универсальный плохой день

Юнги вертит в руках маску, стоя в большом фойе. Вокруг много людей: дамы шелестят подолами платьев, любуясь на себя в большом зеркале у стены, их кавалеры терпеливо ждут в гардеробной, пока выдадут номерки, а Юнги замер посреди этого балагана, рассматривая белую маску в руках. Обычная, ничем не примечательная. У гостей вокруг него маски красивые, дорогие и расписные, кажется, сделанные на заказ. Кто дал ему эту? — Вам помочь? Юнги вздёргивает взгляд на подошедшего незнакомца в чёрном фраке. На груди бейджик, но имя на нём разглядеть не удаётся, мужчина тут же становится рядом полубоком, указывая на двери, ведущие в главный зал. — Вам туда. — А что там? — глупо переспрашивает он. Логично ведь, маскарад, если судить по внешнему виду гостей. У него есть ещё один глупый вопрос, который он не решается задать, потому что незнакомец и без того смотрит на него странно. — Главный зал, — отвечает тот нейтрально, — веселитесь. И уходит. У Юнги в противовес сказанному желание веселиться убывает в геометрической прогрессии, уж больно чужой тон на последнем слове звучал предостерегающе. Но он идёт. Шмыгает за дверь и тут же замирает, встречаясь с убранством главного зала. Здание снаружи выглядело как архитектурное сокровище: изящный фасад, тонкая лепнина, высокие арочные окна, мраморные ступени — всё обещало величие и роскошь. Но внутри всё иначе: пол липнет от пролитого алкоголя, в воздухе дрожат низкие басы, свет дробится на пятна — красный, синий, фиолетовый. В полумраке двигаются силуэты, скрытые под масками лица исчезают в бликах. Где-то в углу мигает неоновая подсветка, пахнет то ли духами, то ли озоном, то ли усталой ночью. Юнги глубоко вздыхает. И что он вообще здесь делает? Идея остаться здесь хоть на полчаса кажется провальной, и он круто разворачивается на пятках, чтобы уже пойти к выходу, когда появившаяся из-за спины толпа людей сама несёт его вглубь помещения. Юнги знает такие мероприятия: иногда проще слиться с окружением и двигаться по течению, чем пытаться его преодолеть, поэтому, когда гомонящая толпа оказывается в центре зала, он кое-как откалывается от неё, наступает на чью-то юбку и извиняется пару раз, но расписная маска на лице девушки, чуть ниже его ростом, не даёт разглядеть её эмоций. Он стремится убраться с её пути поскорее, лишь бы незнакомка не решила завести с ним беседу. У стены встречается бар, и он считает это знаком, потому что все стулья у барной стойки свободны. — Весёлая ночка, да? — бармен одаривает его широченной улыбкой. Юнги взбирается на барный стул, кладёт рядом с собой маску, которую так и не надел, прямо в небольшую лужицу алкоголя на стойке и оглядывает помещение. С этого ракурса обстановка оказывается ещё чудесатее, и он не удерживается от комментария: — Я ожидал другого. Потому что вопреки дресс-коду музыка здесь совершенно неподходящая. Подошёл бы вальс, но никак не клубное техно. Он одёргивает полы камзола, продевает пальцы в петли верхних пуговиц, чтобы расстегнуть те. В помещении душно, оно оказывается и вполовину не таким большим, каким Юнги себе представлял, стоя в просторном фойе. — И чего же ты ожидал? — Разве здесь не все должны носить маски? — вопросом на вопрос. Бармен одобрительно щурится, ведь Юнги наблюдательный, и подметил, что тот, как и он, из всех людей здесь без маски. — Такое лицо грех прятать под маской. Он никак не реагирует, хотя если бы мог, закивал бы болванчиком. Лицо у бармена приятное, в резком свете клубной подсветки на удивление мягкое, даже умиротворённое. — Что пить будешь? — А что есть? — голос приходится повысить. Музыка резко меняется, громкость нарастает, и пока бармен что-то там перечисляет, Юнги приходится едва ли не читать по губам. — Ладно, будет джин-тоник, — говорят ему, когда понимают, что из-за музыки Юнги ни черта не слышит. А тот только удивляется, потому что в любой непонятной ситуации джин-тоник — первое, что он бы выбрал. Бармен поворачивается к нему спиной, на стене на косо прибитых полках выбор алкоголя оставляет желать лучшего. Собственно, здесь всё оставляет желать лучшего: от потрёпанных барных стульев, кожзам которых потрескался и сходит лоскутами, до контингента этого места. Пока ему готовят напиток, он ещё пару раз оглядывается по сторонам и готов поклясться, что, даже несмотря на то, что лиц он не видит, треть публики здесь явно несовершеннолетняя. Парочка таких людей — подростков в роскошных платьях и смокингах, мимикрирующих под взрослых, — проходит мимо. Их взгляд направлен на него, прорези масок вместо глаз сквозят осуждением, равно как и он смотрит на них неодобрительно. Юнги утыкается взглядом в бармена, решая больше не пытаться распознать логику в происходящем. Его спина двигается в ровном, механическом ритме: налить, взболтать, повернуться. — Твой джин-тоник, — перед ним появляется высокий стакан со сколами. На лице бармена всё та же добродушная улыбка, и на секунду Юнги думает, что она кажется ему знакомой. Весь его вид достаточно знакомый, от высветленного блонда до румяных