Птицы в клетке

Прошло уже достаточно много времени с тех пор, как мы побывали за прошлой дверью. Иногда мне казалось, что это время растянулось, словно мягкое тесто под руками пекаря, а иногда — что всё произошло буквально вчера. Но одно я знал точно: та дверь оставила след у нас. Не физический — хотя и такие следы тоже были, — а внутренний. Тонкий, болезненный, но удивительным образом сближающий. Она оставила след у нас, но также и сблизила, как мне показалось — эта мысль возвращалась ко мне снова и снова, особенно когда я наблюдал за остальными. Разговаривать с Отшельником и Мудрецом мне действительно очень понравилось. Это было странно признавать, ведь мы оказались вместе не по своей воле, в непонятном измерении, которое скорее походило на чей-то сломанный сон, чем на реальный мир. И всё же… в этих разговорах было что-то настоящее. Живое. Разговаривать с Отшельником и мудрецом мне очень понравилось. Узнал там много чего интересного и особенно в Отшельнике. Отшельник… Чем больше я смотрел на него, чем чаще ловил себя на том, что слушаю его дыхание или наблюдаю за тем, как он держит руки, тем яснее становилось это странное чувство узнавания. Он был настолько близок мне по мировоззрению, хотя немножечко искажённому, но всё же чувствовалось в нём что-то родное. Как будто мы смотрели на мир из разных окон одного и того же дома. В нём было много тьмы — это нельзя было отрицать. Но эта тьма не была пустой или злой. Она была выстраданной. Осмысленной. И в каком-то смысле — честной. Мудрец же… Он оказался именно таким, каким его и описывали легенды, и даже больше. Любезный, внимательный, будто действительно рад любому вопросу. В его голосе не было раздражения, даже когда он уставал. Он слушал так, словно каждое слово собеседника имело значение. Мудрец был довольно-таки интересен. Не зря по легендам рассказывалось, что он довольно-таки был любезен, народу рассказывал всякие интересные вещи, отвечая на все вопросы, заданные ему. И только сейчас я начал по-настоящему осознавать, что встреча с Отшельником и Мудрецом — не случайность. Хотя может и случайнось. Но узнать много чего можно. Меня грела сама мысль об этом. …но я очень рад этой встрече. Я надеялся. Очень надеялся, что в скором времени мы достаточно сблизимся, чтобы Отшельник поделился со мной тем, что скрывается за его молчанием. Я не торопил его — такие вещи нельзя вырывать силой. Но желание узнать, кто он такой и почему его не было в истории нашей, не отпускало. И всё же… Почти всё это время мои мысли снова и снова возвращались к одному существу. Шедоу Милк. Всё это время меня только волновало то, что... Шедоу Милк ни разу не говорил ничего с нами. Он был рядом — физически. Но как будто находился в другом слое реальности. Всё время вёл себя отстранённо. Я знал, что он такой, что он всегда предпочитал дистанцию, сарказм и игру вместо искренности… но сейчас это ощущалось иначе. Он не просто не хотел, он как будто боялся. Я не был уверен. Это были лишь мои мысли, мои догадки. Но чем дольше он молчал, тем громче они становились. Я пытался заговорить с ним. Правда. Но каждый раз он либо отшучивался, либо делал вид, что не услышал, либо ловко переводил разговор. Иногда — демонстративно. Раскрутить его на разговор не получалось. Он выставлял отметкивал и отшучивался, и иногда делал вид, что не услышал. И это было… больно. Не весело. Совсем не весело. Наоборот, придавало значение моим мыслям и догадкам насчёт того, что с ним. Ведь перед тем, как мы попали сюда, у нас была встреча. Удивительная. Неполная. Оборванная на полуслове. …где мы так и не успели с ним обговорить некоторые детали. Теперь же он будто делал вид, что мы вовсе не знакомы. Полностью переключился на Отшельника и Мудреца, словно я был лишь частью фона. И это ранило куда сильнее, чем я хотел признать. Это место было странно пустым. Не той пустотой, которая успокаивает, а той, что будто ждёт, когда