Детская психиатрическая больница №4

Истерзанные стены и прохладные трубы в комнатах дышали вместе с сопящим и бормочущим в своём кошмаре Феликсом, словно он и был сердцем и странным духом-хранителем странного и неизведанного мира за стенами психушки, прилегшим отдохнуть в слабом теле человека. Его нельзя поймать, словить и сжать в кулаке, как рассыпающуюся моль. Он умеет только улыбаться. И в его улыбке крылась тайна этого места. Его нечеловечески бледное жемчужное тело обожало светить ярче солнца в компании детей и подростков. Поэтому вороны прищуривали глаза при виде лиловых волос издалека и летели скорее погреть спинки около Феи. Улыбка всегда бегала за ним по трубам и стенам, обнимая до хруста рваных костей, а красные пунктиры на карте его тела освещались лучами солнца во время падения с этажей психушки на грязную землю наружности. Всю ночь маленькая Фея могла только свистеть носом под одеждой любимого сумасшедшего человека со свежими ранами и забинтованными руками, ногами и ангельскими крыльями. Такими огромными, что даже с дверями машины отца Минхо страшно сравнить. Только вот их видел сам Хан и Джин. Остальные не имели привилегий даже раз взглянуть на божественное существо в своём истинном обличии. Но даже перенесенный на утро человек в палату сбора команды на скрипящих койках задолго до завтрака не смог сохранить в своём теле стаю акул — так они и расплылись в другой конец разных соленых морей. Здесь любили только акул и воронов. А вот на крыс явно выражалась аллергия. Прямолинейностью оставалось делиться на обед кусочками по пирогу и жить на эти последние запасы, как во время зомби апокалипсиса, ведь она заполняла Джисона, когда еда играла в злую игру. Беги и прячься. Хотя сам с собой этот глупый человек совсем не был прямолинейным и прятался ещё от зеркал. То есть от себя и своего тела. И прятал так же себя и свою жизнь вокруг кровати. Человек в футляре… Долго ли он продержится? — А откуда у Феликса самые гениальные идеи? Такое чувство, что он даже из ручки дверцы может сделать что-то острое или отшлифовать своими рукавами бриллиант, — спрашивает глупый Хан. Знал бы, как опасен бывает слух фей. И повезло на этот раз Хану, смотрящему на погружённого в сон Феликса. На его исхудалом и бледном личике виднелись крапинки звёзд и иноземных жемчугов, что крал тайком Хёнджин, сбежавший с другого отдела по косякам стен зданий и подоконникам, и дарил прямо в ручки своей нежной Феи. Тогда лиловый светился куда ярче, освещая путь маяком для своих воронов, что рыскали около забора в поиске малины и клубники. — Позавчера он украл мою зубную щётку и за эти два дня успел сточить из него острый кол, что дыру в стене оставит, — перекрывая своим мощным телом солнце, Ким как обычно размышлял на подоконнике и изредка вклинивался в разговор. Следом заполнял пространство около решетчатого (уже сломанного) окна неприятным дымом для Санты. Ещё тот философ, не хватало только зажатых книг о психологии под мышкой. — Только Джин его успокаивает, да и останавливает тоже. Мы так не можем, да и зачем? У человека есть возможность попасть в рай через прямой мост, тогда пускай пользуется ею. А любовь — тяжелая кровавая штука. Как водяной пистолет у охранника, что не достанет даже Ким. Даже подоконники и решётки на окнах её не потянут, — пока бормочет самый старший из всех Чан с туманом в голове и новыми забытыми мыслями, все остальные его салаги съедают его слова молча. Как горький шоколад. Вроде не любишь, но приходится есть, ведь дома больше нет сладкого. — Джисон показал местность, Минхо? — спрашивает Ким, только отворачиваясь от слепящего солнца, — Феликс, может перестанешь светить? Я устал протирать лоб от жара. Даже