щёк и пухлых губ. Наверное, так выглядит подавляющее большинство тех, кто работает в ночных клубах. Юнги в подобные места ходит редко, он не совсем уверен, но если бы и был хозяином подобного заведения, на работу бы взял кого-то как этот бармен. Тот располагает с первых секунд, в суматохе маленького пространства двигается плавно, почти замедленно, не забывая кидать учтивые взгляды на своего единственного клиента. Юнги приятно, хоть это наверняка объясняется тем, что бармену, кроме него, больше некого развлекать. — Мы… где-то встречались? — вырывается у него. — Здесь? Все друг друга встречали. Юнги моргает. — Я здесь впервые. — Разве? — бармен выгибает бровь. — Ну… да? — получается вопросительно, потому что тон бармена немного подтрунивающий, но больше как будто предлагающий самому решить: был он здесь раньше или всё же нет? — Так мы не встречались? — Я же сказал, здесь все друг друга встречали. «Но не я» — хочется выпалить молниеносно, но Юнги тормозит себя. Бармен возвращает на лицо улыбку, указательным пальцем пододвигает стакан ближе к нему, и он в смятении высасывает едва не половину порции за раз. Джин-тоник отвратительный, как и это место. Кстати, об этом. — Что это за место? — Сидишь здесь, пьёшь мои коктейли, но не знаешь, что это за место? — опять эта насмешливая интонация. Юнги берёт свои слова назад о том, что этот тип умеет располагать к себе. — Может показаться странным… — Удиви, — тут же перебивают. — Но я не совсем уверен, как здесь оказался. Выражение лица бармена лишь на секунду меняется на понимающее — Юнги видит это, он пялится на того во все глаза, пытаясь понять, где он видел его раньше, — и тут же возвращается к безразличному. — Ты, наверное, слышишь это каждую ночь? — Да, тут половина не помнит, как они здесь оказались. — Но я вроде как… — он на секунду запинается, пытаясь уловить мысль за хвост. Вроде бы и знает, как объяснить своё смятение, но при этом не знает, почему напрашивающаяся на язык мысль звучит привычно. — Совсем не помню. — Люди не летают, — философски. — Значит, ты явился сюда либо ножками, либо на такси. На крайний случай на метро, хотя ты не выглядишь как кто-то, кто попёрся бы через весь город в клуб на метро. — Может, я живу на соседней станции. — Где ты живёшь? — Не знаю, — просто. Вот опять. И бармен на это «не знаю» никак не реагирует, будто подобный разговор происходил между ними как минимум пару раз. Он вновь бросает ему понимающий взгляд — на этот раз прямой — и принимается протирать стаканы серой, несвежей тряпкой. Юнги надеется, что стакан, из которого он пьёт, той тряпки не касался. — А ты меня знаешь? — спрашивает он, тыкая трубочкой в коктейль в попытке продраться через крошку льда и отыскать хоть каплю алкоголя на дне. — Да, — бармен поднимает один из пустых стаканов на свет, придирчиво разглядывая тот, — ты тот странный чудак, который ходит сюда раз в пару месяцев и твердит, что не помнит, как здесь оказался. Юнги замирает, переставая мучить трубочку. В душу закрадывается неясная тревога, мозг скрежещет шестерёнками, пытаясь выудить из памяти то, о чём ему говорят, но если он ходит сюда и не помнит об этом, то с чего бы вспомнил сейчас, а потом… бармен смеётся. Звонко и мелодично, — о, у этого места может быть приятная мелодия? — а у Юнги моментально перестают потеть ладошки. — Прости, — отсмеявшись, выдыхает бармен. — Ты просто выглядишь как потерянный щенок, вот я и… Подожди, налью тебе ещё! В стакан плещется щедрая порция джина. Юнги присасывается к его краю, игнорируя трубочку и тот факт, что тоника там нет. Бармен посмеивается на это, предлагает закусить долькой нарезанного лимона на блюдце. — Я слишком стар для таких качелей, — жалуется Юнги. — Дай угадаю, — бармен складывает локти на стойку, прямо в ледяную крошку, безучастно тающую на грязной поверхности, — тебе где-то двадцать семь, менеджер… — он цокает, придирчиво осматривая лицо Юнги, — не знаю, среднего звена, продаёшь что-то, не очень разбираешься в продажах, оттого и результаты посредственные, но деться некуда. Во-первых, обидно. Во-вторых, правда. — Тачками торгую. Поддержанными, много за такое не выручишь. Бармен поджимает губы, соглашаясь. — И ты всё это понял по моему внешнему виду? — Говорю же, ты сюда иногда забегаешь. Уже не смешно. С другой стороны, он понимает, что на такой работе начинаешь быстро скучать — одни и те же типажи людей, одни и те же разговоры. И скудное меню — одно и то же. Если этот парень развлекается подобным образом, неся небылицы, то кто Юнги такой, чтобы его упрекать. Он ведь минутами ранее сам сказал, что не помнит, как здесь оказался. — Ладно, если ты говоришь, что знаешь меня, то… — он оглядывается по сторонам, пытаясь придумать каверзный вопрос, который мог бы вывести бармена на чистую воду, — что я обычно здесь делаю? — Кроме того, что не даёшь мне спокойно работать? — насмешливо. — Споришь со своим братом. — Ха! У меня нет брата. Разве ты не должен это знать, если бы действительно был со мной знаком? Но ощутить радость от попытки подловить