ты оступишься, чтобы заполнить тебя собой. Мы старались не подходить к дверям. Это не было сказано вслух, но чувствовалось одинаково каждым из нас. Когда мы слышали какие-то непонятные звуки — шорохи, отголоски шагов, едва различимый шёпот, — мы старались отдалиться. Уйти в другое место. Свернуть. Избежать. Особенно избегали дверей, которые будто нарочно появлялись на пути, манили нас — формой, светом, ощущением чего-то важного за ними. Хотелось. Очень. Но я сдерживался. Хоть и хотелось, но всё же я сдерживался. Мы знаем, что там в принципе опасность. Мы уже поняли: двери здесь — не просто проходы. Они могут вредить. По-настоящему. Раны, которые Отшельник и Мудрец получили там, за дверью с бабочками, не исчезли, когда мы вышли. Они болели. Они были настоящими. …после того, как Отшельник и Мудрец сказали, что их раны до сих пор при них. Это сильно меня напрягло. Я, конечно же, исцелил их. Это было почти рефлекторно — руки сами потянулись, свет сам нашёл дорогу. И мне было даже приятно. Приятно видеть, как боль отступает, как дыхание становится ровнее, как плечи расслабляются. Но вместе с этим пришло осознание, которое неприятно сжало грудь. …чем больше я исцеляю, тем уменьшается моя магия здесь. Я почувствовал это сразу — будто что-то важное уходит и не возвращается. Как вода, просачивающаяся сквозь пальцы. Поэтому мы решили не испытывать судьбу. Не бросаться в следующие двери. Не поддаваться сомнительным импульсам. Шедоу Милк не дал мне проверить его. Он уходил, отворачивался, отшучивался, словно любое моё приближение было для него нежелательным. Я бы исцелил его с радостью. Правда. Но он избегал меня. И я… позволял ему это. Место, где мы остановились, оказалось чем-то вроде небольшого зала. Каменный, старый, с камином, который, судя по виду, не видел огня уже очень давно. Внутри было пусто, но не холодно. Там стояли кресла — массивные, с потёртыми подлокотниками. Отшельник и Мудрец, как обычно, сели вместе. Я поймал себя на мысли, что за ними приятно наблюдать. Между ними чувствовалась какая-то странная, не до конца понятная мне химия — не напряжённая, а скорее тихая, рабочая. Как будто они дополняли друг друга. Я сел напротив, в соседнее кресло, разглядывая их. Здесь было тепло. Уютно. И мне вдруг показалось, что этот уют создаём мы сами. Я молча сидел, размышляя над тем, что с нами происходит, когда заметил, как Шедоу Милк отодвинул своё кресло. Он сел подальше от всех — прямо по центру зала, перед камином. Сутулившись, он смотрел на пустую каменную пасть сквозь руки. Видно было только его сузившиеся глаза, и в этом взгляде было столько напряжения, будто он действительно пытался поджечь камин силой мысли. Я всё же решился снова. — Шедоу, с тобой точно всё в порядке? Может, всё же мне нужно тебя исцелить? Он даже не посмотрел на меня. А потом… В камине появился огонь. Синий. Неестественный. Холодный на вид, но дающий тепло. Он вспыхнул из-под его чёрных пальцев так легко, будто всегда там был, просто ждал разрешения. Отшельник и Мудрец вздрогнули. Их взгляды метнулись сначала к огню, потом — к нему. Шедоу Милк улыбнулся. — Ну так, чтобы немножко теплее было, — сказал он лениво. — А то я вижу, как вы трясётесь от страха. Либо от холода, кто знает. Я понял сразу. Он снова ушёл от разговора. И мне стало грустно. Настояще грустно. Я молчал. И продолжал молчать о своём крыле. О том, что не могу его исцелить. Что это потребует слишком много сил. Я не хотел нагружать остальных. У каждого из нас были свои проблемы. Я потерплю. Если понадобится — скажу. И тут я почувствовал на себе взгляд. Шедоу Милк смотрел на меня. Огонь отражался в его глазах, делая их почти живыми, глубокими. Это было… завораживающе красиво. Я не отводил взгляд. Мне казалось, что вот сейчас, сейчас мы наконец поговорим. По-настоящему. Но он отвёл глаза в темноту. — Скукотень, — бросил он. А затем, когда на него обратили