Мягкость его игл

Ночь была тяжелой. Холодный воздух в замке Шадоу Милка казался ещё гуще во тьме, где каждый угол хранил эхо тревожных мыслей. В сердце этой гнетущей тишины Пьюр Ванилла внезапно дернулся в постели — его глаза распахнулись, словно он был сброшен с обрыва в ледяную воду. Его грудь стремительно вздымалась, дыхание было прерывистым и рваным. Сон, из которого он вырвался, оставил на нём болезненный отпечаток: он весь горел изнутри, как будто нечто жгло его медленным огнем. Сердце колотилось, как пойманная птица в клетке, бьющаяся о прутья. Он сел, но не сразу смог сдвинуться. Его тело сковало тревогой, руки дрожали. Кое-как он сполз с кровати, его движения были неловкими, будто тело ему больше не подчинялось. Передвигаться было тяжело, но он всё же заставил себя идти, спотыкаясь и цепляясь за стены, пока, наконец, не вышел из комнаты. Темнота была плотной и вязкой. Поскольку зрение Пьюр Ваниллы было почти потеряно, ночь делала всё вокруг ещё более расплывчатым и пугающим. Он двигался почти вслепую, ориентируясь на силуэты коридора, стены, что дышали затхлой древностью, будто сами были свидетелями тысячи заговоров. Когда он, наконец, оказался на улице, прохладный ночной воздух ударил ему в лицо — но не принес облегчения. Напротив: с каждым глотком этой свежести внутри него только сильнее разрасталась паника. Она поднималась из груди, как густой дым, обволакивая горло, давя изнутри. Что, если что-то случится? Прямо сейчас, пока я здесь? Ему некуда было идти, и даже посоха при себе не было — без него он ощущал себя не просто беззащитным, а оголённым перед самой тенью. Он стал делать глубокие вдохи, каждый из которых давался с усилием. Словно он заново учился дышать. Он закрыл глаза и заставил себя сосредоточиться на ощущении земли под ногами, на шорохе листвы, на звуках сверчков. И вдруг — голос. Знакомый, пронизывающий, с той самой насмешкой, от которой по спине пробегал холод. — Уже планируешь сбежать? Я не помню, чтобы разрешал тебе уходить без моего ведома. Ванилла резко обернулся. В темноте он едва мог различить фигуру, но по силуэту, по интонации ошибиться было сложно. Шадоу Милк. Он стоял там, сложив руки, будто ожидал этого. Его лицо скрывал полумрак, но в его голосе не было ярости — скорее раздражение, недовольство, тяжёлая скука, смешанная с ленивым контролем. — Я… не собирался убегать, — выдавил Пьюр Ванилла. Его голос дрогнул, с хрипом сорвавшись с пересохшего горла. Словно каждое слово царапало изнутри. Он сглотнул, едва не закашлявшись, и инстинктивно отвёл взгляд. Шадоу Милк приподнял бровь. Ванилла чувствовал взгляд шута на себе, прожигающий насквозь. — О, мой бедный Нилли… Что же случилось? — съязвил он. — Кошмар… — Голос Ваниллы едва держался, и сказать больше пары слов не получалось. Он хотел казаться спокойным, но это было невозможно. — Хм. — Шадоу Милк медленно ухмыльнулся. — Я рад слышать, что в моем замке тебе настолько страшно, что даже снятся кошмары. Буду знать, куда заманивать тебя в следующий раз. Он говорил это с таким притворным весельем, с каплей торжествующего яда, как будто наслаждался чужими страданиями. Но Ванилла не смеялся. Ни на секунду. Его глаза метались, не в силах сфокусироваться — то на холодной стене за спиной Шадоу, то