парня не может. Кто-то толкает его в спину, а после этот кто-то валится на стойку рядом. Юнги возмущённо смотрит на незванного гостя — в маске, но ниже его ростом даже в положении сидя, а когда наглый гость начинает говорить, Юнги и вовсе убеждается — один из подростков. — Мне два… ну… — его пальцы пытаются показать цифру, но сначала получается пять, потом один, а потом Юнги не выдерживает. — Поаккуратнее можно? — Ты чего? — лица хоть и не видно, но в вопросе столько удивления, будто ему впервые в жизни указали на то, что земля круглая. — Здесь все веселяться, один ты с кислой мордой! — Ну я был бы веселее, если бы на меня не падали пьяные тела. — Старикашка, — парень высоко гогочет. Юнги ещё раз убеждается в его возрасте, но обижаться на обидное прозвище не спешит. — И как ты его терпишь? Этот вопрос адресован уже бармену. Юнги смотрит на того вопросительно, потому что с чего бы незнакомый ему подросток интересовался бы у такого же незнакомого бармена. А тот только спокойно пожимает плечами. Наверное, он просто неправильно расценил интонацию. Они о том, почему бармен терпит нудного гостя — его работа, между прочим, — а не почему он терпит именно Юнги. Да-да, точно. — А у вас тут здорово! — продолжает подросток, поправляя чуть съехавшую маску на лице. У него она такая же простая, как у Юнги, и он на самом деле не уверен, почему у некоторых маски шикарные, а вот у них обоих как будто вырезанные из картона на скорую руку. — Мне стоит почаще заходить сюда. — Тебе стоит сидеть дома и учиться, — говорит он, сам не понимая, почему голос звучит как у раздражённого родителя. Бармен на это активно кивает, что в целом не очень авторитетно, ведь в следующий момент он ставит перед подростком два шота. Юнги смотрит на того укоризненно. — Не все же как ты, — фыркают ему. Маска подростка скрывает только верхнюю часть лица, поэтому он без проблем опрокидывает в себя шот и тут же принимается искать глазами кого-то в разноцветной толпе. Вероятно, того, кому должен достаться второй шот. — Некоторым нравится жить и веселиться. Бармен кидает на Юнги выразительный взгляд. Он не особо задумывается о том, что тот может значить, потому как озадачен тем, с каких пор прыщавые — по его личному мнению — подростки рассказывают, как ему жить. Но как только он открывает рот, чтобы начать перечислять все свои жизненные достижения, в число которых набухиваться в клубе в компании детей не входит, пацан заявляет: — О, нашёл! Не ищите меня, старпёры, я здесь до утра! — Больно хотелось, — цедит Юнги себе под нос, извиваясь на стуле, потому что желание обелить свои жизненные выборы никуда не делось. — У меня весёлая жизнь вообще-то! Бармен вскидывает брови. — Он вообще ничего не знает. А я веселюсь, — повторяет он уверенно. По виду бармена не скажешь, что тот поверил, у него на лице вообще какое-то странное выражение — смесь умиления и тихого восторга, будто маленькая пищащая мышка принялась доказывать ему, что она вообще-то слон. — И может, я веселюсь не так, как вы здесь привыкли, но это не значит, что у меня всё плохо. — Как скажешь. Юнги штормит. Теперь ему хочется разныться, что вообще-то всё очень плохо, раз он пытается доказать что-то двум абсолютно незнакомым людям, которых он больше никогда не увидит. И камзол этот дурацкий жмёт под рёбрами, и музыка странная, беспокойно давит на барабанные перепонки. Он бросает сомневающийся взгляд на лежащую рядом маску и не знает, стоит ли ему просто перебраться в какой-то тёмный угол. — Так почему ты не в маске? — Какая разница, — бармен пожимает плечами. — Всё равно никто не вспомнит. — А ты будешь помнить? — Не-а, — так же легко, — зачем? — Зачем помнить? — У тебя нет ощущения, что некоторые вещи просто не суждено исправить? Юнги хмурится, не понимая, как это может быть ответом на его вопрос. — Я думаю, что, при должной степени усилий, исправить можно всё. Бармен бросает на него долгий, задумчивый взгляд. — Может, твоя проблема именно в этом. — А что бы ты хотел исправить? — Этот день, — бармен грустно улыбается. — Знаешь, сегодня с самого утра что-то пошло не так. Автобус сломался прямо на полпути, пришлось пару остановок ковылять пешком. Из-за этого опоздал на смену, пропустил доставку, выслушал выговор от начальства. И вот это… — он показывает ему ту самую, грязную серую, тряпку, морщась от отвращения. — Какой дебил оставил её тут? А я даже не могу взять новую, потому что бар не на кого оставить. Так что какая разница, есть ли на мне маска, я этого уже не исправлю. Юнги поражён. Прежде всего этой длинной и трагичной тирадой. Надменный бармен больше таковым не кажется, Юнги видит вместо него убитого горем молодого парня, правда, пока не может соотнести сказанное с выражением его лица. То, что с ним произошло, беспорно является ужасным недоразумением, но это ведь просто плохой день. Таких у каждого человека по несколько раз в неделю. — А я вот сегодня поругался с клиентом, — говорит, чтобы хоть как-то показать бармену, что не у него одного сегодня плохой день. Может, он у всех сегодня