душ не помогает. Только распахнув свои реснички, Фея избавляется от остатков сна на своих глазах одним пальцем и, отвернувшись от бубнящего табачника с раздражённым «отстаньте» на языке, снова засыпает на другом боку, крепко прижавшись к художнику с набитыми карманами. Одна нога высоко на теле художника, а другая рука под кофтой. Джин явно осознает: если разбудит, плакучая ива его не простит, как Кима сейчас. Он-то бесстрашный. А вот любовь Джина… Она растет гибкими лианами по зданиям, стремится к солнцу и звёздам. И никогда не останавливается, растёт да растёт себе в страницах бумаг. Крысы, вороны, тайные убежища. Кто ещё смел нарушить семёрку воронов своим количеством? Может Хан расскажет Санте своей болтливостью и умением вписаться в компанию в самый нужный момент? Может где-то там есть граммофон, пластинки и философ с депрессией в подвале, который поймёт лучше лекарств и взрослых врачей? Может где-то там, в глуши, в ста километрах от первого этажа ему найдётся место? — Чего задумался, Санта? — Размышлял план побега, — нахмурился, почуяв дым от табака, — но решил, что здесь получше, чем с клубничным пирогом матери. — Молодец. За такие слова даже я хвалю. Но всё-таки, тебе нужно будет узнать местность. И наше тайные места, где мы можем быть настоящими. — А сейчас вы ненастоящие? — удивляется Минхо, вытаскивая торчащие перья с подушки. — Не совсем. Увидеть надо, чтобы понять. А сейчас у нас пелена перед тобой. Мы не свободны даже в этих стенах, но когда в руках целый мир и отсутствие потусторонних глаз, то ты становишься воистину настоящим, — вмешивается в разговор Хёнджин, поглядывая на сопящего Феликса. — А что такого на третьем этаже? Все замолкают. И солнце, словно прожектор, направляет свой свет на говорящего. — Там я, естественно. Так же некоторые бродячие, Факел и крысы, — докуривает палочку и тушит её о металл сломанной решётки. — И крысы нас не любят. И да, теперь тебя тоже, даже если не видели и не слышали. — А давай ты ему покажешь третий этаж? И меня с собой возьмёшь, — бормочет Хан. — Ты же не любишь туда ходить, с чего это ты? Или мне послышалось? — А если я не хочу туда? Но Минхо никто уже не слушал. Планы о третьем этаже, что не любят совсем, разгорались между второстепенными героями жизни Санты. Ему лишь пришлось только смириться и снова окунуться головой в мир музыки хоть немного. *** — На моих землях только карты помогают. Карта мародёров, можно сказать. Она такая же необычная из-за закорючек на ней, — по пути объясняя строение новой карты, Сынмин ведёт двоих подростков по старой лестнице. — Звёзды — где можно спокойно покурить, крестики — тайники, вороны — тоже наши. А крысы… туда лучше не суйся, — сделал акцент на последнем месте, кашлянул торжественно и открыл тяжелую дверь на третий этаж. Уже добрались вместе с болтовнёй Кима. Ночные крики кузнечиков не пугали, а только завораживали, зовя на танец. Только не время поднимать шум и плясать, когда дежурные санитары могут поймать и уложить спать, как маленьких детей. — Держитесь за мной. Иначе пропадёте. — А кто это тут у нас явился, — мурчит противный низкий голос около входа, и рука, мозолистая и грубая, заключает в замок холодную руку Минхо. — Отпусти его, — неожиданно для себя выплёскивает Хан. — Ты кто такой? — Да, отпусти его, Ким. Ещё один Ким? Неужели братья? Не похожи от слова совсем… — Дашь сигарету и отпущу, — хитро улыбается устало вздыхающему Сынмину и выдёргивает с руки пахучую палочку. А отпускает совсем нехотя. — Вот и славно. Надеюсь, больше не увидимся. — В Аду уж точно встретимся, курильщик, — цокает “двойник” Ким и уходит в свою норку на другой стороне этажа. — Да уж, держаться за моей спиной была не очень