🔥Сжечь ведьму!🔥

      Где она ошиблась, раз оказалась не в крепких объятиях Фаенона, а в камере пыток?              Всё прошло быстро. Гвиневра даже понять не успела. Её прямо на трибунах отключило. Словно вилку из розетки вынули. И Гвин догадывается, что дело в проклятом Тюремщике. Потому что только у него имеется власть в такой степени. Сила сильнее божественной. Идрилла её не спасла. Красота оказалась слабее Эрудиции. Или чего-то более первородного, чем Пути.              Очнулась Гвиневра так же резко, как и отключилась. Но не на трибунах, а на жестком деревянном стуле. Гвиневра сразу попыталась понять свое местонахождения, но кроме маленькой комнатушки без окон ничего не поняла. Дверь перед ней. Светит факел в углу, играясь тенями в кубе из камня. На стенах жуткие отметины. Словно зверь пытался отсюда выбраться, но так и не смог.              Гвиневра тоже не смогла.              Вторым, что она попыталась сделать, это освободить руки и ноги. Но кисти что-то крепко держало за спинкой стула, выкручивая суставы. Ноги рассмотреть было проще, но ненамного. Ладошки связаны странной золотой нитью.              Первая мысль была на Аглаю. У неё ведь они прочные. Настолько, что их порвать мог только Тюремщик. Но ведь Аглая не могла с ней так поступить, верно? Не после всего. Гвиневра ведь приняла правила её игры. Они вроде достигли соглашения. Тогда какого черта?!              Но чем дольше Гвиневра пыталась выбраться, тем сильнее убеждалась. Нет. Не Ткачиха. Да и не позволил бы ей никто. Ни Первопроходцы, ни Фаенон. Хотя бы тот же Мидеймос, прознай о плане Аглаи, обязательно вмешался. Верно ведь? Точно. И сомнений быть не может.              Страшнее стало, когда Гвиневра не смогла призвать Экскалибур. Она и есть он. Его невозможно отобрать. Но как бы она не пыталась использовать свои силы Красоты, ничего не происходило.              И вот здесь Гвиневра начала понимать, в каком дерьме оказалась.              Она не нуждается в еде и воде, так что внутренние часы начали сбоить. Не может понять, сколько времени находилась в этой камере. Только бесконечный свет факела и бегающие тени. Да тишина. Совершенно ничего не слышно. Словно в пустом здании или глубоко под землей. Ко второму варианту Гвин почему-то больше склонялась. Интуиция говорила. Совершенно плохая и включающаяся слишком поздно. Так что в какой-то степени Гвин была даже рада, когда в дверном замке послышалось шебаршение.              Неизвестность — та ещё пытка.              Потому что своего Тюремщика нужно знать в лицо. И Гвиневра его знала.              Точнее её.              Ведь в камеру проходит та самая женщина со странным оттенком волос.              — Госпожа Кенида, — цедит Гвиневра пока деланно вежливо.              — Госпожа Гвиневра, — приветствует её представительница Сената. Дверь за её спиной захлопнулась, но замок нет. Гвиневра вновь пытается вырваться, по возможности незаметно. Жаль эта женщина оказалась не так проста, — Можете не тратить силы на попытки вырваться. Это бессмысленно.              — Хах, — не удержалась Гвин, — Просветите почему?              — Потому что эти путы дал нам теор.              Минус одна неизвестность взамен на тотальный ужас.              Гвиневра действительно перестала вырываться. И этот результат удовлетворяет новую тюремщицу. Пока что.              — Вижу вас он тоже впечатлил. Признаться я тоже удивилась. Обычно теор сохраняет полный нейтралитет, но в этом деле он сам проявил инициативу. Сказал, что эти путы способны сдержать не просто Златиуса, а самого титана. Меня это тоже поразило. Вы мне казались простой смертной, которой хватит цепей. Но похоже я глупо ошибалась. Я вообще сильно просчиталась на счет вас, Госпожа Гвиневра. Скажите, это ваше настоящее имя?              Гвиневра не верит. Нет, не в то, что Ликург всё это провернул, а в то, что у него действительно получилось её сковать. Лишить сил в какой-то степени.              — Да, — с напряжением отвечает дева, — Настоящее.              — Хорошо. Тогда, Госпожа Гвиневра, позвольте мне ещё кое в чем убедиться. В цвете вашей крови.              Женщина вытаскивает из складок своей юбки кинжал. Маленький, даже в какой-то степени изящный. Его она подносит к лицу Гвиневры.              — Не дергайтесь, — велит Кенида, но дева, конечно, не слушается. Она беспомощно отводит голову как можно дальше, насколько позволяет шея, — Я сказала не дергайся! — жестокие пальцы впиваются в нежную кожу щек с несвойственной старикам силой, — У вас красивое лицо. Будет жаль его испортить.              Но в противовес своим словам Кенида оставляет длинную тонкую царапину на скуле. В рассеченной коже тут же собрались алые бусины. Их Кенида собирает лезвием.              — Хм, — с придиркой разглядывает их женщина, — Всё верно. Красная, — а затем подносит клинок к собственному рту чтобы слизать бусины, — Обычная человеческая кровь. Где же подвох. Может поспособствуете мне?              — Как будто так вы меня отпустите.              — Не отпущу. Но упростит нам работу. Так это ответ «нет»? Жаль. Хотя… Так даже интереснее. Не рассказывайте мне. Я сама пойму.              Гвиневра в ужасе. Гвиневра всеми силами пытается запрятать свои божественные силы вглубь. Она мечтала, чтобы эти проклятые путы были настолько совершенными, чтобы и саму суть её заблокировали.              Но порез слишком тонкий.              Даже без воды порез на глазах Кениды затягивается.              И это стало началом конца.              — Ох…              Мурашки бегут по коже Гвин.              — У вас быстрая регенерация или вы такая же бессмертная, как принц Кремноса? Точнее самопровозглашённый Царь.              — Зачем вам это? Что вы от меня хотите?              Кенида очень быстро почуяла страх.              — Да если честно, уже ничего. Просто хочу тебя помучить. И научить тому, что значит врать.              Нож вновь приставляют к её лицу.              — Да… Очень красивая. Даже завидно… Но ничего. Посмотрим, насколько твоей регенерации хватит.              Первая пытка стала хорошо забытым старым.       Гвиневра пыталась вырываться. Кричала, кусалась. Но кровь текла ручьем вместо слез. Росчерки с точностью хирурга рассекали кожу. Прекрасное лицо становилось уродливым месивом. Кровь пачкала белое платье, золотые волосы. Даже стены пыточной.              — Как интересно, — приговаривала Кенида, не случая вопли, — Очень интересно. Знаешь, каких трудов стоит обычным людям сохранить молодость? Тебе и не понять этого. Смотри! Даже шрамов не остается. Удивительно! А мне, чтобы жить столько, приходится целиком менять тела. Это так тяжело. Но тебе не понять, верно? Сколько ты так живешь? Вечно молодая и красивая. А если я тебе срежу лицо целиком, оно восстановится?              — Хватит! Прекрати! В чем смысл? Я тебе ничего не сделала. Ты проиграла из-за Анаксагора! Не из-за меня! Мне плевать на Златиусов!              — Врешь. Я ведь говорила уже. Значит будем продолжать до тех про, пока ты не запомнишь урок.              И Кенида выполняется свое обещание.              Только вот срезанная плоть растворяется золотыми искрами прямо в руках мучительницы. Быстро восстанавливается лик прекрасной девы. Чистый и совершенный. Без намека на варварское отношение. Одна боль прожигает до костей. Гвиневра больше ничего не говорит. Голос быстро сорвался, но и тот уверена быстро восстановится.              — Завидую. Безумно завидую.              Да, Гвиневра знает, на что люди способны пойти из-за зависти. Вот пример.              Физическая боль не так страшна, как наблюдать падение всего того, что сотворил своими руками. Сначала Гвин испытала облегчение, когда Кениде надоело играться с её лицом. Она уходит не прощаясь.              И гасит свет.              В кромешной темноте Гвиневра сидела чудовищное время. По её ощущениям. Собственная кровь запеклась коркой, противно липла к коже, но отодрать корку не могла. Руки никак не получалось освободить. И даже разломать стул не получилось. В итоге ей удается его опрокинуть на бок, но её новый трон был крепок. Только отдавила себе руку.              Пытки темнотой изощренные, да только горящие под веками воспоминания тяжелей.       

