Дивергент | Тени фракций

Тишина ломается не сразу. Сначала – едва слышное шипение ветра за окном, похожее на змеиный шепот. Потом – глухой стук собственного сердца, отбивающего ритм кошмаров, которые, к счастью, обошли меня этой ночью. Отсутствие сна тревожит больше, чем его наличие. Пустота давит на виски, словно набитый пеплом мешок. Я встаю с жесткой кровати. Отречение любит простоту, любит лишать. Лишать комфорта, радости, самовыражения. Они лишают, но взамен не дают ничего. Кроме долга. Долга служить другим. Долга быть незаметным. Долга быть… не собой. Первым делом – тренировка. Тихая, беззвучная, словно тень. В этой комнате, как и во всей моей жизни, нет места для крика. Отжимания до жжения в мышцах. Приседания, пока колени не задрожат. Баланс на одной ноге, представляя себя канатоходцем, идущим по лезвию ножа. Одно неверное движение – и я сорвусь в пропасть. Каждое движение – это вызов. Вызов моей слабости, моей боли, моей памяти. Ожоги тянут кожу, словно невидимые нити, напоминая о той ночи. Они – моя метка, моя тайна, мое проклятие. И моя сила. Я тренирую не только тело. Я тренирую волю. Жестоко, безжалостно. Я должна быть готова. Готова к боли, к страху, к предательству. Готова к тому, что меня ждет в Бесстрашии. Тест? Плевать. Пусть показывает, что хочет. Я знаю, что должна делать. Это не выбор. Это судьба. Или одержимость. Не важно. Я вытираю лицо полотенцем, чувствуя, как пот стекает по шрамам. В этот момент в комнату входит Натали. Ее лицо – маска сдержанной доброты. В глазах – тревога, которую она пытается скрыть. – Доброе утро, Клара. Ее голос – мягкий, успокаивающий. Но я не нуждаюсь в успокоении. Я нуждаюсь в правде. – Доброе утро, – отвечаю я, стараясь не выдать ни единой эмоции. – Идем завтракать. Калеб уже все приготовил. Я киваю. Без слов. Слова – это лишнее. Они только усложняют. Ванная комната – маленькая, убогая. В ней нет зеркал. Отречение считает, что самолюбование – грех. Я считаю, что это трусость. Они боятся увидеть себя настоящих. Я быстро иду в ванную на первом этаже и встаю под холодный душ. Кожа немеет от ледяных струй, но это приятно — будто смываю с себя чужую жизнь. Я быстро вытираюсь и надеваю одежду Отречения: серую майку, сверху — серый жакет из плотной ткани, чьи рукава достают почти до костяшек пальцев, а воротник-стойка закрывает почти всю шею, и широкие серые брюки. Слава богу, они не слишком длинные и не слишком короткие — хотя бы не будут мешать при ходьбе. На кухне – тепло и уютно. Калеб молча хлопочет у плиты, а Натали напевая под нос какую-то мелодию убирает пустые тарелки со стола. Эндрю, мой приёмный отец, сидит за столом, уткнувшись в газету. Он даже не поднимает головы, когда я вхожу. – Ты надела перчатки? – спрашивает он, не отрываясь от чтения. Его голос – ровный, бесстрастный. Он не злой. Просто… отстраненный. Он никогда не проявляет ко мне никаких чувств. Ни любви, ни ненависти. Будто я – пустое место. Я достаю перчатки из кармана. Тёмно-серые, из плотной тонкой ткани, которые не мешают двигать пальцами, закрывающие руки до самых запястий. Моя броня, моя клетка, моя ложь. – Да, я никогда не забываю их, – говорю я, надевая перчатки. – Спасибо за завтрак, Калеб, – произношу я, беря тост с тарелки. – Не за что, Клара. Калеб улыбается. Он всегда старается быть добрым ко мне. Но я вижу в его глазах тень. Тень прошлого, тень вины. Он тоже помнит. Он тоже знает. Я не чувствую себя частью этой семьи. Натали – добрая, заботливая. Калеб – внимательный, отзывчивый. Эндрю – строгий, справедливый. Но я – чужая. Я – гостья в их доме. Я – тень, которая никогда не