внимание, продолжил, будто ничего не было: — Ребят, никто есть не хочет? Ну, знаете ли, как бы, кушать всегда надо вовремя. Отшельник покачал головой. Он сказал, что в целом мало ест. И в этот момент я вдруг понял, насколько мы с ним похожи. Я тоже ел мало. И сейчас не был особо голоден… хотя, честно говоря, от маленького перекуса не отказался бы. — Ну а ты? — обратился Шедоу к Мудрецу. — Нет, да и нечего здесь нам готовить. Здесь мы не можем найти ни кухни, ничего-либо такого съедобного, — спокойно ответил тот. Шедоу Милк хлопнул в ладони. Он необычно устроился в кресле: ноги закинул под один подлокотник, спиной опёрся на другой, а рука свисла почти до пола. И вдруг он поднял оттуда маленькую многоножку. Он рассматривал её, крутил между пальцами, будто безделушку. — Как же нет? Вот вкусняшка! Многоножка повисла у него прямо перед лицом. Он открыл рот, словно собирался проглотить её. У меня внутри всё сжалось. Отшельник и Мудрец ошарашенно уставились на него. А потом он повернулся к нам. — Шучу, я не опускаюсь до такого уровня. И швырнул бедное создание куда-то в темноту. Мне стало неприятно. Да, я понял, что это была иллюзия, игра, провокация. Но всё равно… насекомое было жалко. И выглядело это не очень. Я продолжал сидеть и вдруг подумал: а может, действительно стоит поискать кухню? Или хоть что-то, что напоминало бы нормальность. Я встал, опираясь осторожно, чувствуя слабость в крыле, и тихо сказал: — Я пройдусь, не волнуйтесь, если что, я позову вас на помощь. Обещаю. — Прошу, только далеко не отходи, — сказал Мудрец. Я кивнул. И отправился по коридорам замка — туда, где стены были холоднее, тени длиннее, а воздух словно знал обо мне больше, чем я сам. Я шёл по коридору. Он был слишком длинным — не тем "длинным", что можно измерить шагами или временем, а тем, что вытягивает само ощущение пути, растягивает его до болезненной бесконечности. Стены по обе стороны терялись во мраке, и даже когда я прикасался к ним ладонью, казалось, что под пальцами не камень, а что-то живое, холодное, чуть влажное, словно оно дышало мне навстречу. Звуки… Они были тихими — пугающе тихими. Такой тишины не бывает в обычных местах. Она не просто отсутствие шума, она давит, как плотная ткань, наброшенная на уши. Иногда, почти на грани слышимости, раздавался звук, от которого по коже пробегали мурашки: будто когти медленно, лениво скребли по стенам. Не резко — нет, наоборот, с пугающим терпением, словно тот, кто это делал, никуда не спешил и знал, что времени у него предостаточно. Скрип. Глухой, протяжный, как будто здание двигалось само по себе. Иногда он отдавался эхом так сильно, что я невольно останавливался, ожидая, что вот-вот из темноты выйдет кто-то ещё. Но каждый раз — никого. Только коридор. Только мрак. Только я. Я старался идти быстрее. Не бежать — бег здесь показался бы ошибкой, — но ускорять шаг, заставляя себя не оглядываться слишком часто. И всё же я пытался запомнить дорогу. Считал повороты, примечал трещины, следы, выступы в стенах. Мы уже поняли одну важную вещь об этом месте. Здание было огромным, пугающе огромным, но при этом… стабильным. Оно не менялось само по себе. Менялось лишь то, к чему мы прикасались. Комнаты, в которые мы заходили, исчезали. Двери, что мы открывали, через какое-то время просто… переставали существовать. На их месте оставалась гладкая стена, будто никакого проёма там никогда и не было. Но те двери, которых мы не трогали, оставались. Наблюдали. Ждали. И потому я молился, чтобы кухня — или хоть какое-то подобие кухни — оказалась не комнатой, а частью коридора. Проходной зоной. Местом без дверей. Зайти и выйти. Не застрять. Не исчезнуть вместе с пространством. Я начал спускаться по ступеням. Лестница уходила вниз, теряясь во тьме. Здесь не было перил, и я держался рукой за стену, ощущая под пальцами холодный камень. Каждый шаг отдавался эхом, словно кто-то повторял его за мной, чуть с запозданием. И