Куколка

Олег смотрит на сумку с вещами. Надеялся, что придётся вернуть, но вот так вот, блять. Вспоминает, адрес какой квартиры Разумовский не знает, выкидывает старый телефон, машину оставляет на случайной парковке и прётся пешком, на всякий случай проверяет, идёт там где нет камер. Видеть Разумовского он не хочет ближайшее… Крайне длительное время. Квартира пыльная, он не снимает обувь и куртку, идёт в ванную, становится напротив зеркала. На себя смотреть мерзко. Он хочет, наконец, заплакать, разрыдаться, как в последний раз, но не выходит. Чувствует себя просто грязно. Что? Олег в любом случае чувствует себя униженным и использованным, кожу с себя содрать хочется, но сил никаких. Он просто опускается на пол перед раковиной, опирается спиной о стиральную машинку и смотрит в потолок, потому что, что дальше делать со своей жизнью он не знает.

***

Вадим лежит рядом, спит, а Олегу противно быть собой. Ему кажется, что так, как он чувствует себя сейчас, должны себя чувствовать люди после принуждения, но его никто не принуждал, так что он не может успокаивать себя тем, что он не виноват и ничего сделать не мог. Он сам согласился пойти к Вадиму на квартиру, сам практически запрыгнул на него при первых намёках, а теперь сам чувствует себя невыносимо грязной пластиковой куклой, потому что фарфор — это слишком дорого. Он встаёт, идёт к выходу, бьётся плечом о косяк, проходит по коридору, ног своих не чувствует совершенно, как будто призрак, почти летит, но о порог в ванную спотыкается, смотрит на себя в зеркало и не узнаёт. Нет, всё то же самое, но невозможно поверить, что это он сам. Давит на губу, лезет пальцами к дёснам, оттягивает щёку до боли, отпускает, улыбается так широко, как только может, помогает руками, тычет себя в глаз, хватает за ресницы и дёргает в разные стороны веки поочередно, принимается со всей силы щипать себя за лицо, за плечи. Он не чувствует никакой связи со своим телом. Бестелесный дух в пластиковом маникене и даже дух этот не здесь, нет, совсем не здесь, он будто смотрит на свою куклу со стороны, никак не может объединить себя и её в одно целое. Даже это «себя». Он себя не ощущает. Мир полниться чужими голосами, собственного среди них нет, от хочет открыть рот, но не выходит. — Поварёшкин? Ещё один голос вмешивается в рой чужих голосов, наполняющих комнату. Он, знает, чем этот голос отличается от остальных, знает, кто говорит, но полностью осознать не может. Руки опускаются. Он стоит, не двигается молчит, хочет что-то сказать, но понимает, что челюстью пошевелить не может. — Чего встал? Как хуй в морге. Хочет сказать, оттолкнуть, но понимает, что не может пошевелиться. Он и его тело — они существуют параллельно. Никак не связаны. О-н. О-н — много кусочков чужих мыслей, лиц, слов. Видит как в зеркале появляется второе лицо. О-н знает, чьи эти лица, но не узнаёт. Видит, как чья-то рука скользит по е-го предплечью вниз, пропадает из рамки зеркала. — Чего ты так расклеился? Хочется дёрнуть рукой, что-то ответить, но пластик отказывается слушаться, как будто пытаешься мыслью сдвинуть лежащий вдалеке предмет. — Э-эй. Видно как в щёку впечатывается палец. — Ты живой? С трудом, аккуратно шевелит мизинцем, прокручивает ладонь запястьем, сгибает руку, дёргает ей, поднимает плечо к щеке, проворачивает голову, рот открыть не удаётся, он, спотыкаясь и прерываясь поднимает руку, роняет на раковину, снова поднимает, цепляется за рот, разжимает себе зубы, оттягивает челюсть вниз, пробует выдохнуть какой-то звук, удаётся что-то промычать. Он шевелит немного ногами, второй рукой, открывает и закрывает глаза. — Я… В порядке. Ещё одно лицо в зеркале выглядит удивлённо. — А, ну, да, я так и понял. В полном порядке. Он чувствует, наконец не видит, а именно