такой. Универсальный плохой день на всё человечество. — Мой коллега, Хосок, кажется, уже был готов оттаскивать меня от того придурка, потому что он мне все мозги ложечкой выел. Лобовое, говорит, не заводское, его меняли, дайте скидку. А его не меняли, по бумагам нет ничего об этом, и на техосмотре выявлено не было. Полдня убил на него, и не сказать же, чтобы с такими запросами шёл куда подальше. Бармен тепло улыбается, оценил попытку поднять ему настроение, а потом внезапно спрашивает: — Как он? — Хосок? — сходу понимая вопрос. — Да нормально, вроде, работает за нас двоих, когда у меня… ну… — Юнги пространно машет рукой в воздухе, не особо надеясь на понимание, потому что откуда бы этому парню знать, что он имеет в виду. — Плохие дни. — Часто они у тебя бывают? Юнги даже не знает, как на это ответить. Часто по его меркам или в целом? Может, у них разное восприятие плохих дней, судя по тому, как бармен описывал свой, и тогда ответ может варьировать от «абсолютно всегда» и до «да почти никогда, просто сегодня всё пошло немного не так». Он не знает, что из этого звучит честнее. Или что звучит безопаснее. Бармен смотрит на него спокойно, без нажима, и от этого Юнги чувствует, как внутри поднимается что-то странное — желание сказать правду. Как будто в этой полутьме, среди чужих масок и липких теней, это не так уж и страшно. — Смотря что считать плохим, — говорит он наконец. — Бывает, что день вроде обычный, а к вечеру всё внутри как после пожара. Или наоборот — всё идёт не так, но ты почему-то дышишь легче. Так что… по-разному. Бармен чуть кивает, будто такое объяснение его устраивает. Или он сам часто думает так же. — А сейчас как? — Дышу легче, — не задумываясь. Вопреки тому, что это правда только наполовину. На самом деле дышится ему очень тяжело — здесь, среди потных тел и спёртого воздуха, в окружении масок с замершим, безучастным выражением. Но если он будет смотреть только на своего нового знакомого, ощущение стремительно надвигающейся трагедии на секунду отступает. И тогда он вздыхает легко. — Я Юнги, кстати. — Чимин. И когда его новый знакомый наконец обретает имя, Юнги смакует его на языке, приговаривая под нос: — Чимин, значит. И часто ты наливаешь алкоголь подросткам? — А ты из полиции? — насмешливо. — Это же клуб, чего здесь только нет. И правда. Юнги за всё время здесь уже успел заметить, что контингент тут достаточно… открытый. Целующиеся по углам однополые парочки тому доказательство. Не то чтобы он это осуждал — и сам хорошо помнит, как в бурную молодость шатался таким же пьяненьким подростком в поиске новых ощущений, — просто именно от этого места ожидал чего-то другого. — Но вообще тот парень сегодня здесь впервые, — продолжает Чимин. Не то чтобы Юнги это было так важно. — Откуда ты знаешь? Он же в маске. — Сложно перепутать, — Чимин на секунду поднимает голову вверх, ловит скулой зелёный луч стробоскоба, и Юнги совсем немного залипает на этот вид. Пока не слышит неуютное: — Мы здесь долго. Не «я», «мы». Чимин возвращает на лицо безмятежную улыбку. Даже немного плутоватую. Юнги расценивает это как ещё один закидон, который призван смутить его, но липкое ощущение продолжает держать за горло. — Мне нужно вынести из подсобки ящик текилы, — внезапно говорит Чимин. — Поможешь? — Я? — тупо переспрашивает. — Видишь здесь ещё кого-то? Да. Целую толпу, и никто из неё, включая его самого, не должен ходить в технические помещения. — Нет, — крякает он, поднимаясь со стула. Музыка отчего-то опять начинает набирать обороты, он даже оглядывается по сторонам, пытаясь понять, есть ли тому какая-то причина, но танцующие парочки выглядят как и прежде. Юнги беспомощно хватается пальцами за край стойки, тяжёлые биты начинают давить на виски, отскакивают в черепной коробке словно мячики для пинг-понга. Чимин бросает ему нетерпеливое: — Ну, ты идёшь? Времени мало. — До чего? — приходится приложить усилия, чтобы расцепить пальцы. Он движется за ладной фигурой бармена, не надеясь на простой ответ. Он будет либо таким же заковыристым, либо его вообще не будет. Людей на их пути встречается много. Он опять запутывается ногами в чьих-то длинных юбках, счёсывает тыльную сторону ладони об инкрустированный бижутерией камзол какого-то рослого парня, когда пытается освободить себе дорогу. И только когда дверь в техническое помещение за ним захлопывается, Чимин говорит: — До закрытия. Скоро утро. Юнги кидает удивлённый взгляд на наручные часы. Половина третьего утра, и правда поздновато. Или рановато? Техническое помещение представляет собой узкий коридор, в конце которого дверь. Над ней зелёным светит надпись «Выход», а по обе стороны коридора ещё по две двери. Чимин ни в одну из них не спешит заходить, а искомого ящика с текилой рядом не видно. Юнги хочет спросить, действительно ли его позвали за ящиком, или он повёлся на такой очевидный предлог уединиться, но Чимин отвечает на неозвученный вопрос сам. Приваливается плечом к голой стене, выпячивает соблазнительный изгиб бедра, за который Юнги цепляется взглядом в ту же