Огни, что горят | The Lights That Burn

      II.6. Ни одно государство не извлекло выгоды из длительной войны.                     Октябрь 1998              Шесть лет спустя              Больше всего мучений Гермионе доставляли её ноги. Сразу за ними, на втором месте, был мудак-кавалерист, вольготно кружащий на метле в тридцати футах перед ней. Это было лишь одним из десятков тысяч подобных унижений, с которыми она столкнулась за последние несколько лет, но каждый раз было так же обидно, как и в первый. Ну конечно, зачем организовывать путешествие через камин для нескольких сотен людей, когда их можно перегонять по английской сельской местности, как скот? Кроме того, их пеший поход был ужасной тратой времени и ресурсов, а такие слова нечасто применялись по отношению к неукротимой военной машине Британского Имперского легиона. Но в конце прошлого месяца было сделано официальное объявление о завершении внутренней военной компании, и, может, эти идиоты решили, что теперь им ни к чему торопиться.              Понадобилось почти семь лет, чтобы цель Императора — искусно подавить «восстание магловских террористов», не истребив целую нацию — была достигнута. Но человеческие потери всё равно были огромными. Зато вся мощь войск снова могла быть направлена на подчинение континентальной Европы.              И поэтому теперь маглы, служащие в Восемнадцатом, вместе с несколькими сотнями недавно порабощённых были отправлены в Лондон, где их должны были продать бизнесу или частным гражданам.              Гермиона испытывала по этому поводу смешанные чувства, но не то чтобы её кто-то спрашивал. С одной стороны, по сравнению с огромными масштабами Легиона, она была лишь незаметной крупицей, и это изменится, когда у неё появятся владельцы. А с другой, в городе ей откроются определённые возможности, о которых она не смела и мечтать последние несколько лет. В душе она рьяно питала сомнения насчёт того, что чистокровная пропаганда насчёт полного подавления сопротивления была правдой. И если хоть где-то в этой треклятой стране можно было подтвердить её догадки, то этим местом был Лондон.              Гермиона облачила своё сердце в броню этой надежды. Она разыщет сопротивление, никак иначе и быть не могло. И как только это случится, она продолжит труды своих родителей.       

__________________________

             Во время их длительного пути смотреть было особо не на что, хотя иногда они проходили через города или по дорогам, окружённым домиками. Ей нравилось разглядывать архитектуру, но большую часть времени, как и сейчас, вокруг были только осенние деревья, поля и туман. Дождь пока не начался, но это должно было измениться с минуты на минуту. Гермионе было жаль, что он принесёт с собой лишь небольшой дискомфорт. Она мечтала о потопе как в Ветхом Завете, которой бы разрушил и очистил всё вокруг.              Чтобы хоть как-то отвлечься, она практиковалась в согревающих чарах во время ходьбы. За эти годы ей удалось значительно в них усовершенствоваться: она могла практически не шевелить кистями и накладывать их лишь силой мысли. Кроме того, они почти не требовали последующего залечивания. Гермиона всегда тщательно следила за руками, опустив голову вниз, чтобы убедиться, что никак себя не выдавала. В этот раз сустав под татуированной кожей слегка напрягся, но больше никаких внешних признаков не было.              Она провела ногтем по татуировке, погрузившись в мысли.              Это были её оковы. Маркировка, провозглашавшая магию силой. Когда они только появились на её руках, она была слишком юна, чтобы по-настоящему оценить горькую иронию, но со временем она, безусловно, её прочувствовала.              Под словами на коже скрывалась её собственная сила.              Они были выгравированы на запястьях, в которых была заключена секретная, дерзкая, необузданная магия.       