чувствует, руку у се-бя на пояснице. Всё тело пробирает неприятной дрожью. Он видит их, испуганно почти отшатывается, упираясь в тело сзади. Мерзко, мерзко, как же ему мерзко. Отвратительно. — Пошли в кроватку, а? У меня для тебя идеи поинтереснее, чем разглядывания себя в зеркале. Опять. Се-бя. Се, бя. Как баран. Бя, бя. Пальцы и видны и чувствуются на губах, скользят на щёку. — Хотя недурно, признаю. Начинает всего трясти. Он почти радуется. Кажется, что, если сейчас расплакаться, то станет легче. Но его просто трясёт, без слёз. — Ты чего как девственница на вписке? Ещё одно лицо в зеркале выглядит о-бес-по-ко-ен-но. А может это просто самовнушение. Какой же т-ы, это просто пиздец. Даже не кошмар, а пиздец и ужас. — Я… Ненавижу тебя, себя. Что-то из этого, но выбрать не выходит, он просто дрожит и смотрит во все глаза на их отражение. — Ладно, понял, не дурак. Пустырника тебе заварить что-ли? Знает, что его сейчас вырвет, хочет добежать до унитаза, но знает, что не успеет, резко наклоняется над раковиной выплёвывает рвоту, слюну и желчь. Он остаётся у Вадима. Без вопросов, разрешений. Просто никуда не уходит. Сидит в одной единственной комнате, старается максимально не отсвечивать. Вадим ложиться спать где-то в остальной квартире. Олег не знает где, он ходит от спальни до ванной. По утрам Вадим навещает его, чтобы его выебать. Олег весь день просто сидит и ждёт. Вадим возвращается домой под вечер, чем-то шумит, приходит к Олегу где-то в десять и примерно до двенадцати проводит с ним время. Ну. Они снова трахаются, только уже с долгими прелюдиями и сменой позиций по несколько раз. В какой-то момент Олег понимает, что все три дня, проведенные у Вадима не ел. Смотрит на часы. Восемь утра. Вадим должен был уже встать. Но встаёт он только через пару часов. Полчаса шумит за пределами комнаты и только тогда приходит к Олегу. Олег понимает, что сегодня у Вадима, кажется выходной. Вадим входит, на его лицо падает свет из щёлки между штор. Олег не даёт ничего сказать, говорит сразу же первый. — Где у тебя кухня? Вадим удивлённо на него таращиться, но не задаёт вопросов — на кухню отводит. У него большая квартира на самом деле. Олегу он заварает чай, отдаёт салат и курицу. Олег послушно ест, пьёт под его взглядом. Доедает. Моет посуду, садиться допивать чай. Вадим стоит молча, Олег молчит тоже. — Так, ну… Голос Вадима звучит странно. Становится страшно. — Чай дохлёбываем и уёбываем. Засиделся ты. Как обухом по голове. Олег медленно поднимает на него взгляд. Всё вокруг вдруг становится резким контрастным. Какой-то химически-клубничный запах чая, сквозняк из приоткрытой форточки, дыхание Вадима, его тень, исчезающая в дверном проёме, капающая из крана вода. И всё так же резко пропадает. Олег сам не понимает, отчего и почему вдруг всхлипывает, роняет на колени себе чашку, смотрит на Вадима загнанной испуганной псиной. — Ты чего? Блять, ну, оставайся раз так хочешь, только кружку подбери, разобьётся сейчас. Да и неудобно будет водить кого, пока ты здесь, но… Вот теперь его прорывает окончательно. Тихий плач сменяется отчаянным рыданием, он дёргается, кружка падает с колен, катится куда-то, он поднимает руки, чтобы закрыть лицо, но в итоге просто так и оставляет их. Блять, блять. — Блять… Да ты чего… Он не может ничего объяснить, ложится лбом на стол, сжимает пальцами голову, срывается в скулёж и вой, задыхается, с трудом заставляет поднять голову и посмотреть Вадиму в глаза. — Я? Ой, да, что ты?! Я? Я ничего? Да что я вообще?! Наигрался, можно и выбросить, бога ради, я не обижусь, пожалуйста! Зачем вообще говорить, да? Можешь просто за шкирку и в подъезд, какая разница?! Он снова срывается на вой, утыкается носом себе в колени, накрывает себя руками. — Ну… Оставайся, если хочешь… Я