секунду. Обычный строгий костюм Чимину очень идёт, он заметил это ещё в главном зале. В полутьме технички выглядит и вовсе как вторая кожа. — Иногда мне хочется, чтобы некоторые дни не заканчивались. Юнги делает пару шагов навстречу, потому что считывает приглашение на чужом лице. — Часто зовёшь сюда гостей? — Последний раз — года два назад, — прикидывает Чимин. Юнги надувается от внезапного прилива гордости. Не то чтобы он считает, что не сможет заинтересовать такого, как Чимин, но чаще не с первого раза. Он уверен, что у этого парня много поклонников, особенно из пьяной аудитории, и ещё больше уверен в том, что на такого, как Юнги, он обратил бы внимание раза… с пятого. Просто ночь сегодня такая странная, в главном зале много несовершеннолетних, и он единственный, кто торгует сегодня лицом вместо безэмоциональной маски. — Слушай, — продолжает Чимин, теребя пальцами складки камзола на его локте, — извини, что заставил сорваться сегодня. Юнги смотрит на него во все глаза. Бармен, кажется, не замечает его ошарашенный взгляд, продолжая водить пальцами по грубой ткани от локтя и до плеча, в какой-то момент сжимая то. — День сегодня какой-то глупый. Я бы не просил о встрече, знаю, что ты очень занят, но эта поездка выматывает мне все нервы. Я как представил, что мы не увидимся ещё две недели и я уеду в дурном настроении, да ещё и не увидев тебя, так сразу позвонил. Ты, наверное, так устал, что я дёргаю тебя посреди ночи… — Брось, детка, — шелестит в ответ. Юнги хочет сказать не это. Он хочет надавить и спросить о чём он, чёрт возьми, говорит, и почему делает эти странные намёки всю ночь, но говорит почему-то совершенно другое. Сознание выталкивает наружу заготовленные реплики, знакомые настолько, что он даже не успевает задуматься о том, откуда его мозг вообще знает, что сказать. Или сделать. Руки тянут фигуру парня на себя, пока тот не оказывается в крепких объятиях. Шею окольцовывают руки, ухо опаляет тёплое дыхание, в нос забивается лёгкий аромат парфюма, смешанный с парами алкоголя. А ещё Юнги фантомно чувствует сухой запах гари и металла, будто где-то близко взорвался фейерверк. — Ты же знаешь, что можешь позвонить мне в любой момент? — слова на автомате складываются в мурчащую мелодию. Чимин облегчённо вздыхает на ухо, утыкается носом куда-то под подбородок, свою маленькую ладошку кладёт ему на щеку. Тёплую и мягкую. — Я всегда рядом, когда бы я тебе не понадобился. Разве мы не говорили об этом? Ты никогда не станешь для меня обузой, даже если будешь дёргать по сто раз на дню. Он чувствует, как Чимин улыбается. Как мягкие губы изгибаются в улыбке, а в следующий момент касаются шеи. Юнги не отказался бы почувствовать те и на губах, но не хочет нарушать этот момент. То, что сначала показалось ему умелой ловушкой хищника, в которую его заманили, на деле оказывается уютным домиком для двоих. Тяжесть чужого тела приятно ощущается в руках, полумрак усиливает ощущения, заставляет дыхание Чимина ложиться на кожу тёплым полотном. Юнги почти растворяется в этом уютном уединении. Почти. За дверью технички что-то грохочет — сначала невыразительно, как будто упал стол или массивная тумба. Звук тяжёлый, распластанный, с глухим отголоском — словно дерево встретилось с бетоном. Следом — звонкий удар, будто вся посуда в клубе разлетелась на мелкие осколки, и тут же за ним — глухой стук, ещё громче, ещё ближе. Юнги хочет развернуться в сторону двери, но Чимин, до этого мирно находившийся в его объятиях, вскидывается в ту же секунду. — Не уходи, — умоляет он. Юнги непонимающе смотрит в ответ, его отвлекает вибрация стены, у которой они стоят, по той ползёт массивная трещина, и он наблюдает за тем, как бетон с каждой секундой крошится всё больше, выплёвывает в воздух пыльную штукатурку. Им нельзя здесь оставаться. — Не уходи, — звучит настойчивее. Чимин обхватывает обеими ладонями его лицо, не даёт отвернуться, хотя бы глазком взглянуть на то, что же происходит за спиной. Внутри сквозняком бушует неизбежное, уже влажные глаза Чимина смотрят на него пронзительно, в немой мольбе. — Посмотри на меня, — выдыхает он, почти беззвучно, будто слова вырываются из трещины внутри, а не из горла. — Если ты уйдёшь сейчас, я опять исчезну. Юнги хочет что-то сказать, но воздух становится густым от пыли, язык — ватным. Всё внутри сжимается, как будто уже знает: за этой стеной — конец. Или начало того, что уже случалось. За спиной снова слышен гул, словно здание втягивает в себя воздух перед тем, как надорваться окончательно. Но Чимин всё так же держит его лицо в ладонях, будто силой своего прикосновения способен удержать Юнги в этом моменте, в этом взгляде, в этом сейчас. — Просто останься, — говорит он, тише. — Хотя бы на этот раз. Но там ведь тот бухой пацан. — Прости, — говорит Юнги. — Я только на секунду, ладно? А ты… ты подожди здесь, подожди, пока я вернусь, хорошо? Только никуда не уходи, Чимин, не двигайся. И, прежде чем открыть эту злополучную дверь, не оборачивается, хотя и знает: Чимин смотрит на него стеклянным взглядом.