__________________________

             Прошло ещё какое-то время.              Гермиона потренировалась в исцеляющих чарах на своих уставших ногах, но потом ей наскучило и это занятие, и она решила попрактиковаться на окружающих. Это было куда сложнее. Для того, чтобы согреть другого человека достаточно ощутимо, но не настолько, чтобы тот заподозрил вмешательство магии, требовалась большая точность, к которой она не привыкла. Ей приходилось куда сильнее задействовать руки, и урон для запястий был выше. Но в конце концов она была вынуждена остановиться. От усталости она стала неосторожной: её запястье прострелило болью, из-за чего она дёрнула плечом, и идущая чуть впереди женщина испуганно на неё обернулась. Гермиона смущённо улыбнулась ей, делая вид, что просто споткнулась, пока мысленно ругала себя, и принялась демонстративно разглядывать деревья. Было неосмотрительно привлекать к себе лишнее внимание, и она прекрасно это понимала. От скуки ещё никто не умирал.              Их путь продолжался уже трое суток, в течение которых они проводили по несколько часов в день в дороге, и она отчаянно цеплялась за те обрывки разговоров между солдатами, которые ей удавалось подслушать. Им оставалось ещё два дня до места их назначения.              Они остановились у обочины дороги, чтобы надзиратели провели пересменку. Гермиона проследила взглядом за мудаком на метле и, заметив, что он собирается аппарировать, испытала огромное облегчение, которое тут же сменилось разочарованием, когда он вдруг передумал и посмотрел куда-то в её сторону. Она попыталась скрыть ненависть в своём взгляде, но понимала, что это так же бесполезно, как прятаться от солнца за закрытыми веками. Его яркий оранжевый жар был бы всё так же ощутим и через них.              Кавалерист вальяжной походкой направился к женщине, которая все эти дни шла рядом с Гермионой. Кажется, её звали Сара.              Гермиона понимала, что произойдёт дальше — все три дня их пути она испытывала знакомую ярость. Скорее всего, он собирался увести Сару в какое-то более-менее укромное место, и оставалось только гадать, в каком состоянии она вернётся.              Кавалерист и правда уволок женщину.              Гермиона потёрла глаза и оглядела улицу, проверяя у себя в голове коробку с названием «Не сейчас». Та всё ещё была надёжно заперта.              Кажется, она смутно узнавала место их стоянки. Наверное, они уже когда-то были здесь с Восемнадцатым. Вообще, этот город очень походил на тот, через который они проходили на её четырнадцатилетие. В тот день она стала свидетельницей тому, как мальчишка-магл немногим старше неё сумел ранить солдата выстрелом из пистолета. Тогда она первый раз наглядно увидела действие Убивающего заклинания. С тех пор она успела повидать куда более жестокие и мерзкие способы убийства, но тот случай всё равно надёжно отложился в её памяти — в нём было что-то чёрствое, равнодушное. Будто мальчик был надоедливой мухой, с которой расправились ленивым взмахом мухобойки. Уничтожили. Истребили. Она украдкой плакала много дней подряд после этого, когда ей выдавались моменты уединения.              Услышав приближающиеся шаги, Гермиона вскинула голову и увидела возвращающуюся Сару, старательно сохранявшую бесстрастное выражение лица и прижимавшую к себе запястье, которое, кажется, было сломано. Её тщательно скрываемое отчаяние можно было заметить, только если знать, где искать.              Гермиона вела сама с собой внутреннюю борьбу. Она имела большой опыт с травмами запястий. Она могла вылечить его быстро, осторожно и незаметно. В данный момент кроме неё на Сару смотрело ещё несколько солдат, так что женщина могла приписать исцеленное запястье одному из них.              