Власть Гвиневру никогда не привлекала, но сейчас, ощущая как она утикает сквозь пальцы, понимает, насколько это была важная сила.

             За круглым столом никогда не собиралась так много людей. Рыцари, единственные имеющие право восседать, кто отчаянно растекся на нем, кто загнанным зверем кружил вокруг своего места, кто ругался со своими же вассалами, гудящей массов давящие на плечи. Между высоких колонн тянулись лучи белого света. Тучи сгустились над Камелотом. И тени бродили живыми фигурами между могучими колонными. Чужаки жадно обгладывали ещё не остывший труп совета круглого стола.              Гул окружал Гвиневру подобно шторму. Тени мороком опустились на прекрасный образ. И только блестящие глаза, не моргая наблюдающие за собравшимися, ещё хранили в себе ушедший свет.              Гавейн, как правая рука Артура, пытался всеми силами сохранять самообладание, но голос его то и дело срывался на гром в споре с Персивалем. Молодой Кей, всегда веселый и заводной, нервно посмеивался на своем стуле от заговорческих шепотков своих вассалов. Ивейн сокрушенно оперся локтями на круглый стол, уткнувшись лбом в ладони. Галахад так и не сел на свое место, совершенно потерянный и запутавшийся в советах своих приближенных. Борс с Ламораком поддерживали Персиваля в споре, словно стая собак подгавкивая вожаку. Уриенс с ястребиной жадность цеплялся за весь происходящий балаган. Но самым мрачным оставался Мордред. Рыцарь сохранял гробовое молчание, восседая за своим законным местом. Даже его спутники были тихи, в отличие от большинства.              Один трон Артура оставался пуст.              — Леди Гвиневра, — обратились к ней из тени.       — Сэр Ланселот, — от легкого поворота головы украшения отдались перезвоном, — Вы опоздали. Вас уже все заждались.              — Хах, я вижу, как они ждут. Их балаган слышен с главных ворот замка.              Гвиневра отвечает скромной улыбкой на смелое замечание рыцаря.              Ланселот всегда был таким. Первым примкнувшим к Артуру, он чтил заветы своего Короля безукоризненно, оставаясь его опорой в любой ситуации. Гвиневра уважала его за это. И в особенности сейчас, ведь в нем и не было намека на сомнение в Артуре. Грудь колесом, серая меховая оторочка и зачесанные назад черные волосы. Такие же глаза, становящиеся настоящим мраком в тени, не скрывали силы своего недовольства. Ланселот сейчас походил на волка, готовый вгрызться в глотки незваным наглецам. Но без команды нападать не станет.              — Ты не привёл с собой свиту, — заметила Королева.              — Она мне не нужна. Решение очевидно. И я не считаю нужным его с кем-то чужим обсуждать.              От тихого смешка Королевы рыцарь расправляется. Былое напряжение чутка сходит.              — Тогда прошу занять свое место и мы начнем.              Ланселот послушно обходит недвижимую Королеву. Его шаги привлекают к себе внимание. И гул стихает. Черный плащ тянется за ним с шорохом, пробирающий до костей трусов и слабаков. Незваные гости разбегаются словно крысы, уступая место рыцарю.              Со звоном на круглый стол опускается последний меч.              Не хватает только золотого Экскалибура.              — Друзья, — уносится голос Королевы до высоких сводов зала, — Предлагаю начать.              Прекрасная дева, облаченная в шелка и золотой венец, выходит на луч белого света.              Рыцари с шумом занимают свои места. Некоторые особо важные вассалы продолжают нашептывать свои мысли, но рыцари от них отмахиваются. Взгляд каждого устремился на Гвиневру. На то, как Королева занимает место по правую сторону от трона Короля.              Пустого трона.              — Сегодняшний совет был созван только по единственной причине, которая всем известна. Наш Король пропал в битве с вернувшимся врагом. Заверяю каждого — Артур жив, но местонахождения его неизвестно. Во время его отсутствия совет круглого стола должен взять на себя руководство обороной и подготовкой к новой войне с Разрешением. В этот раз победа нам достанется куда тяжелее. И Артур нам это доказал. И доказывает каждый день своего отсутствия. Да будем и мы же крепки и сплоченными, во имя нашего Короля и всего Камелота!              Речь Королевы была непривычно твердой для неё. Гвиневра славилась своей красотой и добротой, но сейчас она принимает тяжесть ответственности за судьбу их мира с Артура на себя. А мягкость в этом деле едва ли способна помочь.              Только вот такое же уважение, как к Королю, заполучить будет трудно.              — Откуда у вас уверенность в том, что Король жив? — послышался выкрик из толпы.              — Молчать! — рявкнул Гавейн так, что злые языки его и прикусили, — Слово имеют только члены совета.              И тут, доселе молчаливый Мордред, взял слово:       — И всё же этот вопрос волнует многих. Откуда вы знаете, Королева, что наш Король жив?              Гвиневра не питала иллюзий о легкости собрания, но первый удары уже грозились сбить её с ног.              — Моя судьба тесно переплетена с судьбой Артура. Жив он — жива и я. А ваши глаза не обманывают. Я в полном здравии.              — Тогда, — продолжил Мордред, — Раз Король жив, то почему он не возвращается? Не только у меня закрадываются мысли… о предательстве.              — Да как ты смеешь! — взметнулся Персиваль. За ним последовали Борс и Ламорак.              — Братья, я не поверю вам, если скажете, что сами об этом не задумывались. Артура нет уже месяц. Войско монстров продолжает надвигаться на Камелот. Именно Артур вызвался встать авангардом, но вот прошел бой, армия разбита, а Король… исчез? Я никогда не поверю в слабость нашего Короля. Он в одиночку сражал и не таких монстров.              — Мы все знаем на что способен Артур. Именно поэтому твоё паскудное обвинение в предательстве просто смехотворно!              Мордреду явно наскучила эта перепалка и от того облокотился на кулак:       — Я просто вижу в этом единственную логичную причину, почему Король оставил нас.              — Сэр Мордред, — вклинился Королева. Рыцарь с наигранной усталость поднимает на неё глаза, — Позвольте мне добавить ещё возможную причину, — на что рыцарь только махнул рукой, — Враг нам хорошо знаком, но силы, которые он на этот раз обрушил на нас, не соизмеримы с прошлой войной. Моя причина отсутствия Артура в том, что он в одиночку отправился в стан врага, чтобы найти его слабое место. Именно поэтому он повел армию в одиночку, без своих верных рыцарей. И меня. Артур не оставил нас. Он сражает за нас. Чтобы найти способ победить.              — Королева, — подал голос Галахад, — Ваша мудрость принесла нам лучшего Короля и годы счастливой жизни. Если ваша интуиция говорит нам ждать, я буду ждать возвращения Короля, — но тут же на молодого рыцаря накинулась свита, едва не снося его кресло.              — И вот мы пришли к первому вопросу на обсуждения. Настоящему вопросу, — сделал особое замечание Персиваль Мордреду, — Будем ли мы ждать возвращение Короля или же выберем нового.              — Об этом не может идти и речи! — вновь взвился Гавейн, — Никто не имеет право выбирать нового короля при живом. Это настоящее предательство. Люди чести обязаны следовать за правителем, даже когда его замысел утаен от нас. Это даже обсуждать постыдно!              — И всё же, — низость рокота Ланселота заставляет всех осечься, — Нам нужен тот, кто нас поведет. В прошлой войне мы смогли победить только благодаря Артуру, который сплотил нас всех вокруг себя. Мы же между собой даже договориться не можем. Не то что держать королевство в отсутствии Короля.              — Ты предлагаешь себя во главе стола? — обреченно вздохнул Кей, наконец поднимая голову.              — Нет, — Ланселот громогласно воскликнул, — Я выдвигаю кандидатуру Королевы, как единственной, кто действительно имеет право занять место Артура в его отсутствии!              Зал взорвался. Сотня голосов, мнений, возражений. Даже рыцари между собой начали вновь грызться, словно война добралась уже до самого сердца Камелота.              Вот где Разрушение на самом деле пустило корни. А Гвиневра это пропустила. Не заметила.              — ТИХО! — вновь Гавейн возвращает самообладание собравшимся, — Слово Королевы.              Вернувшаяся тишина заливается ей водой в уши, заглушая любые звуки.              Белый свет льется на неё. Она единственный его источник в этом темном мире. Но сейчас Гвиневра его не видела. В кромешной темноте неизвестности она пытается нащупать верный путь. И только Экскалибур в руках Артура, всё ещё ощутимый и настоящий, заставляет её держать голову высоко.              Они ведь победили. Разрушение ушло из их мира. Однако так скоро вернулось, в разы быстрее поглощая построенные заново Камилот. Почему? Где Гвиневра просчиталась?              Она ведь на самом деле и понятия не имеет, почему Артур не возвращается. Они все стали такими зависимыми от него…              — Если это будет единогласным решением, я поведу вас.              Отчаянно игнорируя опутывающий страх, Гвиневра играет роль прекрасной Королевы. Той, кто уже ни раз доказывала свою преданность идеям Артура и рыцарям круглого стола. Той, кто стольких смертных спасла. Той, кто первая дала отпор монстрам.              Но зерно сомнений прорастает терновником сквозь бессмертную плоть.              Почему? Почему Разрушение пришло в их мир вновь?              Рыцари один за другим поднимают руки. Ланселот незамедлительно. Гавейн сомневался всего секунду, прежде чем отдать свой голос. Затем Персиваль, а за ним Борс и Ламорак. В выборе Кейя не было сомнения. Галахад. Ивейн.              — Если вы уверены в своем решении, Королева, — проницательности Бедивера можно было позавидовать, — То я за вас.              — Артур бы сделал так же, — поднимая руку заявил Геррент.              Осталось двое.              Уриенс и Мордред.              Ожидаемо.              Но именно в них Гвиневра ощущала ту часть настоящего, которую прятала даже от самой себя.              Они своим сомнения озвучивали вслух. Настоящие люди чести.              — Когда я предала твое доверие, Мордред?              Тишина. Собравшиеся даже не дышат. Пылинки танцуются в белых лучах.              Могучий рыцарь, яростный Мордред, бросающийся в самые беспросветные битвы. На чьей стороне ты сражаешься? Чьим планам потворствуешь?              Они все верили в свои идеалы, но Разрушение отразило их в кривом зеркале.              — Раз вы так мудры, Королева, то почему враг вернулся? И как вы могли отпустить нашего Короля сражаться в одиночку? Неужели вам не ясно, почему моя вера в вас ослабла?              Всё верно. Гвиневра готова подписаться под каждым словом. Но сделанного не воротишь, как и упущенные возможности. Ей стоит быть мудрее сейчас. И брать судьбу их мира в свои руки, а не Артура.              Золотые украшения звенят.              Королева встала у пустующего трона.              — Ты веришь в то, что будь у меня возможность не допустить, я бы сидела сложа руки?              Уже было всё равно, во что верит Мордред. Вера треснула. Вера, ведущая их сквозь тьму, сейчас заводила их в яму с частоколом.              — Вы допустили это. Вам и отвечать.              С этими словами Мордред поднимает руку. А за ним и Уриенс в молчаливой поддержке.              

Так Гвиневра занимает трон Артура, самолично затягивая на своей шее петлю.