же так. — Не надо делать мне одолжений! До его спины дотрагивается ру-ка. Олег вздрагивает, резко поднимается. — Всё, всё, хватит истерить-то. Не делаю я тебе одолжений. Предлагаю остаться. Не буду никого водить, всё? Олег смотрит ему в глаза. Нет, не всё. Но, что сказать он не находится. Как-то остаётся у Вадима жить. Ничего не меняется. Олег сидит в одной комнате, иногда украдкой заглядывает на кухню. Занимается днями тем, что лежит и ждёт Вадима в своём углу. Он с Вадимом не говорит с тех пор. Только, когда Вадим к нему обращается и нужно обязательно ответить. Вадим приходит к нему в восемь утра, уходит через пятнадцать минут, возвращается в десять вечера и уже до двенадцати. Они не общаются. Просто ебуться с перерывами на молчаливый отдых. Иногда Вадим порывается закончить и уйти до полуночи. Олег тогда тянет его на себя, а если Вадим всё равно уходит, то отпускает, но следующие день-два не говорит с ним вовсе, даже на вопросы не отвечает, старается не смотреть в глаза. Пользуется новой функцией своего организма в двойном объёме и отключается от своего тела, которое ебёт Вадим полностью. Вадима такое, кажется, пугает, так что до времени он старается не уходить. Ровно в двенадцать тоже. От такого Олегу бывает неприятно и он начинает вести себя более странно в отместку. Олег теряет счёт времени и перестаёт смотреть в зеркало. Однажды Вадим не приходит утром. Задержался, проспал? Но Олег слышит привычный шум в привычное время и хлопок входной двери. Как обычно, в девять. Олегу плохо и страшно. Вечером Вадим всё же приходит. Лежит молча. Олег фактически самостоятельно насаживается на него. Вадим уходит через пятнадцать минут. Олег на грани того, чтобы крикнуть на него. На следующий день Вадим встаёт позже обычного. Выходной. Ясно. Моется, что-то готовит… Из квартиры не выходит, но существование Олега игнорирует. Олегу хочется плакать и разрывать себе лицо ногтями. В четыре часа дня Вадим приходит и зовёт на кухню. Олег идёт. Перед ним ставят чай. — Меня это заебало. Что за хуйня, Олег? О-лег. Пиздец. Он О-лег уже. С каких пор? Олег молчит. Олегу очень обидно, а тогда было ещё и страшно. Он смотрит на свою кружку, пьёт. — Хэ-эй? Я с тобой говорю. Что за приколы? Ты живёшь в моём доме, заперся в моей комнате, я с тобой должен спать в строго отведённое время… Это у нас теперь нормально? У-нас. У-нас. Мило. Олег не чувствует ничего. Как хорошо, когда можно отключиться от се-бя. И раствориться в чужих, голосах и лицах. Никакого се-бя. Отлично. — Блять, ответь мне! Я с тобой говорю, Земля вызывает Поварёшкина, ку-ку. Е-го трясут за плечи. — Тебе не нравится? Вадим в ответ поражённо качает головой. — Что… Что происходит? Олег вздыхает. Смотрит на него, как на несмышленное дитя. — Я у тебя живу и за это сплю с тобой. Вадим кивает. — Так… А почему, если это такой взаимный обмен, спать с тобой — это моя обязанность. При чём ровно во время утром и вечером? — Потому что я не секс-игрушка. Вадим не понимает, кажется. — Блять… Что у тебя в голове-то творится?.. Так, да, определенно. Секс-игрушки мне мозги не ебут. А в чём связь вообще? Олег опускает взгляд. — Я сплю с тобой в обмен на то, что живу здесь. И мне… Плохо. Поэтому ещё я хочу чтобы ты проводил со мной время. Хотя бы десять минут утром и два часа вечером. Я у тебя живу, ты посвящаешь мне своё время и за это я с тобой сплю. Вадим закрывает лицо рукой. — Так… Предположим. А если я не хочу с тобой спать? Ты вполне мог заметить, что не хочу. Какой-то странный обмен да? — Ты… Не хочешь? А как же… Но… Он сжимает пальцы на штанах, бегает взглядом. Давай, давай, назад, вон из тела. Хватит, всё. Вон, хватит. — Волков, что за хуйня вообще? — Я… В моей жизни нет никакого смысла, я не знаю, что с собой делать. —Я… Не знаю. Мне