Мысль о том, что придётся продолжить мучиться от злобы и бессилия, вдруг стала невыносимой.              Ладно. Решение было принято.              Гермиона отвернулась, спрятала руки под одеждой, чтобы не выдать себя никакими движениями, и наложила на чужое запястье Карпи Санентур, вкладывая в заклинание всю возможную силу.              Она оглянулась на Сару, чтобы проверить, сработало ли заклинание, замечая на её лице удивление от внезапно прошедшей боли. А затем Сара посмотрела прямо на Гермиону глазами, полными ужаса.              Чёрт. Гермиона пошла на небольшой риск, и он не оправдался — она была не так осторожна, как думала.              Гермиона открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Сара её опередила:              — Не надо. Не говори ничего.       Сара поднялась на ноги и спешно прошла дальше по дороге, примкнув к другой группе сидящих неподалёку маглов.              Гермионе хотелось побиться головой об стену и наслать на саму себя какое-нибудь проклятие, но какая-то часть неё всё равно поступила бы так же снова, даже зная, что её секрет раскроют. Видя, как напугана была Сара, Гермиона не думала, что она кому-то расскажет, но гарантий у неё никаких не было. Тем не менее ей просто надоела ужасная, терзающая душу усталость, вызванная бездействием в этом постоянном кошмаре. Это выматывало.              Тяжело. Тяжело. Тяжело. Тяжело. В каждом своём шаге ей слышалось это слово.              Генерал Роул сказал брать мужчин, пригодных для работы, и женщин приемлемой внешности.              В тот день, когда Гермиону схватили, она находилась в состоянии шока, что было вполне понятно, поэтому скрытый смысл второй половины фразы Блетчли касательно приказа генерала дошёл до неё только позже.              Уже спустя несколько дней Джон застал её за обрезанием волос кухонным ножом. Он без объяснений понял, зачем она это делала, и помог ей тогда их немного подровнять. Его слова о том, что эти ножи не подойдут в качестве оружия, были лишними — Гермиона до этого уже попыталась порезать свой палец. На их лезвия были нанесены заклинания, не позволяющие повредить человеческую плоть.              Короткие волосы, щуплая фигурка, бесполое имя «Грейнджер», а также помощь Джона позволили ей не привлекать к себе особого внимания в течение нескольких лет. Но в конце концов она выросла и уже не могла сойти ни за ребёнка, ни за мальчишку даже с короткой стрижкой, поэтому обрезать волосы она перестала. Отчасти Гермиона была этому рада: её кудри были единственным, что осталось ей в память от матери, даже если из-за того, что они так сильно бросались в глаза, ей приходилось постоянно заплетать их или скрывать под платками. И теперь в тех редких случаях, когда она их всё же распускала, они доходили ей почти до талии.              Она скучала по Джону. Они никогда не были особо близки, но он по-своему защищал её и делал это настолько незаметно, что она поняла это только после его пропажи. Десять месяцев назад она столкнулась с осознанием всей степени его помощи лицом к лицу. Мысли Гермионы проскользнули по периферии того периода жизни, с хирургической точностью вырезанного из памяти и надёжно запрятанного в сознании на дне титанового сундука, рядом с воспоминаниями о смерти родителей.              Джон без предупреждений исчез около года назад. Гермиона отчаянно надеялась, что ему удалось сбежать и он сейчас находился в каком-то тёплом, безопасном месте, хоть и понимала, что, скорее всего, его настигла куда более страшная судьба. Как бы то ни было, хуже всего для неё была именно неизвестность.       