на его пальцах, то на собственной груди, где всё ещё дрожала ткань от неутихающего волнения. Руки были словно чужие, пальцы судорожно сжимались, не зная, за что ухватиться. Шадоу Милк недовольно вздохнул, закатив глаза: — Ты выглядишь как потерявшийся ребёнок. Пьюр Ванилла не ответил, всё ещё стоя там и пытаясь успокоить колотящееся сердце. Ноги дрожали. — Пфф! Какой ужас! — Шадоу Милк фыркнул. — Пойдём внутрь. Я так и быть помогу тебе. Но только потому, что у меня хорошее настроение. Не более! Он развернулся, как будто дал команду слуге. Пьюр Ванилла, не в силах спорить, молча последовал за ним. Всё внутри сжималось от страха, но при этом… он знал, что Шадоу Милк не причинит ему вреда. Не сейчас. Не в этот миг. Они вошли в гостиную. Тепло от камина лишь чуть смягчило холодную дрожь, и Ванилла, едва сдерживая дрожь в коленях, опустился на диван. Сидел, сцепив руки, плечи чуть сгорбились. Его трясло, хотя он изо всех сил старался это скрыть. В глазах всё ещё отражался призрак кошмара. Шадоу Милк стоял напротив, скрестив руки на груди. Его взгляд был колючим, оценивающим. Он изучал Пьюр Ваниллу, как учёный наблюдает за подопытным: был ли тот действительно настолько сломлен или просто переигрывал? Но с каждой секундой становилось ясно — это не игра. Наконец он вздохнул, устало и лениво. — Что, неужели всё так плохо? Ты весь дрожишь. — Ах… Нет, я уже в порядке… Просто устал. Но правда была написана у него на лице. Шадоу Милк фыркнул: — И всё-таки король правды совсем не умеет лгать. Какая досада! Он сделал паузу, подойдя ближе. Его лицо потеряло насмешливость. Он склонился и, не говоря ни слова, положил ладонь на плечо Пьюр Ваниллы. Это движение застало его врасплох. Ванилла вздрогнул и поднял голову. Его глаза расширились, полны искреннего изумления. Он не ожидал… не от него. — Расслабься. Тебе ничто не угрожает. Пьюр Ванилла знал — Шадоу Милк не привык утешать. Он делал это неуклюже, почти грубо, но в этом и была сила его жеста. Он пытался. Пусть и не знал зачем. Когда дрожь в теле Ваниллы немного утихла, Шадоу убрал руку. Повисла тишина. Густая, как вязкий мёд. Шадоу Милк отвел взгляд, пробежал глазами по комнате, будто ища, за что зацепиться. И когда его взгляд вновь вернулся к Ванилле — тот уже спал. Он сидел, голова лежала на плече, тело напряжено. Даже во сне не отпускало напряжение. Шадоу Милк неохотно фыркнул и сжал руки на груди. Он выглядел недовольным, но… всё же подошёл ближе. Взял плед и аккуратно укрыл им своего «гостя». И ушёл, ни слова не сказав. Словно боялся, что задержится ещё хоть миг — и не сможет уйти вовсе. И до сих пор он не знает, что двигало им в ту ночь и почему он поступил так с тем, кого ненавидел, кто являлся его главным врагом. И если раньше он делал это всё ради веселья и познания лимитов Пьюр Ваниллы, то сейчас… Почему-то, найдя своего соперника буквально павшим к его ногам и совсем без сил, он ни на секунду не подумал о том, чтобы воспользоваться его слабостью. Шадоу Милк не знал почему. В голове был вихрь эмоций и сомнений. С одной стороны он хотел вернуться и просто покончить со всем этим, но с другой… возможно, стоило сделать одно маленькое исключение и дать противнику набраться сил, чтобы затем с треском разбить его, показав свою силу.