             Измученная осколками витражной памяти, Гвиневра даже не поняла, когда вновь оказалась не одна. Только глаза кольнуло от яркого света из-за свободы. Дверь раскрылась. В неё прошла Кенида. Ожидаемо.              — Так, так, — деловито начала осматривать помещение и то, в каком состоянии была пленница, — Тебе захотелось прилечь? Наверное, неудобно так.              Гвин не слушает. Только смыкает пересохшие веки. Камень пола холодил висок. Даже приятно. Но послышались шаги и к этому самому полу лицо придавливают полностью. Чужая туфля жестоко топтала истинную красоту. Золотые волосы рассыпались по камню подобно ручейкам крови Златиусов.              — Эй, давай, возвращайся ко мне. Мы не закончили.              Какая жалость. Гвин не интересно, что ей уготовили на этот раз. Но глаза всё же открывает.              — Вот это я понимаю взгляд. Так держать!              Чужую повалу хотелось затолкать поглубже обратно в глотку. Какая жалость, что Гвин могла лишь с призрением смирять взволнованную Кениду. Она подзывает подручных из коридора. Ещё двое посетителей её личной пыточной безмолвно затащили большой медный чан. Он со звоном опустился на пол. Прямо рядом с Кенидой.              — Мы с тобой выяснили, что от кровопотери ты не умираешь. Знаем, что все раны затягиваются как на собаке. Даже шрама не остается. Но я знаю, что у любой божественной силы есть свои пределы. У твоей телесной оболочки тоже есть этот предел. И я очень сильно желаю его узнать.              — Подавись, — плюется Гвин хрипом, — За тысячи лет я его не нашла. Такая мошка, как ты, и подавно не найдет.              — Может быть. Но попытаться стоит, — легко отвечает Кенида с улыбкой на лице.              С искреннем наслаждением Кенида наблюдает, как подчиненные выливают содержимое чана на пленницу. Гвиневра сжимается, задерживает дыхание, но боли нет. Холодная дурнопахнущая жижа. Чем-то отдает бензином. Она словно патока облепляет всё тело. Впитывается в белое платье с кровавыми пятнами. Заливает стул, к которому оставалась прикованной. Некогда прекрасные золотые локоны становятся грязными. Субстанция даже попадает в рот, от чего дева сразу начинает отплевываться. Но безуспешно. Омерзительный вкус режет язык, горло и сворачивает желудок в рвотном позыве. Но Гвин не унизится до такой степени.              — А ты знала, что Златиусы без божественной силы ненамного отличаются от обычного человека. Да, благодаря золотой крови их потенциал намного выше обычного смертного, но, если перерезать им сонную артерию, они так же легко умрут. Если всадить нож в сердце — умрут. Если утопить — умрут. Я много экспериментировала над тем, как убирать этих паразитов. Жаль ещё руки не дотянулись поиграть с божественными заменами. Но ничего. С этими путами я смогу даже саму Ткачиху навсегда заткнуть.              Кенида, совершенно не брезгуя вылитой субстанцией, размазывает её по всему лицу Гвиневры. Та пытается укусить, но едва ли получилось прихватит палец зубами. Только больше наглоталась гадости.              Мучительница самолично убеждается в том, что пленница полностью вымазана. Ни единого чистого кусочка кожи.              — Я от многих паразитов избавилась. Давно со счета сбилась. Но ты… Ты исключение, Госпожа Гвиневра. Ты не просто паразит. Ты настоящая ведьма.              Триггер.              Слово, отозвавшееся животной паникой.              Наконец-то до Гвиневры дошло, что её ждет впереди.              Но крики никто не слушает.              — Я не знаю, что тебя убьет, но эта штучка тебя точно сможет потрепать. Знаешь, что это? — стучит кольцом Кенида по медному чану, — Но ромейский огонь. Из одноименного полиса. Его рецепт сгинул вместе с полисом, когда черное течение его настигло. К сожалению, его не хватило, чтобы остановить бедствие. Но я в восторге от него. И уверяю, ты тоже его оценишь.              Подручный передал в руки мучительницы спичечный коробок. Выбирает придирчиво спичку. Понравившаяся оказывается зажатой между пальцами.              — Он плавит камень и металл. Горит долго. Очень долго. Так что, из чего бы ты не была сделала, из плоти или света, он сожрет тебя. Раз за разом.              Росчерк.              Спичка с шипением загорелась.              Гвиневра не дышит. Гвиневра не кричит. Гвиневры больше не существует здесь.              — Для тебя же будет лучше, чтобы я нашла обугленный труп. Поверь, идей у меня ещё много.              Спичку кидают в ноги.              Маленькому огоньку хватило мгновения, чтобы разжечь настоящий костер.              В котором вновь горит неповинная в предъявленных грехах Гвиневра.              Тончайшая ткань платья быстро сгорает. Трещит дерево стула. Хрустят стены каменной тюрьмы.              И вопли тоже трескаются.                            

Она не справилась.

             Артура так и не нашли. Он не вернулся. Полчища монстров Разрушения продолжают пожирать деревню за деревней, сминая под собой строй рыцарей так, словно те были жалкими пожухлыми листочками. Клинки и баллисты перестали быть эффективными. И даже огонь монстров больше не пугал.              Гвиневра пыталась отправиться самой на поиски Артура. Никто его не найдет, кроме неё. Их связь всё так же крепка, но в неё переставала верить даже сама Гвин. Сорваться за стены столицы ей не дал Гавейн. Убеждал в том, что Королева должна быть в центре. Ведь не будет её — всё рухнет окончательно. Им пока есть что спасать.              И Гвиневра спасала. Лечила раны. Распродала все украшения, и сама не ела, лишь бы голода в столице не случилось. Но что делать, когда уже покупать было нечего? Королевские запасы стремительно пустели. Войско Гавейна защищало столицу. Та держалась только за счет его людей и запасов. За это Гавейн пожертвовал своим родовым замком. Тот опустел, и монстры вошли в него беспрепятственно.              Черные вороны одну новость за другой приносили на своих несчастливых крыльях. Всегда оптимистичный Кей сгинул под внезапной атакой Разрушения. Его тело не нашли. Ничего не нашли, потому что отныне земли рыцаря стали запретной зоной. Ничего не осталось кроме руин и бесконечной толпы монстров.              — Королева, неужели нет никакой возможности забрать Экскалибур у Артура? — всё вопрошал Персиваль, уже не пытаясь поставить нового короля на трон, а просто заполучить единственное действенное оружие против монстров. Самое сильное в их арсенале.              Но Гвиневра ничего не отвечала. То, что она добровольно отдала, не может быть возвращено. Это дар. Дары не забирают обратно.              Персиваль с Борсом и Ламораком покинули столицу, сосредоточившись на защите своих замков.              Галлахад пришел к ней один, тайно, за последним поручением. Он отлично видел всю растерянность Королевы. Такими темпами они не дождутся возвращения Короля. И потому он отправился в пустоши, разоренные Разрушением земли, чтобы найти если не Артура, то Экскалибур. Ведь Королева верила в своего Короля. И Галлахад тоже верил. Но вести о нем закончились на границе.              