тут я услышал звук. Он был знакомый. Слишком знакомый. Это было похоже на полёт — но не на взмах крыльев. Когда летал Шадоу Милк, воздух вокруг него двигался иначе. Он издавал звук ветра, мягкий, текучий, почти музыкальный. Я очень чувствителен к звукам. Для меня они — как отпечатки. Как почерк. Как шаги: у каждого свой ритм, своё эхо. Этот звук был именно таким. Я обернулся. Никого. Я продолжил спускаться, но ощущение чужого присутствия не исчезло. Напротив — стало плотнее. Как будто кто-то двигался совсем рядом, но вне поля зрения. Я крепче сжал стену, чувствуя, как ладонь скользит по холодной поверхности. Когда я оказался на последних ступенях, меня охватило странное, липкое осознание. Я иду слишком долго. Это было нелогично. Я посмотрел вверх — слабый свет, едва заметный, был совсем близко. Лестница не должна была быть глубокой. И всё же я спускался уже слишком долго. Слишком. Меня накрыла паника. Я развернулся и сделал шаг наверх. Потом ещё один. И ещё. И понял. Лестница была бесконечной. Я застрял. Ни вверх, ни вниз. Один и тот же участок повторялся снова и снова. Свет не приближался. Тьма не сгущалась. Всё оставалось одинаковым, как заевшая пластинка. Звук полёта исчез. Сначала я подумал — может, это Шадоу Милк решил так пошутить? Но эта мысль почти сразу показалась мне ложной. В этом месте, в этой ситуации… он бы не стал. Или, по крайней мере, мне очень хотелось в это верить. Я остановился. По спине пробежал холод. Я чувствовал, как страх сжимает грудь, мешая дышать. Единственное, что пришло мне в голову — использовать силу. Свет. Мой дар. То, что всегда было со мной. Свет, способный рассеивать тьму, изгонять её, как при экзорцизме. Я сосредоточился, позволяя свету пройти через меня, выйти наружу. Лучи вырвались из рук, мягкие, но настойчивые. Тьма дрогнула. Начала отступать. Я усилил свет и сделал шаг наверх. И получилось. Лестница закончилась. Я выбрался, будто вынырнул из воды, жадно вдыхая воздух. Не останавливаясь, я пошёл обратно по коридору, решив больше не блуждать в одиночку. И снова — этот звук. Парение. Совсем рядом. Я прижался спиной к стене и замер. Сердце билось так громко, что я боялся — оно выдаст меня. Когти скребли по камню. Медленно. Противно. Звук был прямо возле уха. Оно было надо мной. Я чувствовал дыхание. Холодное, чужое. Я перестал излусть свою магию. Я боялся использывать её — свет мог спровоцировать нападение. Пока я оставался в тени, возможно, меня не тронут. Я медленно поднял взгляд. И увидел его. Существо было похоже на Шедоу Милка. Но искажённое. Как Тень, вырванная из нашего истеного мира. Хищный взгляд. Голубые глаза — те же, но пустые, без глубины. Оно было узнаваемо — и именно это пугало больше всего. Почему это существо было не без формленым каким и должно быть? И почему оно тут, не ужели это видел и Отшельник? Из мыслей меня вырвало то что оно рванулось ко мне. Я не успел среагировать. Но кто-то — успел. Передо мной возник Шедоу Милк. Реальный. Плотный. Его плащ развевался, взгляд серёзный , но я видел их — те самые глаза, в волосах, строгие и пугающие , полностью копируя взгляд хозяина. Он смотрел на существо. Как будто кидал тому вызов. Угрожал. И оно исчезло. Испарилось. Сбежало. Как будто подчинилось. Я не удержался и спросил, что это было. Шедоу лишь покачал пальцем, усмехаясь. — Не сейчас, — сказал он. — Тебе это лучше не знать. И снова стал тем, кем всегда казался — шутом, насмешником. Но я видел, что за этим смехом скрывалось нечто куда более тёмное. Он подошёл ближе и тихо сказал: — А теперь ты пойдёшь обратно. Понял? Я кивнул. И мы пошли к остальным. Мы шли по коридору. Именно шли — это почему-то резало мне взгляд сильнее всего. Шедоу больше не парил над землёй, не скользил в воздухе, как тень, оторванная от источника. Его шаги были чёткими, уверенными, слишком реальными для этого места. Каблуки — или что там у него было — глухо отзывались о