затея. Вам повезло, что попался только мой двойник, что постоянно просит только покурить. Он, можно сказать, один из низших сословий этого этажа, — не высовывая руки из карманов, но изредка поглядывая назад, Сынмин ведёт двоих по тёмному коридору. — Здесь живёт наш друг. — Который общается только с тобой, — бубнит Хан. Никто и не знал, что Сынмин умеет нервничать. Никто и не видел, как Сынмин явно делал вид, что не видит наивного Хана, схватившего на том же месте руку Минхо. И Минхо, погружённый в мысли о двойнике Кима, тоже явно делал вид, что не замечает чужой руки на своей. — Залетим к салаге. Он у нас хоть и самый младшенький, но зато музыкальный парнишка, —открывая дверь в неизвестность вместе со светом, Сынмин вприпрыжку подходит к этому самому салаге и легонько обнимает. — Ого, ты не говорил, что приведёшь кого-то. — Извини, незапланированные обстоятельства. Показываем убежище. — Ого, на руке уже контракт. По второму «ого» можно было понять его самое любимое слово. Минхо и не удивился после «музыкальный» услышать его постукивающие пальцы по любой поверхности. Рука его не могла успокоить свой пыл, то дёргаясь, то дрожа. — На пианино умеешь играть? — спрашивает без стеснения Минхо, когда салага прячет свои нервные руки за спину и улыбается молча. На вопрос так и не отвечает. — Да, он раньше играл на ней. Правда… Нини, можно расскажу? — на что получает тихое согласие и продолжает. — Правда болезнь его победила и играть теперь совсем невыносимо. Особенно перед людьми совсем теряется. — А что за болезнь, если не секрет? — Эпилепсия. Сейчас я, конечно, в ремиссии, но бывают психозы, о которых лучше не упоминать и мне не вспоминать, —впервые ведёт диалог с кем-то другим Чонин. Сынмин даже поднимает толстые брови и краешком губ улыбается смелости друга, но старается не подавать виду, чтобы не спугнуть раскрывшийся бутон пиона. Минхо удивлённо огляделся вокруг: палата та же, что и у людей с депрессией. Хоть и для пациентов с особыми тяжёлыми заболеваниями, но не умудрились сделать более комфортное и спокойное место. Ухмыльнувшись, одновременно подумал, что те крысы хотя бы живут в таких же условиях, как и они. На то и крысы. Хану-то было интересно впервые поговорить с Чонином в хорошем разговорчивом настроении, но Санта всё никак не желал освобождать в голове новые полки для информации от его воспоминаний с текстами песен. Желание отобрать карту и самому обследовать третий этаж преследовало его от одной до следующей пустой кровати соседа, которого и нет, когда Чонин живёт один в своих галлюцинациях. Он бы и хотел всегда жить один, если бы не его Сынмин. С ним Чонину желалось отбросить все свои принципы. — Минхоша, а ты знал, что на этом этаже очень много свободного места для рисунков и надписей? — Да, Сынмин рассказывал, — играясь с наушником и размышляя о новых будущих снах, замечает, что на него смотрят настолько пристально, что даже выгорает переносица от света с глаз Хана. — Ты чего на меня так смотришь? — А сделаешь одолжение? — Какое? — Попадёшь вместо меня в рай? — Что за глупости говоришь? Я, конечно, собирался умирать, но не таким позорным способом. — Тебе лишь необходимо нарисовать воронов, — поглаживая свой нос, Хан хитро глядел на собеседника и пристально наблюдал за тесным уединённым разговором Чонина и Сынмина на подоконнике со смехом и неловкими касаниями “случайно”. — И надо подписать, что клубники растут только летом. — Это же очевидно! — Тише ты, я знаю, что очевидно. Просто все должны помнить. А мы сделаем это втихую, раз, два и прямо под окном этой комнаты. И Санта мне расскажет, что услышал с уст Сынмина. — Но подслушивать нехорошо. — Это я тоже знаю. Но разве мы нормальные, чтобы