Одна единственная «хорошая» новость была в том, что Ивейн прибыл в столицу, ко двору Королевы, чтобы вместе придумать хотя бы что-то. Они знают, что между обычным человеком и Гвиневрой, монстры выберут своей целью прекрасную деву. Но Гавейн сразу же отринул нерожденный план. Это слишком рискованно. Ведь если жизнь Гвиневры и Артура связаны, то её безопасность — залог сохранности Короля. Но в чем толк от потерянного Короля? Никакой. Гвиневра правда хотела рискнуть. Ей слишком больно быть неспособной ничем помочь кроме лечения бесконечных ран и болезней. Какая жалость, что жадный голод она излечить не может. Не может вернуть земле былое плодородие.              От Разрушения заразились реки. Вода — самое важное для народа. И потому Гвиневра призвала все свои силы, сама изучала собственные пределы, очищая реки раз за разом. Страждущие тянули к ней руки, но рыцари закрывали её, лишь бы не отвлечь от тяжелой магии.              Гвиневра пыталась держать воду чистой и даже вернула солнце. Ветра резали тяжелые облака, ядовитым дождем обрушивающиеся на их головы. Но когда Королева рухнула без чувств было решено остановиться. Пределы есть даже у полобожественных существ.              Но разве кому-то придет эта мысль в голову, когда страдают от голода и болезней? Сбегаются люди в столицу, словно стены способны защитить от монстров. А может поближе к запыленному блеску прекрасной Королевы, которая отдавала себя всю.              Но мало. Слишком мало.              Голод жаден.              Страх ненасытен.              — Бесполезная! — послышались первые выкрики из толпы, — Не красоваться ты должна, а спасать нас!              Гвиневра сменила благородные платья и меха на скромные холщевые сарафаны. Она прячет за платком густую золотую копну. Наивно полагала, что так станет ближе к страданиям народа.              Наивная.              Бесконечно глупая.              Потому что отчаяние посеялось в душе настолько давно, что дало крепкие корни. Именно поэтому она была на седьмом небе от счастья, когда к воротам замка прибыл Мордред.              Мордред привел свою армию и провизию. Сразу стал перечить установленным Гавейном правилам, переиначивая на свой лад. И даже успешно, Гвиневра давала своё святое разрешение на все действия рыцаря.              Только вот её разрешения уже не требовалось.              Гвиневра потеряла корону внезапно.              Прямо в зале круглого стола. Облаченная в простолюдинку, она всё фантазировала об ответном ударе, переставляя фигурке на расстрелянной по столу карте.              Но карта внезапно окрасилась алым.              Отрубленная голова Гавейна покатилась прямо по карте, от одного конца на другой. Кровь рисует трещину.              Верный рыцарь даже понять ничего не успел. Слепец продолжал сидеть на своем месте, обсуждая с загнанной Королевой свои фантазии.              Мордред обезглавил Гавейна, заняв место нового хозяина Камелота. Ему не нужна корона — его окровавленный меч был хорошим заявлением на власть. Ему в подмогу прибыл предатель Уриенс, окончательно закрепив власть Мордреда над столицей.              Тогда Гвиневра впервые узрела братоубийственную войну. Монстры проникли в замок в обличие бывших друзей.              Даже Ивейн, казалось сохранявший лояльность Королеве, предал её. Вместе с Мордредом они обсуждали как с ней поступить. От неё и так толку было мало.              — Это ты во всем виновата, — рычал Мордред на неё, — Ты виновата. Тебе и искуплять.              Ивейн был против. Он предлагал использовать уже прошедший трюк, бросить её на растерзание монстрам, пока рыцари уничтожат отвлекшуюся толпу. Всё равно Гвиневра не умрет.              Но голод дурманит ум. Любые стратегии отходят на второй план, уступая место зависти и обидам.              — Если Артур правда жив, надеюсь он почувствует во всей полноте твои мучения. Но знай, прекрасная Гвиневра, мне даже тебя немного жаль. Тебе не стоило пытаться геройствовать. Лучше бы оставалась безвольной красивой куклой. Тогда бы тебя передавали из рук в руки, как корону с головы на голову. Тебе же было бы проще.              Было бы проще.              Да. Всё было бы проще. Но золотой век Артура высечен на её душе. Они вместе сражались за этих людей, которые теперь гнилыми зубами кусали руку хозяина. Они отдали всех себя этому народу, который спасителей клеймит главным проклятьем.              Гвиневра не вырывалась. Гвиневра даже не пыталась.              — Если это утолит жажду народа, я это сделаю. Потому что всё, что я когда-либо хотела, это счастья нашему миру. Ничего более.              Мордред не проникнется благородством павшей Королевы. Он лично срезает ржавыми ножницами золотые локоны, словно те были настоящей драгоценностью. Собирает их как трофей.              Чтобы сломить непорочную стать, Мордред проводит по всем улицам Камелота свою жертву нагишом. Позволяет людям кидаться помоями. Уже несъедобной едой, которую принес сам Мордред.              И всё для того, чтобы пламенем озарить всем собравшимся путь.              Он сделал такой огромный костер, чтобы Артур из любой точки мира увидел его свет. И знал. Мордред бросает своему Королю вызов, в надежде что он хотя бы на него отзовется.              Гвиневра плохо знает, что такое боль. Она мужается, когда жестокие руки приковывают её к столбу. Она старается держать лицо перед разъярённой толпой, но только сильней их дразнит.              — Сжечь ведьму!       — Сжечь ведьму!       — Сжечь ведьму!       — Сжечь ведьму!              Наблюдая за искаженными в свете факелов лицами, Гвиневра поражается.              Когда она из спасительницы стала ведьмой?              Где она совершила эту роковую ошибку?              И когда факела были брошены в деревянный алтарь, народ приносит в жертву единственную, кто ещё хранил надежду на спасение. Гвиневра отдает себя всю им. Буквально. И крик боли уносится с дымом в свинцовые тучи. Захлопнулись тиски Разрушения на Камелоте. Померкло золото. Сгорели надежды. Вера была пожрана без остатка.              Вопли прекрасной девы потонули в уродливой радости толпы. Раньше хороводы водили вокруг цветов и золота, теперь вокруг огромного кострища. Теперь главная Красота этого мира — уродливые тени в глубине пламени.              Мордред не радовался. Он напряженно ждал знака свыше. Прихода Артура. Но тот не пришел спасти свою Королеву. Уриенс стоял рядом, трясясь от будущего гнева Артура. А он будет. Они все это знали. Только Уриенс, трус, почувствовал свой приговор. А Ивейн, разочарованный сложившимся, забился в своих покоях, плотно зашторив окна. Лишь бы не видеть столб дыма.              Гвиневра горела на костре сутки.              — Сжечь ведьму!       — Почему она не горит!       — Несите ещё дров!              Гвиневра оплакивала судьбу их потерянного мира, но слезы её иссыхали от жара прямо в глазах.              

Тогда померк свет над Камелотом. По-настоящему.