камень, и этот звук почему-то успокаивал и одновременно пугал меня. Как будто он специально хотел, чтобы мир знал: я здесь, и мне всё равно. Я шёл рядом. Старался идти рядом. На самом деле — держался ближе, чем следовало бы. Руки дрожали, хотя я сжимал их так сильно, что пальцы немели. Сердце всё ещё не вернулось к нормальному ритму после того, что произошло. Каждое эхо в коридоре заставляло меня вздрагивать, каждый тёмный пролом между колоннами казался чем-то живым. Но Шедоу… Шедоу шёл вперёд так, будто этот коридор был для него знакомым маршрутом. Будто он уже здесь бывал. Будто всё это — просто очередная сцена, заранее прочитанная им до конца. И это не давало мне покоя. Я украдкой смотрел на него. На его спину, на плащ, который почти не колыхался, несмотря на сквозняки. На волосы, скрывающие глаза — но я знал, чувствовал, что эти глаза сейчас открыты, внимательны и холодны. Не испуганные. Не напряжённые. Скорее… скучающие. И тогда в голове сами собой начали всплывать воспоминания. Шедоу никогда не боялся теней. В нашем мире тени были всем. Они охотились, преследовали, убивали. От них прятались, их избегали, их боялись даже те, кто пытался казаться храбрым. Его друзья — всё, кого я знал, — старались держаться подальше, не смотреть, не приближаться, не провоцировать. А он — нет. Ему было всё равно. Даже тогда, когда Этернал Шугар начала превращаться в тень — медленно, мучительно, теряя себя по кусочкам, — Шедоу не изменился в лице. Не отвёл взгляд. Не попытался остановить. И когда Мисик Флор уже была тенью, полностью, без возврата, он просто… принял это. Как факт. Как погоду. Как нечто неизбежное. Самое страшное — он даже не боялся, что они накинутся на него. Как будто знал, что не накинутся. Как будто знал почему. Я тогда списывал это на его характер. На безразличие. На жестокость, если быть честным. Но сейчас, в этом коридоре, где тени буквально копировали его облик… сейчас это выглядело иначе. Его имя. Шедоу Милк. Раньше оно казалось просто странным. Теперь — почти символичным. Как если бы он был связан с этим всем куда глубже, чем говорил. Как если бы тени не были для него врагами. Или добычей. Или угрозой. Скорее… чем-то родственным. Я сглотнул и отвёл взгляд от него, снова уставившись в коридор. Стены здесь будто слегка изгибались, если долго на них смотреть. Камень был неровным, испещрённым тёмными прожилками, напоминающими трещины в старом льду. Иногда мне казалось, что они медленно шевелятся. Я моргал — и всё снова становилось неподвижным. Шедоу шёл впереди. Спокойный. Уверенный. Как будто предугадывал каждый поворот. Иногда он даже не замедлялся, когда коридор делал резкий изгиб, словно знал, что там не будет ловушки. Не будет двери. Не будет исчезающего пространства. Его шаги не сбивались. Он не оглядывался. А я… я дрожал. Не истерично, не показательно — внутри. В самой глубине. Я шёл, потому что идти было нужно. Потому что остановиться означало остаться одному. Потому что рядом с ним — как ни странно — было чуть безопаснее, чем в одиночестве. Я ловил себя на том, что стараюсь держаться ближе к его плечу. Почти смешно, учитывая, кого я боялся ещё совсем недавно. Но страх здесь был другим. Он был повсюду, размазан по стенам, по воздуху, по тишине. И на фоне этого Шедоу выглядел… устойчивым. Как якорь. Или как часть этого места. Мы шли так какое-то время, и мои мысли снова вернулись к одному вопросу. К Мудрецу. К его знанию. К тому, что он был из прошлого — из времени, когда теней ещё не существовало. А если спросить его? Если задать вопрос о тенях — не как о врагах, а как о явлении? Может быть, он сможет сказать что-то важное. Не ответ — нет. Здесь ответы всегда кусались. Но хотя бы намёк. Истину. Маленькую надежду на понимание. Я взглянул вперёд, на спину Шедоу, и вдруг понял: если я и задам этот вопрос — делать это при нём будет опасно. Потому что мне начинало казаться… что он знает ответ.