно. Навсегда больно, но с ним — никогда. Для детей непонятно, глупо и не страшно. Но Джин с ним повзрослел — жалел его ручки, ножки и рёбра, сдувая теплотой боль с ранок. Обрабатывал старыми украденными запасами аккуратно, словно чистил крылья бабочки и боялся сломать их под напором. — Меняй свои лезвия на мои губы, — Хёнджин улыбается, обрабатывая раны, и чуть ли плачет от картины перед собой. От глубоких ран, что беспокойно горели, но давали смысл жить Фее. От опухшего лица его. — Ещё одну бессонную ночь посвящаю тебе. Как и эти раны, — показывая свои руки под лунным светом, улыбается. — Ты ещё их не видел. «Хёнджин», —выговаривает каждую букву с нежностью, что вырезал на правой руке… — Глупышка... Акул люблю. Тебя тоже, — Джин заканчивает с ранками, берет ручку с кармана опять неизвестно откуда и рисует новых акул, пытаясь обходить каждую рану, еле касается кожи и легонько дует на нее. Под шторкой волос в тени скатывается одна слезинка боли, касается губ и Хван облизывает её. Горько и больно за него. Фея болтает ножками, пока ручки заняты и хихикает тихо, разглядывая глаза любимого шизофреника, что щурятся из-за отсутствия света, и его растрёпанные в форточке волосы. — Может я и сумасшедший, но это единственное, что делает меня счастливым. — Акулы? — Ты. Твои глаза, что щурятся в темноте, твои руки, что рисуют необычайнейшие рисунки. Твой голос, что успокаивает от слез. Твоя нежность, что заставляет дрожать, — мальчик свободной рукой гладит макушку головы своей любви и мычит мелодию, что услышал у Минхо в наушниках. — Без акул никак. Они живые. — Больно любишь. Сильно ранят твои поступки в самое сердце. Я же могу акул и просто так рисовать. — Мне не нужно просто так. Хотя нет, нужно. Но когда ты заботишься обо мне, как сейчас, я чувствую себя нужным, — немного покусывает губы и ранки и продолжает. — Прошу, заботься обо мне. Я не умею это делать для себя. — Хорошо, Фея… Эх, Ликси, знал бы ты, как тяжело было в карцере без тебя. Самые белые стены показались самыми чёрными. А самое светлое в этом мире — ты. Лиловый раскраснелся, но и славно — Хёнджин не увидит его красные уши, искусанные губы. Зато увидит сверкающие глаза под луной, услышит громкое сердце в тишине и почувствует ранки в губах и сухую облезшую кожу на щёчках. И веснушки почувствует. — Посмотришь завтра на свои ранки, а они все кишат акулами, но не хищными. Они будут охранять твои красные дорожки, когда я буду далеко. — Я не хочу далеко, я хочу близко, — Ликс делает очередную глупость, что так нравится художнику. Залезает под куртку сидящего на его же кровати, валит своим весом и слушает во тьме биение важного органа в груди. Не его, а Хвана. — Как часы, которые ты мне подарил, но и их отобрали. А ещё радиоприемник, что шипел, как мой старый кот. Куда он делся? — Не слышал смех медсестёр на первом этаже? Они каждый вечер слушают весёлые передачи через мой радиоприёмник. Хёнджин грустно вздыхает и с этим вместе Фея хихикает глухо под курткой, шатая кровать со скрипом. Владелец биения сердца тянет немного замок и показывается лиловая маленькая голова, мило сопящая на Хёнджине. — Всегда засыпает быстро. И только на мне, — Хёнджин не уходит, наоборот поглаживает сухие волосы, гладит мочку уха, но не свою, гладит реснички длинные и улыбается. На нём сейчас лежит крохотная замершая Фея. На нём лежит его смысл жизни. И если двинется, то распахнет свои крылья, улетит. Поэтому сделает всё, лишь бы его смысл остался с крыльями под его курткой. И просто остался рядом.