                    Свою ошибку она повторила и в новом мире. Наивная вера в благоразумие людское завязывает её глаза милой ленточкой. Подарочной, для жадных до мучений людей.              Не знает сколько это продолжалось. По ощущениям целую вечность. Выгорело топливо вместо дров. Прахом обратилось платье и стул, оставив Гвин поломанной куклой валяться на полу. Среди копоти и праха.              Уже не контролировала свои силы. Красота возвращает крепость костям, плотность мышц и мягкость кожи. Вновь отрастаю золотые локоны, кажется ещё более прекрасные, чем были. Да только пачкаются в саже, не успев миру поведать о истинной красоте. Пышные ресницы не дрожат. Слез нет. Гвиневра даже не дышит. Не ощущает привкуса на языке.              Она полностью отстраняется от физического тела. Так проще. Это единственный выход.              Время тянется.              Тянется время.              Время утекает сквозь пальцы.              Прекрасная дева забытой сломанной куклой валяется в личном крематории.              Всё это просто бессмысленно. Мучения ради мучений. Этот голод не утолить. Жадность порождает вседозволенность. Размытие границ. У Кениды их просто нет, раз она за короткую бесконечность повторяет все самые страшные кошмары Гвин.              Она уже через это проходила, да только больно, как и в первый раз.              Вновь отварилась дверь в камеру пыток.              Нет, нет, нет.              Пожалуйста.              Дай ещё немного времени. Лучше лежать так, в грязи и саже, чем принимать новые подарки судьбы.              — Эх. А я надеялась с тебя будет хватит. Хотя бы пару шрамов оставила на себе. Ради приличия.              Глухо стучат каблуки Кениды по саже. Она затыкает нос ладонью от мерзкого запаха паленой плоти, который кажется въелся даже в прекрасное тело Гвин.              — И что же мне с тобой делать? — словно терпеливый учитель перед провинившимся учеником. Она мила, присаживается рядом и поправляет золотые локоны. Убирает их с прекрасного лица. Но то было спокойным, как лик статуи. Гвиневра не поднимает век, не желая делать даже таких простых движений, — Ты жива. На твое горе. Но ты можешь закончить свои мучения. Просто скажи как. Я всё исполню. Это мой тебе будет подарок.              Отрубите ей голову, она отрастет обратно. Сожгите дотла, она восстанет словно феникс. Гвиневре думается, что единственный способ её по-настоящему уничтожить — это один Эон Завершенность. Разрушение только ломает, раз за разом.              Раз за разом Гвинерву ломают, откусывают кусок, но та словно рог изобилия — вечный источник.              Когда уже всё это закончится?              — Нет? Жаль, — так и не получив ответа, Кенида поднимается, — Знаешь, так не интересно. Бессмертных скучно мучить, когда убить нельзя. Ты мне наскучила.              Искра радости вспыхивает в сердце Гвиневры.              — Ребята, можете с ней развлекаться.              И тухнет.              Гвиневра судорожно распахивает глаза. Из света коридора показалось две мужских фигуры. На их лицах уродливые маски шакалов. И глаза мерзко блестят.              — Можете делать с ней что хотите. А когда наскучит, позовите других.              — Принято.              — Ну и отлично. Прощай, Госпожа Гвиневра. Надеюсь, ты хорошо проведешь время.              Голова кружится даже лежа. Гвиневра кричит. Пытается остановить Кениду. Она готова умолять женщину остаться и придумать новую пытку, но только не это.              Потому что волоски на теле встают дыбом. Желудок скручивает и колени сводит тесней. Гвиневра скалится на влажные взгляды на своем теле. Тело извивается змеей в очередной безуспешной попытке вырваться из проклятых пут. Она призывает Экскалибур, но ничего не происходит. Она призывает Эона, но та не обращает на неё никакого внимания.              Красота притягивает желание обладать. Что душой, что телом.              — Не смейте! Прочь! Не трогайте меня!              — Обожаю, когда так брыкаются. Ещё сильнее хочется.              Её тошнит от мерзких речей. Её трясет, когда слышит звон упавших масок. Её разрывает на части, когда слышит звон пряжек ремня.              Гвиневра проклинает весь их род, но едва ли проклятье как-то повлияет на и так проклятых людей.              — ХВАТИТ! ЛИКУРГ! ПРЕКРАТИ!              Потому что всё это его рук дело. Он во всем виноват. И Гвиневра уверена — он наблюдает за представлением.              — УМОЛЯЮ! НЕНАДО!              Что может быть страшнее боли?              Только унижение.              Чужие руки касаются её нежной кожи. Жадно отгрызают по кусочку. На чей-то кулак наматываются золотые локоны. Кто-то хватается за скованные лодыжки. Гвиневра пытается лягаться, вырваться, но её как манекен подстраивают под себя. Шарниры со скрипом ломаются.              Гвиневра впервые за время в пыточной начинает рыдать.              Потому что вспоминает самое ужасное.              Что с таким трудом пыталась забыть.                     

Потому что из обезумевшего Камелота её спасает Ланселот.

             Гвиневра очень тяжело приходила в себя после сожжения. Тяжелее чем после клыков монстров, разорвавшие её на куски. Словно не в своем теле, дезориентированная и слабая, она металась на простынях, путалась в одеяле. Было душно. Словно дым всё ещё не вышел из легких.              — Леди Гвиневра, — слышит она знакомый голос, — Всё хорошо. Вы в безопасности. Больше вам ничего не угрожает. Тише.              — Ланс… — хрип вырывается из груди.              — Да, Леди Гвиневра. Это я, — холодные руки стали оглаживать её руки, плечи, возвращая ей ощущение собственного тела, — Чем я могу облегчить ваше состояние?              — Воды…              — Да, конечно, — вновь верный рыцарь по первому зову исполняет её желание. Холодная вода потекла из кубка, к которому её жаждущие губы приникли. Или она всё ещё горячая, прямо как дрова на её кострище, — Осторожно, не подавитесь. Её достаточно. Пейте сколько нужно.              После стольких мучений и унижений Гвин на периферии сознания тянется к знакомому. К нежности, к заботе, к родному. Воды ей действительно дают достаточно, чтобы суметь открыть глаза и стать чуть лучше, чем лежачий труп. И тут же кубок с водой отнимают.              — Опусти меня… в воду, — ни то просит, ни то приказывает, — Ланс… Мне нужна вода. Чистое озеро. Купальня. Что угодно.              — Простите, моя леди. Пока не могу, — а как виновато он щебечет ей на уши. Почти скулит, как провинившийся пес, — Мы всё ещё не у меня в замке. Только на пути к нему. Как только мы окажемся дома, я обязательно исполню все ваши желания. Но не сейчас.              — Дома? — вычленяет Гвин самое важное для себя, — В Камелот нельзя. Нельзя. Там Мордред… Нужно его остановить. Он сошел с ума.              — Уже, миледи, — сладость речей рыцаря дурманит не хуже едкого дыма, — Мордред больше не посмеет вас обидеть. Никогда.              — Он не оставит столицу… Мы должны сохранить её до возвращения Артура…              Девичьи руки хватаются за спасение отчаянно. Ланселот это отчаяние с благоговейным трепетом принимает. Всё принимает, даже легкую боль от впившихся ногтей.              Счастье порождает жадность. И переполненный эмоциями рыцарь срывается на возглас. Почти на крик.              — В пекло столицу и Артура! — но прикусывает свой язык, одергивает сам себя за поводок. Ещё способен на это, — Мордред мертв. Больше никто не посмеет…              — Как мертв? — поражается Гвиневра, застрявшая в голове на том костре. Трещит сознание. Данной живительной воды не хватает, чтобы залечить все трещины, — Кто его убил?              Ах, а как она на него смотрит. Прекрасная, такая потерянная и слабая. Печальный лик девы отзывается сладкой болью в сердце рыцаря.              