__________________________

             Гермиона возобновила свои тренировки во время пути — теперь она практиковалась в трансфигурации собственного тела, довольно продвинутом разделе волшебства, из которого Дитрих успел обучить её только основам. Она меняла цвет веснушек на своей руке и складывала их в разные созвездия, тщательно наблюдая за трансформациями, но кроме неё этого никто бы не заметил.              За прошедшие годы она смогла достаточно усовершенствоваться, изменяя черты своего лица всякий раз, когда ей выдавались свободные минуты, а поблизости была какая-нибудь отражающая поверхность.              Гермиона давно перестала беспокоиться о своей внешности, о чём немного жалела. Это казалось чем-то приятным. Нормальным. Но всё то оставшееся, что не уничтожило в ней рабство, убивала её собственная практичность. Иногда она ощущала себя так, словно существовала отдельно от своего собственного тела. Словно оно было всего лишь инструментом, которым ей приходилось пользоваться, чтобы его не подобрал кто-то другой.              Она была безжалостна: любые отличительные, заметные и привлекательные черты своей внешности она приглушала, сглаживала и прятала. Она бесконечно изучала чужие лица. Кто из людей выделялся? Кто был неприметен? Как ей замаскироваться так, чтобы никому не приглянуться, но и при этом не вызывать подозрения слишком сильными изменениями?              Какие-то детали её внешности могли считаться красивыми, какие-то — нет, некоторые просто выглядели необычно. Главная сложность была в том, чтобы незаметно смягчить их без кардинальных перемен, и она до сих пор оттачивала это мастерство.              Но ничего страшного. Гермиона знала саму себя: это знание позволяло ей быть беспощадной к своей внешности, и оно же подтверждало, что она сойдёт с ума или впадёт в отчаяние, если у неё не будет возможности постоянно что-то узнавать, отрабатывать и разучивать. Она помнила правила. Чтобы быть умной, смелой и продолжать хранить в сердце надежду на лучшее будущее, ей были необходимы знания, подпитывающие её разум и душу.              Тот, кто знает врага и знает себя, может сражаться хоть сто раз и выйти победителем.              Гермиона улыбнулась, вспомнив цитату из книги, которую нашла в шестнадцать. Когда живёшь среди солдат, которые то уходят, то приходят, иногда выпадают такие возможности: даже если что-то пропадёт, никто ничего не заподозрит.              Книгу она тогда обнаружила во время уборки хранилища, завалившейся за коробку. Кто бы ни был её прежним владельцем, он прекрасно знал, насколько порицалось хранение магловской литературы — прямого запрета на неё, конечно, не было, но для волшебника, служащего в Легионе, это точно было неосмотрительно. А владелец книги явно был волшебником, ведь он тщательно поработал над её обложкой. Благодаря умелой трансфигурации её название гласило: «Как одолеть чизпурфлов и вернуть себе вкус к жизни после инфицирования: полное пособие», а ниже красовалось изображение откровенно мерзкого насекомого. Гермиона представить себе не могла, насколько нужно было отчаяться, чтобы решиться почитать что-то подобное, но, очевидно, в этом и была задумка.              К сожалению, она правда совсем отчаялась. Она надеялась, что по меньшей мере почерпнёт из книги интересное о маленьких паразитах, но вместо этого, к своему счастью, на тридцатой странице обнаружила, что внутри пособия было скрыто «Искусство войны» Сунь-Цзы.              Помимо всех очевидных плюсов того, что она нашла магловскую литературу, которая могла очень пригодиться в её случае, да к тому же никак не была связана с чизпурфлами, её обрадовал тот факт, что где-то посреди огромной бесчеловечной военной машины существовал солдат, который ненавидел маглов не настолько сильно и был готов воспользоваться даже их тактическими советами. Владелец книги, по всей видимости, понимал, какую ценность она несла, раз решил так надёжно её спрятать. В этом не было ничего такого, но это укрепляло её надежду. Ещё одна опора, которая позволит фундаменту выдержать большее.              Чтение «Искусства войны» напомнило ей о Дитрихе. Гермиона находила отголоски каких-то его слов на страницах книги, а через несколько месяцев запомнила её всю наизусть.              Благодаря ей Гермиона полностью пересмотрела свою жизнь. Она не томилась в плену у своего государства — она ждала нужного момента. И это было не бессмысленное страдание от рук солдат — она просто позволяла им впасть в самонадеянность. Она вовсе не тратила время впустую, наблюдая, как ненавистные ей люди едят, говорят, сражаются и убивают, и пытаясь вычислить их ранги — она изучала врага.              Но больше всего её воодушевила всего одна строчка из второй главы: «Ни одно государство не извлекло выгоды из длительной войны».              Так не могло продолжаться вечно. Просто не могло. Однажды всё обязательно закончится.       