***

Утро выдаётся беспощадным. Юнги как может пытается натянуть на голову одеяло поплотнее, но головная боль не проходит. Она начинается с первой трелью будильника и не оступает даже во второй половине дня, когда он в свой обеденный перерыв, кое-как доковыляв до лавочки перед автобазаром, плюхается на ту с надрывным стоном. Хосок смотрит на него участливо. — Весёлая ночка? — Да как сказать, — Юнги потирает уставшие глаза. Этот сон не выходит у него из памяти, а головная боль не даёт сосредоточиться и попытаться расставить всё по полочкам. К тому же на душе неясная тревога, он едва не упустил кружку с кофе дважды этим утром из-за тремора рук. Хотел даже попросить выходной, но что бы он сказал? Мне приснился кошмар? Ему же не пять лет. — Тебе никогда не снились гиперреалистичные сны? Такие, чтобы прямо с ощущениями, запахами, вкусами. Со стороны Хосока следует неясная заминка. Юнги бы удивился, потому что ему самому вопрос кажется простым и безобидным, но новый виток мигрени сжимает черепную коробку в тиски, и приходится даже зажмуриться. — Я, наверное… — начинает неуверенно Хосок, — я попрошу отпустить тебя сегодня пораньше. — Зачем это? — он прикладывает прохладные пальцы к вискам. — Я уже выпил обезбол, должно полегчать. Коллега смотрит на него сочувствующе. — Просто мне приснилась какая-то фигня, — он спешит объяснить. — Какой-то клуб, музыка… И парень этот, красивый, но такой грустный и загадочный… Про тебя спрашивал. — Спрашивал?! — вырывается у Хосока как-то слишком воодушевлённо. Будто с того света о нём спросили. — Ага. Сказал ему, что ты поддерживаешь меня, когда проблемы со здоровьем. Так они это называют. Проблемы со здоровьем, хотя у Юнги даже справка есть о том, что ему нельзя работать более двадцати часов в неделю, чтобы не словить перегрузку. Он, конечно же, часто этим правилом пренебрегает, потому что не выглядит больным и часто себя таким даже не чувствует. К тому же пособие по инвалидности в разы меньше обычной ставки, он бы на такие гроши не прожил. Хосок в ответ лучезарно улыбается. — Мне несложно. — Чимин его звали, — сообщает он, хотя никто и не спрашивал. — У меня всё время было ощущение, что мы знакомы. Не знаешь его? — Н-нет. Юнги, задумавшись о своём сне, пропускает неуверенную интонацию коллеги. Конечно, с чего бы ему знать о каком-то несуществующем парне? — Он просто звучал так, будто знает тебя, вот я и… — и, поняв всю абсурдность своей мысли, отмахивается. — Забудь, я просто… не знаю, зачем я спросил. Очевидно же, что ты его не знаешь. — Я всё же попрошу отпустить тебя пораньше, выглядишь ужасно. Юнги, которого секундой ранее настигла очередная волна боли, смотрит в ответ с нескрываемой благодарностью. А уже вечером, когда он обложенный блистерами от таблеткок и с холодным полотенцем на голове, умоляет Вселенную прекратить эти пытки, приходит смс. Хосок: Слушай, я знаю, что нам нельзя об этом говорить, но на тебя тошно смотреть. Позвони ему. Юнги удивлённо смотрит на экран. Ничего в этом сообщении не успокаивает его.

Юнги:

Кому?

Хосок: Чимину. Это шутка такая? Как он может позвонить воображаемому парню? Но большой палец тут же смахивает приложение вверх и открывает за ним контакты. Искомое имя находится быстро, и он долго пялится в экран, не решаясь нажать на кнопку вызова. Под ложечкой сосёт привычное чувство тревоги, преследующее целый день, но мозг всё ещё старается урезонить воображение. Это не может быть парень из сна. У него, наверное, есть какой-то знакомый с таким же именем, и Хосок просто подумал на другого человека. Следовательно, глупо будет сейчас звонить незнакомцу — вряд ли это кто-то близкий, раз он даже не вспомнил о таком контакте в собственном телефоне, — и Юнги решительно откладывает телефон в сторону. Лампа на потолке троится. Он устало прикрывает глаза, наощупь щёлкая выключатель светильника на прикроватной тумбе. Думал, что переживать мигрень в темноте будет легче, но после ночного кошмара находиться одному в кромешной тьме неуютно. И всё же. А что, если позвонить? Хосок звучал настойчиво в своём сообщении. Ещё и это «нам нельзя говорить». Кому? Ему с Юнги? Или вообще никому? О чём нельзя говорить? Он гипнотизирует телефон взглядом, а потом вновь открывает контакт. Истории звонков нет, а может она удалена. Юнги набирает воздух в лёгкие и всё же решается. Но не успевает прослушать даже один гудок, когда слышит неуверенное: — Алло. И с первых секунд узнаёт голос. Он рывком поднимается с постели, усаживаясь, влажное полотенце шлёпается на колени. Молчание с его стороны затягивается. Чёрт, нужно ведь что-то сказать? Он не продумал часть, в которой будет вести разговор с парнем из сна. — Привет, я Юнги, — в голову не приходит ничего лучше. — Привет, Юнги, — покорно вторят в ответ. — А я Чимин. Только голос звучит очень нейтрально. Даже как-то смиренно. Юнги хочет завершить звонок немедленно. — Я… я на