С желанием принести для неё ответное счастье Ланселот твердо заявляет:       — Я.              Но вместо радости или хотя бы благодарности он получает:       — Нет… Как ты мог?              Всепоглощающая трепетность превратилась в ужас.              Обидно. Как страшно обидно!              Некогда нежные руки крепко хватаются за тонкие девичьи плечи.              — Как я мог?! Он сжег вас на костре! Он опозорил вас! Мог бы я воскрешать, я бы ещё сотню раз его убил. Он заслужил это, моя леди. Не ужели вы не так считаете?              Надежда. Трепетная и отчаянная. Вот что видит Гвиневра в лице хорошо знакомого рыцаря. Первого в свите Артура. Самого верного. Самого преданного. На его лице следы жестокой битвы. Кровь и усталость. Но мужчина находит в себе мужество держаться. Ради той, кому ещё хуже.              И это заставляет довериться вновь разбитое сердце.              — Милый Ланселот, — нежно шепчет дева, протягивая ладошку к его лицу. Рыцарь к ней охотно припадает. Золотые искры слабо загораются между их кожей, словно пойманные светлячки. Царапины заживают, не оставляя следа, — Мой милый Ланселот.              — Ваш, миледи, — склоняет рыцарь голову, сжимая крепче тонкие пальцы Гвин, — Всегда ваш. А вы это так не цените…              — Ценю. Не представляешь как ценю. Ты спас меня.              — Именно. Я вас спас. И наказал виновных. Так почему в ваших глаза теперь я злодей, а не Мордред?!              Сколько ошибок она совершила. Сколько проглядела звонков приближающейся беды. Она видит сигналы. Знает — нельзя вновь упустить возможность. Но в очередной раз всё читает неправильно.              — Нет, Ланс. Ты не злодей. Мне лишь безумно горько понимать, что мне не удалось сохранить ваше братство. Мне так жаль, что тебе пришлось его убить. Мордред запутался. Он пытался спасти мир своими способами.              — Почему вы его оправдываете? Он сделал свой выбор.              — Именно. И моя никчемность стала решающим.              — Не говорите так. Прошу.              Рыцарь облачен в легкую броню. Плащ с меховой оторочкой щекочет лицо, когда Ланселот приник к ней.              Объятия. Такие нежные, но крепкие. Не даст упасть. Не отпустит. Гвиневра тоже. Слабые руки обхватывают рыцаря за шею. И лицо зарывается в черные волосы вперемешку с мехом.              Гвиневра не заметила, как сама отдалась в сети паука.              А потом было поздно.              Загрубевшие от войны руки гладят её по голове. Перебирают золотые пряди. С трепетом скользят шершавыми подушечками по виску, скуле, останавливаясь на щеке. Словно Гвин была хрупкой вазой, которая вот-вот окончательно развалится.              — Вы самая сильная и прекрасная, кого я когда-либо встречал, — шепчет рыцарь близко-близко, лишь ей одной, — Вы заслуживаете лучшего. Любить и быть любимой. По-настоящему.              Гвиневра не понимает. Она теряет суть. Глаза испуганно мечутся по лицу совсем рядом. Но отстраниться не дают.              — Ланс, — лепечет беспомощно.              Черные глаза напротив — сплошные провалы мрака. Ни звездочки, ни блеска. Только всепоглощающая пустота.              Жадная.              — Почему вы никак не можете увидеть? — отчаяния всхлип вырывается из мощной фигуры непобедимого рыцаря. Почти скулеж.              — О чем ты?              Гвиневра беспросветная дура. Потому что ростки Разрушения не заметила прямо рядом с собой. В притык.              Колокол звенит. Но приносит от не благостную весть, а похоронный набат.              — Я люблю вас. Всегда любил. Всегда.              Дыхание опускается вуалью на пересохшие губы.              Ручки Гвин были смехотворно тонкие в сравнении с фигурой Ланселота.              Поцелуй жжется кислотой.              Вся полнота чужих чувств обрушивается на ничего не понимающую Гвиневру. Доселе её целовал лишь Артур, и этот поцелуй совершенно отличается от него. В нем горечь костров, в нем мерзость отравленной почвы. В нем предательство. Разрушенные обеты и преданное доверие.              В самой прекрасной вещи сходится всё самое ужасное.              Гвиневра не отвечает. Она смыкает губы плотно, морщится и пытается отстранить от себя мужчину, но тот жестко хватает её за лицо и лижется, словно собака. Из недр его глотки вырывается рокот, ни то раздражения, ни то голодного желудка. Сминают девичьи губы, с хлюпаньем и жестокостью. Кровь хлынула из прикуса. Её кровь.              — Прошу… Ланс! — кричит стоит только вырваться. Ей дышать нечем. Тяжелая фигура наваливается надгробной плитой, — Остановись! Это неправильно. Ты не можешь!..              — Не могу?              Мурашки побежали по спине.              Шутки закончились.              — А Артур может вас бросить? Артур может допустить весь этот крах? Как он мог оставить самую прекрасную на земле?..              — Помоги мне найти его, — умоляет Гвиневра, хватая уже самого Ланселота за лицо. Заставляет посмотреть в глаза, — Прошу тебя, милый Ланс, помоги мне найти его. Мы вернем процветание нашему миру. Камелот снова будет зеленым и счастливым. Прошу…              — Найти его? Ради чего? Чтобы он вновь бросил вас?              — Нет… Ты всё не так понял…              Его лицо вновь приблизилось. Гвиневра замирает как кролик перед змеей.              — Я помогу вам его найти только в одном случае. Я убью его, и вы даруете мне Экскалибур. Вы даруете мне корону, чтобы я могу служить вам до конца своих дней. Позволите мне быть по-настоящему рядом. Всегда.              — Что ты несешь?..              Злость рождается в ней не затухшим пламенем собственного костра.              — Я вас никогда не брошу, — продолжает тот не слушая, — Я буду любить вас. Даже если вы не ответить мне тем же. Мне не нужно. Мне достаточно позволения вас любить.              Нет. И позволение ему не нужно.              — Ланселот! Хватит!              Но руки не слушают. Они срывают теплое одеяло, окатывая льдом прикосновений.              — Прекрати!              Влажные губы вновь находят её. Сквозь них Гвиневра кричит.              — НЕ СМЕЙ!              — Я люблю вас, — шепчет молитву, словно это сгладит его грехопадение, — Люблю вас. Люблю. Люблю…              Что такое любовь? Разве это?              Если любишь, ты будешь продолжать, даже когда против? Будешь целовать с кровью и слезами? Будешь оставлять синяки на брыкающемся, слабом теле.              Тогда Гвиневра была самым беззащитным существом. Она не знала, как сражаться, она едва ли понимала свои силы. Она едва ли понимала людей. И уроки, которые ей преподал Артур, оказались бесполезными в этом жестоком мире.              Потому что как бы она не кричала, никто не пришел на зов. Как бы она не плакала, Ланселот не остановился. Он слизывал слезы как святую воду. Чужие отпечатки клеймили чистую кожу.              Эти ожоги были намного болезненнее чем от пламени. Это Гвиневра никогда не забудет. То, как вера в близких ломается.              Ланселот, уставший от её глупого сопротивления, связал ей руки первой попавшейся тряпицей. Эта тряпица оказалась сильнее её отчаяния. Гвиневра била его пятками, но увесистая фигура переламывает гордость, вклиниваясь между бедер.              Черный плащ опускается на неё мороком, скрывая от мира этот позор.              Никто не пришел. Ланселот не остановился.              Они с Артуром любили друг друга. В прямом и переносном смысле. Ланселот же просто её брал. Жадно. До последней капли. И сам всего отдал, хотя Гвиневра никогда этого не просила. Всего. До последней капли.              В ту ночь Гвиневра больше всего на свете желала умереть.              Почему Артур не спас её? Почему ни единая душа не остановила Ланселота? Почему?              

Чем она так провинилась?