__________________________

             Они снова сделали остановку, в этот раз где-то на окраине Лондона. Гермиона подумала, что дело опять в пересменке, но потом заметила двух аппарироваших неподалёку невыразимцев, которых видела и в предыдущие дни.              Обычно они появлялись под вечер для накладывания массового Инкарцеруса, потому что с такой мощной магией, обездвиживающей несколько сотен людей одновременно, не могли справиться несколько солдат, даже работая сообща. Гермиона надеялась, что они здесь не за этим — если даже спать связанной было неудобно, то она не могла себе представить, как они должны были в таком состоянии идти ещё несколько часов.              Гермиона хотела оглядеться, но всё вокруг внезапно погрузилось во тьму.              Ей всё ещё были видны собственные руки, некоторые маглы, стоящие неподалёку, и участок дороги под ногами, но она больше не могла разглядеть ни зданий, ни горизонта, ни Лондона вдали. Часть звуков тоже исчезла, и она слышала только собственное дыхание и приказ продолжать идти.              Невыразимцы наложили какое-то заклинание, ограничивающее слух и зрение. Гермиона не понимала, что такого в Лондоне от них пытались скрыть. Или они просто не должны были ничего узнать о городе? О его планировке? Или, может, о его состоянии? Она не знала, смогла бы вообще заметить в городе что-то полезное, но всё равно расстроилась. Запреты обычно только подпитывали её любопытство.              Были ли они так же невидимы для тех, мимо кого проходили? Гермиона предполагала, что скорее нет — в магической Империи особо не скрывали, как обращались с маглами, так что из их шествия вполне могли устроить победную демонстрацию. От этой мысли накатила тошнота, и Гермиона почувствовала себя ужасно беззащитной. У неё вызывала отвращение идея о том, что кто-то может смотреть прямо на неё, пока она идёт, а она об этом и подозревать не будет.              Гермиона слышала свои шаги, но брошенная на улице пачка чипсов смялась под её подошвой совершенно беззвучно. Ей было интересно, чего ещё она не слышит.              Её спутники нерешительно осматривались по сторонам, но никто не решался заговорить или что-либо предпринять. Если целью заклинания было запутать и запугать их, вынудить быть покорными, то, по мнению Гермионы, она была достигнута. А большего Легиону, возможно, и не нужно было.       