самом деле не уверен почему звоню. Мне снился сон, а потом мне сказали позвонить сюда… — Хосок? — Да, — вырывается даже как-то радостно от осознания, что он не сошёл с ума. То есть они с Хосоком действительно знакомы? И тогда получается, что с этим парнем он тоже знаком? — А откуда мы…? Он слышит шуршание на том конце провода. Это Чимин выбрался всё же из собственной кровати, шлёпая по паркету босыми ногами. Юнги слышит приглушённые шорохи, а потом щелчок чего-то пластикового. Чимин вышел на балкон, чтобы глотнуть свежего воздуха. — Значит, тебе снился сон? — Да, и мне кажется, что в нём был ты. Правда, я не совсем понимаю, как это возможно. Хосок сказал сначала, что не знает тебя, а потом сказал, что нам стоит поговорить, вот я и… Почему он сказал, что не знает тебя? Он забыл? Далёкие флешбэки из сна всплывают в сознании. О том, что никто ничего не вспомнит, и последний вопрос просится на язык как само собой разумеющийся. — Мы не забыли. Просто предпочитаем жить дальше. Такое невозможно забыть, но со стороны может показаться иначе. Просто в отличие от Юнги, сознание которого из раза в раз продолжает цепляться за события того вечера, сам Чимин пережил это ради них двоих. Он оглядывается по сторонам, находит взглядом пачку сигарет. Он так-то не курит, во всяком случае, между этими звонками, повторяющимися раз в несколько месяцев. Но пачку на балконе держит как раз для таких вот ситуаций, в ожидании, когда Юнги опять ему позвонит. — Знаешь, — в трубке мягко шелестит голос Юнги, — в моём сне ты звучал так же загадочно. Он знает. И детали этого сна знает наизусть, вплоть до каждой фразы. — Я попросил Хосока не говорить. Потому что хотел бы, чтобы и ты забыл и жил дальше. Но Юнги забыть не может. Как и пережить. — В моём сне ты был очень красивым, — тихо признаётся он, почему-то почувствовав, что может сказать Чимину что-то подобное, хотя до сих пор не уверен, какая именно история их связывает. — Невежливо заставлять меня забыть об этом. Чимин смеётся. В перерывах между затяжками тихо и мелодично смеётся, потому что — что ещё ему остаётся? С каждым разом рассказывать эту историю сложнее и сложнее, как и слышать подобное, ведь он отдал бы всё, чтобы продолжать оставаться красивым, если это оценит Юнги. — Спасибо, мне приятно. Разговор стопорится. Юнги не знает, что сказать, а Чимин не спешит ему в этом помогать, глядя на ночные дворы с восьмого этажа многоэтажки. — Так почему нам нельзя о тебе говорить? Ты шпион? Находишься в программе по защите свидетелей? Убил кого-то и теперь скрываешься? — Юнги держит хорошую мину при плохой игре. И сам понимает, что ответ не понравится, но старается держаться навеселе. Да и головная боль немного отпустила, он хотя бы вздохнуть может без боли. — Вариант «так будет лучше для всех» подойдёт? — Нет. Чимин поджимает губы. Никогда не прокатывало. — Мы действительно знакомы, — слова начинают даваться с трудом, потому что к горлу подкатывает ком. Так бывает всякий раз, и всякий раз кажется, что в прошлый раз было труднее. Но он не может не поднять трубку, когда видит его имя, как и не может просто отшутиться или сделать вид, что ничего не произошло. Возможно, эгоистичная часть Чимина всё ещё верит в то, что это — последний раз. Что дальше будет лучше. Что если он расскажет эту историю снова, что-то в психике Юнги щёлкнет и наконец-то встанет на место. Вот уже три года верит. — Твой сон правдив в какой-то степени, — у него даже есть блокнот с записями, где каждая часть кошмара Юнги расписана в деталях и расшифрована благодаря психиатрам. — Мы действительно были в клубе. Я там работал. — Маскарад? — удивлённо. — Нет, обычный клуб, — выбросив бычок, Чимин терзает зубами указательный палец. — Твоя психика заместила реальность, чтобы всё выглядело как яркий праздник, потому что тот вечер закончился трагедией. Помнишь парня? С простой маской? — Да, — ещё более удивлённо, — ты сказал, что это мой брат. Откуда ты знаешь всё это? — Ты продолжаешь настаивать во сне, что его нет, — Чимин делает паузу, тяжело вздыхает. Юнги физически слышит, сколько неподъёмного горя хранит этот единственный вздох. — И его правда нет. Больше нет. — Но я… — Юнги ошеломлённо оглядывается по сторонам, пока не находит взглядом фотографии, выставленные в ряд на комоде в спальне. Если бы у него был брат, он бы был на этих фотографиях. — У меня нет брата, я уверен в этом. — Тогда три года назад я попросил тебя приехать в клуб. У меня был паршивый день, через два дня мне нужно было ехать к родителям в Пусан на целые две недели, и я боялся, что мы не увидимся до моего отъезда. Я настоял. А ты… — Чимин обессиленно упирается лбом в руку, лежащую на периле балкона. — Ты редко когда мне отказывал. — Я приехал? — хрипло. — И взял с собой своего семнадцатилетнего брата. Он так упрашивал тебя, с ним была его девушка, и ты не хотел оставлять их одних дома без присмотра, но