***

Утро пришло медленно, тягуче, как будто мир сам не хотел просыпаться. Солнце пробивалось сквозь высокие окна замка ленивыми, пыльными лучами, которые терялись в мраке массивных залов, едва касаясь пола. Пьюр Ванилла открыл глаза с трудом. Всё его тело ныло, а разум будто плыл в вязком тумане — ночь выжала его досуха, и даже сон не принёс покоя. Он по-прежнему находился в той же самой гостиной, на диване. Его плечи были укрыты пледом, ткань которого всё ещё хранила слабое тепло. Он не помнил, как уснул. Последним, что осталось в памяти, были глаза Шадоу Милка — холодные, внимательные, но… не такие, как всегда. Без торжества. Без жажды боли. Какие-то другие. Комната была пуста. Пьюр Ванилла медленно поднялся, сбрасывая с себя остатки сна, и плед сполз на пол. Он огляделся. Ни следа. Только слабый треск углей в камине. Словно ночь была всего лишь иллюзией. Может, это и правда был всего лишь ещё один сон? Но он чувствовал иначе. Внутри всё ещё пульсировала тяжесть, память о чьём-то прикосновении… Нет. Это было по-настоящему. Он вышел из комнаты, двигаясь осторожно. Его шаги на каменном полу казались почти неслышимыми. Он шёл наугад, следуя лишь тонкому зову внутри, который упрямо вел его вперёд. И вскоре нашёл его — Шадоу Милк стоял в большом зале, как всегда, в своей излюбленной позе: полубоком к окну, руки заложены за спину, взгляд устремлён в неизвестность. Свет скользил по его чертам, подчеркивая блеск глаз, в которых, как всегда, плескалась насмешка. Пьюр Ванилла вошёл несмело, словно не был уверен, имеет ли право тревожить этот миг. Он не сказал ни слова, просто остановился, ожидая, когда его заметят. И когда это наконец случилось — Шадоу Милк неспеша обернулся. Его губы тут же растянулись в своей обычной, слишком широкой и слишком самодовольной улыбке. — Ого, поздно ты просыпаешься. Я почти умер от скуки! — Я был очень уставшим… Голос Пьюр Ваниллы всё ещё был немного хриплым, словно ночь не отпустила его полностью. — Я заметил. Ну что, как тебе спится в стенах обмана? — Спасибо… Слово сорвалось почти неосознанно. Лёгкое, почти неуловимое. Но оно повисло в воздухе, словно нечто чуждое между ними. — …за то, что не оставил меня. Шадоу Милк молчал. В его глазах вспыхнул странный блеск — не издёвка, не насмешка… может, что-то более глубоко спрятанное. Но, как и всегда, он тут же скрыл всё за ширмой ухмылки. — О, ты тронул мое чёрное-пречёрное сердце, Нилли, — сказал он с фальшивой пафосной интонацией. — Я вот-вот расплачусь от умиления! — Я серьезно. — О, я знаю. Именно это и пугает. Знаешь, что мне больше всего не нравится в тебе? — спросил он, подходя ближе. — Ты всё время хочешь быть светлым. Спасать всех. Жертвовать собой. Но это чистой воды слабость. — Это не слабость, — прошептал Пьюр Ванилла, чуть сжав кулаки. — Это выбор. — Ха! А я думал, ты наконец понял, что твой выбор чуть тебя не убил. Шадоу Милк подошёл ещё ближе. Очень близко. Расстояние между ними сократилось до одного шага. И в этот момент всё пространство вокруг сгустилось, будто воздух стал гуще, насыщеннее, как перед бурей. — Ты жалок, Пьюр Ванилла. Мне давно уже следовало тебя прикончить. Он медленно протянул руку и провёл пальцами по соул джему, покоящемуся на груди Ваниллы. Это движение не было грубым — наоборот, оно было почти… бережным. Как будто он прикасался к сокровищу. Или к чьей-то душе. Пьюр Ванилла не отпрянул. Он даже не моргнул. В глубине души он знал — если бы Шадоу Милк действительно хотел забрать его соул джем, то сделал бы это давно. У него было бесчисленное множество шансов. Но он… не воспользовался ни одним из них. Почему? Почему он снова и снова подходил так близко — и снова уходил, не взяв то, что должен был считать своим? Или, может быть… ему нужно что-то другое?

***

Мягкий свет свечей дрожал в тишине. Бумаги были разложены перед Пьюр Ваниллой, но взгляд его был рассеян, унесён далеко от чернил и строк. Он пытался сосредоточиться, но мысли, словно непрошеные гости, снова и снова возвращались к утру. К Шадоу Милку. К тому, что он сделал. А главное — к тому, что не сделал. Почему? Зачем все эти сложные игры, танцы на грани? Почему он прикасается — и не забирает? Почему он ухаживает — но отрицает любое сострадание? Почему он приближается — и тут же отстраняется? Это сводило с ума. Не потому, что это было страшно, а потому что в этом не было логики. Не было правила. Только ощущение, что ты — марионетка, но нити в чьих-то руках дергаются не по плану. Пьюр Ванилла опустил перо и закрыл глаза. Он чувствовал себя истощённым разумом, душой. Может быть, он и правда просто получает удовольствие от мучений? — пришла мысль. Но тут же рассыпалась. Нет. В том, как он накрыл его пледом. В том, как посмотрел. В том, как ничего не сказал. В том, как не воспользовался слабостью. В этом было нечто другое. Шадоу Милк мог бы уже давно забрать всё. Но не сделал этого. Он… сомневался? Почему ты просто не покончишь с этим? — вновь пронеслась мысль в голове. Мозг кипел от противоречий. Туман не рассеивался. Он медленно поднялся из-за стола, с трудом добрался до кровати и лёг. Глаза закрылись почти сразу, как будто усталость, наконец, смыла всё остальное. Но где-то в темноте, на границе сна и яви, всё ещё звучал смех Шадоу Милка. Далекий. Как будто он всё ещё был рядом.