__________________________

             Спустя несколько часов голос невидимого ей человека приказал проходить внутрь, и темнота исчезла так же внезапно, как и появилась. Их привели в какое-то огромное складское здание с окнами под потолком и загнали вглубь.              Гермиона села у стены рядом с другими маглами и попыталась оглядеться.              Людей небольшими группами выстраивали в очереди к военным, стоящим за левитируемыми столами, разбросанными по всему помещению. Она невольно вспомнила Блетчли.              Пока Гермиона ждала, она сначала поглядела в высокое окно, вытянув шею, а потом посмотрела на входные двери, пытаясь узнать, что там осталось снаружи. Затея была бессмысленной — в окно ей было видно лишь серое небо, а про Лондон она всё равно ничего не знала.              К ней подошёл солдат и жестом приказал идти к свободному столу. Военный за столом велел ей показать запястья, а потом взмахнул палочкой и пробормотал что-то похожее на Статус Ревелио. Самопишущее перо тут же заскребло по пергаменту.              — Грейнджер. Девятнадцать лет, — начал вслух зачитывать военный. — Фамула, класс Сервус. Стаж службы — шесть лет… — он в удивлении поднял глаза. Гермиона подозревала, что таких юных обычно не брали — своих сверстников она в лагере никогда не видела. Военный продолжил: — … опыт работы поваром. Цена — пять тысяч галлеонов.              Военный передал пергамент стоящему рядом с ней солдату и приказал:              — Передай Гарретту информацию и можешь её выводить. Следующий!              Гермиона была потрясена — она понимала, зачем их ведут в Лондон, и ожидала, что её продадут, но она не думала, что это произойдёт прямо сейчас. Ни предупреждения, ни времени на подготовку — её просто с равнодушной жестокостью свели к какому-то числу галлеонов, не удосужившись даже взглянуть ей в лицо или обратиться к ней напрямую.              У неё была и другая причина для беспокойства по поводу внезапности всей ситуации. Было не просто возможно, а вполне вероятно, что за дверями, куда её сейчас вели, женщин её возраста продавали с целью сексуальной эксплуатации. Для подобных опасений имелись все основания, и её основной план в случае такого расклада заключался в том, чтобы как можно незаметнее трансфигурировать свою внешность. Маскировка иногда была рабочей тактикой.              Гермиона понимала, что план по целому ряду причин был не самым надёжным, но теперь у неё не оставалось времени даже для его исполнения.              Зная, что могла поддерживать трансфигурацию только где-то полдня, Гермиона сначала подумывала изменить внешность, пока они шли по Лондону, но отказалась от этой идеи, ведь не знала, смотрит ли кто-то на неё. В итоге она решила, что дождётся уединённого момента, когда они прибудут, но такого момента не выдалось.              И теперь, когда её вели в соседнее помещение, уже куда более шумное и оживлённое, Гермионе ничего не оставалось, кроме как сорвать с головы платок, чем она испугала своего конвоира. Она уставилась в пол, чтобы кудри спрятали её лицо, и, понадеявшись, что ткань прикроет движения пальцев, принялась торопливо накладывать заклинания правой рукой.              Пока её заводили на помост для аукциона, она ещё продолжала колдовать и подняла голову, скорее всего, позже, чем следовало бы.              Стоя лицом к толпе, Гермиона молилась, что не ухудшила ситуацию, наколдовав себе розовую бровь или свиной пятачок, чем раскрыла бы тот факт, что была маглорождённой волшебницей. К счастью, на неё никто особо не обращал внимания, хотя одна женщина из передних рядов пристально глядела на её руки.              Гермиона возобновила немые мольбы.              В просторном помещении происходило сразу несколько аукционов, возле которых собрались группы покупателей, и отовсюду раздавались возгласы и вскрики. Упомянутый Гарретт, кем бы он ни был, зачёл её данные и огласил стартовую цену. Гермионе было интересно, что означала стоимость в пять тысяч галлеонов. Это было дорого за раба? Или, может, наоборот — дёшево? Она знала только, что это было примерно как средняя годовая зарплата маглов, если перевести её из фунтов, но это особо ни о чём ей не говорило. Из-за шума толпы она не могла расслышать, в какую цену продавались другие «лоты» — отвратительный термин.              Торги за неё тем временем продолжались. Женщина, обратившая внимание на её руки, сделала ставку, и теперь борьба шла лишь между ней и каким-то волшебником в среднего качества мантии. К своему удивлению, Гермиона заметила на запястьях женщины татуировки и теперь не знала, на что ей надеяться. Татуированная рабыня, видимо, совершала покупку от чьего-то имени. Гермиона присмотрелась к ней: симпатичное лицо, высокие скулы, голубые глаза, губы поджаты так, словно она часто получала дурные вести, и довольно обычная одежда, не магловская и не волшебная — такая, какую обычно носили рабы. Больше Гермиона ничего определить не смогла.              Когда женщина поставила семь тысяч восемьсот галлеонов, а контрпредложений не последовало, торги наконец завершились. Гермионе было приказано проследовать к краю помоста, где их с женщиной уже поджидал Гарретт.              — У вас есть необходимое разрешение? — спросил он.              — Да, моя Домина дала мне все документы, — ответила женщина и достала из кармана несколько свитков. — Тут есть разрешение и подтверждение наличия средств.              — Хорошо.       Гарретт со скучающим видом просмотрел документы, помахал палочкой над ними, а потом в сторону Гермионы. Во рту снова появился вкус крови и чернил, как в день её поимки, а затем вместо букв «МС», которые оставались на её запястьях почти шесть лет, появились две надписи «Малфой» изящным курсивом.              — Оплата должна быть произведена в течение суток, — сказал Гарретт и отпустил их.              Женщина молча кивнула и повела Гермиону на выход, мягко держа её за локоть.              Снаружи всё было озарено приглушённым светом, пробивающимся через пасмурное небо, и Гермионе понадобилось какое-то время, чтобы глаза привыкли, а затем она постаралась осмотреться на ходу. Улица, на которую они вышли, выглядела довольно сомнительно, и видневшийся впереди магазин под названием «Боргин и Бэркес» только дополнял картину угрожающего вида товарами на своей витрине. Убогое местечко казалось вполне подходящим для одобренной государством торговли людьми, и задерживаться тут у Гермионы не было никакого желания. Женщина, видимо, испытывала похожие чувства и продолжила торопливо вести Гермиону вперёд.              — Тебя зовут Грейнджер? — спросила она.              — Да.       Гермионе не хотелось объяснять, что это фамилия, и называть своё настоящее имя. За прошедшие годы это стало чем-то вроде её личной тайны — что-то, принадлежащее только ей, что не достанется никому другому.              У неё и так отобрали всё. Но имя она оставила себе.              — Я Мэри, — Мэри вдруг толкнула Гермиону в небольшую затемнённую нишу между двумя зданиями. — А теперь, прежде чем мы отправимся домой, верни своему лицу прежний вид.