             И вновь повторяется самый страшный кошмар.              Гвиневру глючит. Она в пустых лицах видит черные глаза. Тело помнит чужие грубые прикосновения. Мерзкий жар потных тел выворачивал внутренности наружу.              Хватит. Прекрати.              Только не снова.              Слезы льются рекой. Гвиневра ими захлебывается. Судорожные всхлипы отражаются в обугленных стенах.              Это самое ужасное представление, в котором ей приходилось участвовать. Самая жестокая шутка. Она никогда так не жалела, как сейчас. Камелот рухнул, рухнет и Амфареус, но надежда не повторить тех же мучений рушится чужими руками.              Сколько сотен лет ей потребовалось чтобы восстановиться? Ей казалось, что она стала достаточно сильной, чтобы суметь себя защитить. Но вот она вновь, такая же беспомощная.              Гвиневра рыдает.              Гвиневре очень жаль.              — …прости… прости меня…              Гвиневра закрывает глаза и видит не Артура, а Фаенона.              — …прости…              Как она может спасти целый мир, если не способна защитить даже себя?              Не ищите её. Она выдержит любые пытки и унижение, но не омерзение в некогда добрых глазах.              Смирение приходит холодом и влагой чужого тела.                            Потерпеть.                            Просто потерпеть.                            А затем тяжёлую дверь вырывает вместе с петлями. Грохочут обломки камня. Мучители отвлекаются. Призрак стремительно врезается в того, что был между ног. Расколотый клинок пригвождает к стене. Второй фантом срубает голову успевшему подняться.              Каменная крошка с шуршанием опадает на пол. Дверь со скрипом до конца падает. И тяжелые шаги послышались в коридоре.              Нет.              Только не это.              Каждый раз ей казалось, что хуже уже быть не может. Может.              Гвиневры пытается отползти. От фантомов, от прохода. Лишь бы спрятаться. Лишь бы не заметил.              Но Похититель пламени искал именно её.              Его огромная фигура с развивающимся за спиной плащом отбрасывает длинную тень на Гвин. Блестит маска под светом факелов. Они оба замирают. Гвин молилась чтобы он прошел мимо. Похититель пламени же шагнул вглубь пыточной.              Звенит его броня. Гвиневра жмурится до ярких пятен. Будто бы он лишь видение. Игра воображения.              Но нет.              Надежды умерли на Амфареусе.              Она чувствует, как мечник опускается на колени перед ней. На уродливые стены опустился холодный свет. Клинок-полумесяц. Ну давай. Закончи это. Принеси ей долгожданное облегчение.              Но клинок вместо кожи вспарывает…              Путы.              Руки безвольной плетью упали вдоль тела. И ноги освобожденные испуганно подгибаются. Золотые нити бесполезным мусором падают на пол.              — Что… — хрипит дева, наконец распахивая глаза.              Перед ней ни Артур, ни Фаенон. А призрак Разрушения.              И он протягивает ей свою ладонь.              Растворился клинок-полумесяц. Расколотый не пришел на его замену. И фантомы исчезли, оставив после себя только трупы, на которые Гвин откровенно плевать.              — Не бойся… Я… Спасу…              Слезы тихо продолжают стекать по щекам. Мокрыми пятнами на саже. Она вся в ней измазана.              Ничего не спрашивая, Гвиневра вкладывает свою дрожащую ладонь в твёрдую и холодную. В такую не живую, но самую надежную в этом калейдоскопе безумия. Истлевший плащ падает на её плечи. Только после этого Похититель пламени аккуратно поднимает на руки. В них Гвиневра больше походила на ребенка, или на скелет. Истощенный.              Затихающие всхлипы прячут в чужую жесткую грудь. В Похитителе пламени нет ничего мягкого или теплого, но это к лучшему. Ведь только он мог без промедления зачистить всю базу Чистильщиков. Гвиневра видит жуткие обезображенные трупы, но среди них так и не замечает Кениду.              — Здесь… — хрипит дева своему спасителю, — Здесь должна быть женщина. С фиолетовыми волосами. Их предводительница. Где она?              И на удивление Похититель пламени отвечает:       — Сбежала.              Уже давно она догадалась, что этому существу тяжело говорить человеческой речью. Проще показать память. Но уже этого достаточно. Жадность у Гвин отбили надолго.              — Мне её… убить?              Они идут по запутанным лабиринтам. Полностью опустевшим. Ни единой живой души. Только трупы.              — А ты сможешь?              — Смогу.              Ответ дева не дает. Усталость берет вверх. Золотые волосы рассыпаются по темному солнцу на его груди.              — Каослана… — пробует незнакомое имя на устах. Фигура дрогнула, но не остановилась. Только крепче прижала к себе, словно боясь попытки вырваться. Чего делать Гвин, разумеется, не станет, — Не надо никого убивать. Не надо. Пожалуйста…              Слеза влажным пятном остается на его броне.              — Не могу… — таков был ответ мечника.              Оплакивает Гвиневра всех умерших и живых. Слезы холодят кожу от яростных порывов ветра, когда они наконец выходят наружу. За темницей — сплошная бесплотная пустошь. Так выглядит умирающий Амфареус. Удивительно заботливо мечник укутывает плотней в свои лохмотья, словно это могло спрятать от лишних мучений. Но холод — самое последнее, о чем Гвиневра могла беспокоиться сейчас.              Ведь меж камней показалась знакомая белая макушка.              А затем выбегает Фаенон. Весь взмокший, обезумевший от поисков и вечной тревоги. Выучено дева пугается, сжимая крепче колючую броню спасителя. Но тот был спокоен и непоколебим. Так же он возобновляет шаг. Навстречу Фаенону.              Как же страшно. Измученное сознание подбрасывает ей новые жуткие картины. Бой между Фаеноном и Похитителем. Прямо сейчас, когда сил у Гвин остановить их совершенно не будет.              Но вместо нападения Спаситель замирает перед высокой фигурой с самым ценным грузом на руках.              — Гвин… — хрипло давится отдышкой.              А Гвин давится слезами. Уродливо. Но самая счастливая на всём белом свете.              Дева сама тянет руки к нему. А юноша к ней. Похититель не противится, напротив, сам вкладывает истощенную фигуру в руки своему доброму отражению. Фаенон уверенно принимает, тут же прижимая к себе.              Объятия Фаенона такие же надежные, как и Похитителя пламени.              — Спасибо, — произносит Спаситель как мечник мечнику. Старая вражда в этот миг отошла на третьестепенный план.              — Спасибо, — вторит Гвиневра устало.              Герой ничего не ответит.              Его поступок был красноречивее любых слов.              Без боя Похититель пламени отступает в открывшийся портал. Пустошь встречает Фаенона и Гвин свистом холодного ветра и черным небом. Ни звездочки. Но это было уже не нужно. Гвиневра борется с тяжелыми веками, чтобы неотрывно наблюдать за голубизной добрых глаз. Губы юноши быстро движутся, но разобрать уже не может. Усталость наваливается за все пережитые мучения.              — Отнеси меня домой, — шепчет дева, отмахиваясь от воспоминаний.              И плевать, где дом.              Дом так, где близкие.              Дом там, где безопасно.              А безопасно было рядом с Фаеноном. Кем бы он не был.