станет своей. Когда-то у меня была другая семья. Мама. И… когда-то отец. Но их больше нет. Остался только пепел. И шрамы. Через несколько минут Калеб и я выходим из дома. Утро – серое и унылое. Небо затянуто тучами, словно кто-то вылил на него ведро грязной воды. Ветер пронизывает до костей. Мы идем к автобусной остановке. Дорога – длинная и однообразная. Вокруг – серые дома, серые люди, серые деревья. Все – одинаковое, безликое. – Нервничаешь? – спрашивает Калеб, нарушая тишину. Я пожимаю плечами. – Не знаю. Это правда. Я не знаю, что чувствую. Страх? Волнение? Облегчение? Все сразу? – Все будет хорошо, Клара, – говорит Калеб. Я смотрю на него. В его зелёных глазах – искренность. Но я не верю ему. Я не верю никому. Мы заходим в автобус. Он – переполненный, шумный. Подростки смеются, разговаривают, толкаются. Они – живые, настоящие. Они смотрят на меня. С любопытством, с презрением, с жалостью. Видят мою серую одежду, мой небрежно собранный пучок и выпавшие из него тёмные волосы, мои перчатки и мою молчаливость. Видят мою… инаковость. Я отворачиваюсь к окну, стараясь не обращать на них внимания. Но я чувствую их взгляды. Они прожигают меня насквозь. Автобус трогается с места. Мы едем по серым улицам города. Мимо серых домов, серых людей, серых деревьев. Мимо моей жизни, которую я скоро брошу. Сегодня что-то изменится. Я чувствую это каждой клеточкой своего тела. Что-то важное. Что-то необратимое. Калеб смотрит в окно, рассеянно барабаня пальцами по поручню автобуса, так как уступил место какому-то правдолюбцу. Он нервничает. Я чувствую это. Волны тревоги, исходящие от него, почти физически ощутимы. В его глазах плещется страх – за себя, за своё будущее, за его семью. Наши отражения в стекле – как две стороны одной монеты. Он – Прайор. Типичный представитель Отречения. Добрый, честный и конечно же самоотверженный. Я – что-то другое. Он – высокий, для выходца из Отречения. Темные каштановые волосы, аккуратно подстриженные, горбатый нос, доставшийся в наследство от Эндрю. Зеленые глаза с ямочками на щеках, когда он улыбается, доставшиеся уже от Натали. Он – идеальный сын, идеальный брат, идеальный член фракции. Я – его тень. У меня тоже темные волосы и зеленые глаза. Но на этом сходство заканчивается. Мои черты лица – другие. Резкие, угловатые. Скулы – высокие, острые. Нос – тонкий и прямой. И клыки. Они не маленькие и поэтому заметные. Напоминание о том, что я – хищник, скрывающийся под маской жертвы. Я смотрю на него и думаю о том, что почувствуют Эндрю, Калеб и Натали, когда я уйду. Облегчение? Радость? Свободу? Или… предательство? Натали… она добрая. Я чувствую, что она любит меня. Я знаю это. Но она никогда не сможет понять меня. Она должна чувствовать, что я каждый день мысленно покидаю фракцию, что все мои мысли о Бесстрашии. Эндрю… он просто отпустит. Без слов, без эмоций. Он даже не заметит моего отсутствия. Он продолжит читать свою газету, ходить на собрания лидеров Отречения, служить другим. Он никогда не любил меня. Он просто терпел. Калеб… он не будет страдать, но он будет винить себя. Он будет думать, что мог что-то изменить. Но он ничего не мог. Мой путь был предрешен задолго до того, как я появилась в их жизни. Автобус резко тормозит. Кто-то теряет равновесие, чуть не падает. Я остаюсь непоколебимой. Тренировки не прошли даром. В Бесстрашии мне это понадобится. Мы выходим из автобуса. Перед входом в школу – толпа подростков. В черном и белом. Правдолюбы. Сразу замечаю его, высокий, широкоплечий, светловолосый. Лиам. Он громко спорит с друзьями, размахивая руками. Заметив меня, он улыбается и