страшно. Я… Оставь меня себе… Я согласен, если ты… Можешь… Приходить ко мне просто хотя бы раз в день, пожалуйста, только на секунду. И я всё для тебя сделаю всё-всё… Пожалуйста, Вадим, ну пожалуйста. Ну оставь меня, себя ну… Вадим таращиться на него. Вадим не понимает. — Так… Что с тобой делать-то… Слушай… Давай, всё, как и было, но ты со мной разговариваешь и время, которое я с тобой, мы можем не только трахаться. Согласен? — А что?.. А зачем я тебе? — Затем же, но я сам выберу, когда тебя ебать… Так, тихо, тихо. Шучу. Не знаю, мало ли. Понадобиться такая штука как ты. Договорись? Штука. Блять. Штука. Ну, да. Кукла. Пластиковая. — Да. Только… Не спи с Разумовским. — С хуя ли? Нет, неправильно… Так, я с ним и без того не сплю и не собираюсь. Всё? Олег кивает. Хорошо. Хорошо… Быть собакой Вадима ему нравится больше, чем его секс-игрушкой, да. Неплохо. Хорошо. С каждым днём Олег ненавидит свою жизнь и себя всё больше. Что это вообще блять такое? Вадим практически полностью начинает игнорировать его. Олег не знает, что с этим делать. Олег знает, что Вадим спит с кем-то. Не знает с кем, а какого-то морального права спросить нет. Ну, точно не с Олегом. Олег не знает, почему его ещё не выгнали. Возможно, Вадим не хочет скандалов, а они, скорее-всего будут. Жить невыносимо. Он начинает ходит за Вадимом по квартире. Сидит рядом, смотрит на него, лезет под руку, пытается целовать. Вадим особенно не сопротивляется, но по нему видно, что раздражает. —Волко-ов. Он с трудом разлепляет глаза. Уснул прямо на столе. —Доброе утро. Олег улыбается. Не знает, как ещё реагировать. Когда Вадим говорит с ним на кухне — это значит, что что-то будет плохое. —Доброе… Но ничего не происходит. Вадим делает себе чай, пьёт его и уходит. Становится страшнее. После этого Вадим с ним не говорит неделю. Только если Олег спрашивает, а Олег спрашивает немного. Он не прогоняет Олега, когда тот сидит рядом, не стряхивает, когда ложится на него, но не реагирует никак совершенно. Олег лежит у него на коленях, пока он читает книгу. Вечер вообще-то очень красивый. Свет тёплый, заливает комнату, как будто сливочное масло, мягкое, топлёное, от книги Вадима пахнет старой бумагой, а от Вадима хвойными духами почему-то корицей. — Вадь. Поговори со мной. Вадим не шевелится, даже книгу не откладывает. — О чём? Олег кладёт руку на страницы. — Не знаю, как твой день прошёл? Вадим всё же закрывает книгу, сжимая её прямо у Олег на пальцах, он шипит, потому что хлопнул Вадим сильно, аккуратно вытаскивает аккуратно руку. —Нормально. Здорово. С Разумовским виделся, ебал его, а твой день как? Олег смотрит на него долго и молча прежде чем сказать. —Не шути так. Не смешно. — А мне смешно. Олег хлопает глазами. Открывает рот. Закрывает. Садится, диван колет его в бедро пружиной, скрипит. У Вадима лицо красивое. Одна сторона вся залита теплым вечерним светом, а вторая немного в тени, глаза его, голубые, светлые, сияют особенно ярко сейчас. — Ты же знаешь, что мне… Неприятно. Зачем? Вадим пожимает плечами, свет перетекает по мышцам его рук и груди. — Захотелось пошутить — пошутил. Ты вот захотел у меня жить и живёшь. Олег улыбается, потому что не знает, как на такое реагировать. Вадим возвращается к книге. Олег лежит, не двигаясь. А кругом рой мыслей и чувств. Отвращение, страх, злость, тоска, отчаяние. Темнеет, Вадим тянется к светильнику, щёлкает выключателем, мягкий оранжевый свет съедается белёсо-электрическим. Щелчок выключателя что-то в нём зажигает. Он сам не до конца понимает, но… — Дагбаева возьмёт меня работать? Вадим что-то мычит невнятно. — Что, надоело быть овощем? Правильно, ты Поварёшкин, а не Огурцов. Спрошу, если не забуду Забывает. Но Олег напоминает и следующий раз он таки возвращается с хорошими новостями.