и ко мне тоже хотел. И вы приехали вместе. Вот почему во сне они общались как родственники. Вот почему этот парень говорил с Чимином о Юнги так, будто они давно знакомы. Вот почему ушёл, как только нашёл кого-то в толпе. — В ту ночь случился теракт, по официальной версии на почве нетерпимости, — безжалостно добивает Чимин. — Это был гей-клуб. Мы не единственные выжившие, но в основном спаслись те, кто находился дальше от основного зала. Работники, которые были в подсобках, те, кто курили снаружи. Из гостей внутри… никто. — Мы были в подсобке… — ошеломлённо шепчет Юнги. А могли остаться внутри. Чимин никогда не говорил ему, что предпочёл бы остаться внутри, потому что жить вот так ничуть не лучше. Из них двоих Юнги всегда был более сильным, но когда он сломался окончательно, Чимину пришлось занять эту роль. И он честно пытался, но из раза в раз выходит только хуже. — У тебя диссоциативная амнезия, — Чимин слышит вопросительный возглас на том конце провода и спешит пояснить: — Твоя психика не способна пережить тот вечер, и поэтому она сделала единственное, что могла: спрятала его. Заперла в твоём подсознании. На другом конце провода — тишина. Только дыхание, немного сбивчивое, словно Юнги внезапно начал задыхаться. — Иногда твои воспоминания возвращаются в виде снов. Ты вспоминаешь меня, я единственный в твоём сне, кто не носит маску, потому что мой образ — безопасная зона для твоей психики. И он же — триггер. Это — замкнутый круг. Цикличный процесс, в котором воспоминания Юнги выныривают из подсознания, словно затерянная Атлантида. Тогда он звонит Чимину. Тогда Чимин рассказывает ему о том, что произошло, потому что оставить Юнги одного наедине с собственной паранойей — худшее, что он может сделать. Тогда они говорят много и долго. Вновь сходятся. Юнги хватает на пару месяцев перед тем, как его психика не перегрузится снова и начнётся острая фаза стресса. Тогда он начинает обвинять Чимина в произошедшем, жёстко и порой очень жестоко. Его психика, и без того ранимая и не стабильная, ловит ещё один триггер — Чимин живое напоминание той ночи, — и снова происходит вытеснение. Круг замыкается. За три года Чимин выучил каждую стадию этого процесса. Они побывали у десятка психиатров, вместе и поодиночке, итог один: это когда-то пройдёт. Может, завтра, а может, лет через десять, а может и тогда, когда однажды Чимин найдёт в себе смелость проигнорировать этот звонок. Он подумал, что если запретит всем их знакомым вспоминать о нём, то и у Юнги не будет шанса вспомнить. Только свой контакт оставил на тот случай, если дела станут совсем плохи, потому что всё ещё верит, что однажды ему позвонят не с вопросом «Кто ты такой?», а с уверенным: «Пожалуйста, вернись ко мне». Чимин тихо шмыгает, отняв трубку от уха. — И сколько это длится? — спрашивают на том конце, когда он вновь прикладывает телефон. Кажется, не он один сейчас плачет, голос Юнги звучит надломленно. — Пару месяцев, — врёт. Он всегда преуменьшает, чтобы Юнги не впал в уныние. Чтобы не думал, что так будет всегда, потому что никто не может дать такой гарантии. А так ему будет казаться, что это временно, и Чимину от этой мысли немного легче. — Сколько мы были вместе до того вечера? Чимин удивлённо приоткрывает рот, крепче сжав телефон в пальцах. Такого вопроса раньше не было, а он выучил их все. — Почему ты спрашиваешь? — В моём сне… воспоминании, — быстро исправляется он, — ты позвал меня с собой незадолго до взрыва. Я спросил, как часто ты это делаешь, и ты сказал: «Впервые за два года». Чимин сгибается пополам, уже даже не пытаясь скрыть рыдание. Только пальцами цепляется за перила, как за единственную опору в этом исковерканном мире. — Да, — выдавливает через силу, — мы так и познакомились. Однажды я позвал тебя за собой, и ты пошёл. Мы действительно встречались два года. Юнги… — захлёбываясь рыданиями, — Мне так жаль… Я говорю тебе это каждый раз, но мне правда так жаль, если бы не моя эгоистичная просьба… А ты так любил своего брата, и я просто не могу жить, зная, что сделал это с тобой… В трубке тишина. Чимин уже и не рассчитывает на ответ, продолжая мелко подрагивать на холодном полу балкона, когда голос Юнги прорезает мучительную тишину: — Не плачь, детка. Приезжай ко мне, пожалуйста. Я… не уверен, что помню, где ты живёшь. Чимину не стоит этого делать. Чимин всхлипывает: — Еду. Потому что Юнги никогда прежде не спрашивал о том, сколько они встречались. И если его психика наконец позволила ему задать такой вопрос — значит она больше не может держать это под замком. Чимин прижимает трубку к уху чуть крепче, как будто это может удержать связь дольше, чем ей положено. Он знает, что этот звонок — не просто попытка связаться. Это трещина в стене. Это просвет в тумане. Это первый настоящий шаг Юнги к правде, которую они оба слишком долго носили порознь. И если он не поедет — всё может схлопнуться снова.