машет рукой. Я закатываю глаза. Лиам… он – мой друг, единственный друг, и одновременно – нескончаемый источник раздражения. Он считает себя ответственным за мою сохранность, будто я – хрупкая ваза, которую нужно постоянно оберегать от падений. Его забота, порой, душит. Его друзья, увидев его реакцию на «сухаря», как они называют жителей Отречения, уходят, бросая насмешливые взгляды. Лиаму плевать. С тех пор, как он перестал быть изгоем сам, он не позволяет никому говорить плохо о тех, кто ему дорог. А я, как ни странно, вхожу в этот узкий круг. Лиам оживленно направляется ко мне. На лице – его фирменная ухмылка, сочетающая в себе сарказм и искреннюю радость. – Клара! – кричит он, махая рукой. – Ну что, готова сегодня доказать, что у тебя все-таки есть сердце? Я вздыхаю. Он – настойчивый, но не лицемер. С ним всегда знаешь, чего ожидать. – Доброе утро, Лиам, – говорю я, стараясь скрыть раздражение. – Как спалось? Кошмары не мучили? Или ты настолько отречена, что даже во сне у тебя все серое и унылое? – спрашивает он, заглядывая мне в глаза. Он слишком близко. Я отступаю на шаг. – Нормально, – отвечаю я. – Я готова. И нет, сны у меня такие же скучные, как и твои шутки. Он замолкает. В глазах – насмешливый блеск. Но он не отступает. – Просто хочу, чтобы ты знала… я всегда рядом, Клара, – говорит он, глядя мне в глаза. – Готов делиться своими знаниями и даже своим чувством юмора, если тебе вдруг станет совсем тоскливо. Я ничего не отвечаю. Просто отворачиваюсь и иду к входу в школу. – Клара! – кричит он вслед. – Я буду ждать тебя после теста! Я игнорирую его. Он будет ждать. Я знаю это. Он всегда ждет. И всегда готов подколоть. Внутри школы – шумно и людно. Подростки бегают, кричат, смеются. Атмосфера – напряженная. Все нервничают. Сегодня – важный день. Сегодня решается наша судьба. Я иду по коридору, стараясь не привлекать внимания. Но это невозможно. Мои перчатки, моя серая одежда, моя молчаливость – все это делает меня заметной, как и других детей из «Отречения». Вхожу в класс. Занимаю место у окна. Достаю учебник и пытаюсь сосредоточиться на чтении. Но у меня не получается. В голове – каша из мыслей, страхов, воспоминаний, планов… Вдруг, шум за окном заставляет меня оторваться от книги. Несколько подростков, а за ними ещё и ещё, словно муравьи из разорённого муравейника, сыпятся из открытых дверей приближающегося поезда. Выпрыгивают на ходу, рискуя сломать шею. Они смеются, кричат, подгоняя друг друга. Бесстрашные. Сердце начинает колотиться сильнее. Я замираю, чуть ли не дыша, наблюдая за ними. За их дерзостью, за их свободой, за их бесстрашием. Каждое их движение – вызов, насмешка над правилами, бунт против системы. Я всегда наблюдаю за ними. Стараюсь запомнить каждую деталь: как они двигаются, как они разговаривают, как они смотрят на мир. Пытаюсь понять, что ждет меня там. Пытаюсь разгадать секрет их силы. Иногда я представляю, что было бы, если бы я росла в Бесстрашии. Рядом с отцом. Какой бы я была? Такой же смелой? Такой же свободной? Или ломалась бы под тяжестью их требований? Отец… Я почти ничего не помню о нем. Только обрывки воспоминаний. Смех, объятия, он был… другим. Не таким, как все в Отречении. Свободным, смелым, живым. Он исчез, когда мне было пять лет. Мама говорила, что он пропал, а другие, что он погиб, но я не верю им. Я чувствую, что он жив. Где-то там. В Бесстрашии. Я должна найти его. Это мой долг, моя цель, моя одержимость. Я должна попасть в Бесстрашие. В класс входит учитель. Начинается урок. Но я не слушаю. Я думаю только об одном. Завтра я стану одной из них. Одной из бесстрашных.