следовать правилам? Иногда их можно рушить на ночь, а под утро заново построить. Цемент есть, а послушать-то хочется, кто первее признается сладкими речами, — ехидно улыбаясь, Хан уводит Минхо за руку, и тогда вдвоём попадают в пространство соседнее с комнатой Чонина без дверей, кроватей и надписей. Только сушилки с серой одеждой, открытое настежь окно в небо и холодный ночной ветер. — Ну, прыгай. — В смысле прыгать? Прямо с третьего этажа? — Да нет же. Эх, малыш ты. На этом этаже есть толстая труба, по которой стекает вся вода и растаявший весенний снег. На неё можно опереться спокойно и дотянуться до окна салаги. — А ты? — Я-то? Извини, но мои кости полетят сразу же, как вылезу из окна наружу. — У тебя аллергия на наружность? — У меня аллергия на жизнь, — улыбаясь, толкает Минхо к окну и тыкает пальцем в безопасные места, где можно расположить свои ноги. Одна нога. Вторая пошла. И вот, голова Минхо уже около окна голубков, что шепчут о любви и звёздах, что Сынмин ему когда-то достанет Сириуса, а на Луне вскопает имя Чонина, чтобы с Земли было видно всем, даже слепым: там был Сынмин, злой и агрессивный, что так любит Чонина и только с ним показывает свои внутренности, а не наружность. Ведь наружность всегда обманчива. — Тебе-то что говорить, Джи? — Всё, что слышишь, дуралей, — шёпотом разговаривают два парня, пытаясь не показаться своим же друзьям. — Держи маркер. Подпиши под подоконником всё, что я говорил. Минхо закатывает глаза с вопросом «купидон ли Хан», на что Джи захихикает и вспомнит. — А ещё подпиши, что Луна и Сириус зарезервированы курильщиком. Патент! — демонстративно показывает лассо указательным пальцем. Минхо кивает, но не успевает переставить затёкшую ногу, как одна наступает на клубок пустоты и надпись «курильщик» замазывается чёрным по надписи огромной полосой вниз. Санта успевает схватиться за подоконник, но уже поздно. Их спалили. Поймали на миссии, а Минхо сейчас свалится от стыда и нехватки сил и попадёт в больницу или сразу в ад, если сильный Сынмин не отбросит и так прерванный разговор с Чонином. — Не хорошо подслушивать чужие разговоры, —с хмурым лицом делает замечание своему новому другу. Пиши пропало, минус в карму. Но всё-таки, он ему помогает, хватая его за подмышки и даже затаскивая его в комнату Чонина. Хан остаётся один в досаде от проваленной тайной миссии, но Ли с облегчением вздыхает. Впервые он загадал желание «хочу жить» у ивы. — Но вижу вам двоим тут холодно, все руки ледяные. Вы маленькие в этом доме. Ты мне понравился, Минхо, поэтому дарю, — протягивает свою пропахшую дымом куртку Минхо спонтанно, легонько улыбаясь. — Ты жив?! — вбегает в комнату Джисон с тихим криком. — Как видишь. Только царапины. И походу пальцы снова начали буянить, — с грустным вздохом показывает на лунном свете дрожащую руку худому парню и улыбается странным образом своим ранам от железного края подоконника. Показывает то же лассо, подражая Хану, тот же только злится и дует щёки. — А ну иди сюда, дуралей ты наш мелкий, — сажает на пустую кровать Минхо и принимается заклеивать старыми детскими пластырями открытые раны. — Ты же сам меня туда отправил, а теперь дуралей снова я. — Молчи. — Не буду, — тяжело дыша после полученного адреналина на волоске от смерти, Минхо поднимает взгляд на беспокоящегося Хана. Его глаза в тени и поджатые искусанные губы. — А ещё, если хватит, заклей, пожалуйста, эти два пальца вместе. А то с дрожью такой так и не усну, мне кажется. Наверное, с этих пластырей с динозаврами началась их история клубники, которая растёт только летом. Только Сириус давно скрылся за густым облаком. Един ственный Сынмин расстроился о несорванной звезде с неба для его бывшего пианиста.