Отсутствие хаоса

      Впервые Хёнджин чувствует это на второй день нового семестра — и замирает прямо посреди столовой. Это даже сложно описать. Среди хаоса чужих эмоций, среди шквала чужих впечатлений, среди смешавшихся в одну массу позитива и негатива — среди всей этой вакханалии он вдруг на пару мгновений ощущает тишину.       Прохладное спокойствие. Оглушающая пауза. Кончики пальцев едва заметно покалывает от щекочущего умиротворения.       Кто-то задевает его плечом, и Хёнджин мгновенно просыпается: наваждение пропадает так же резко, как появилось. Он растерянно осматривается, пытаясь понять, чью волну только что уловил — он хочет испытать это ещё раз! — но безуспешно: тишина ускользнула. Он снова погружён в хаотичный мир чужих переживаний.       В грудной клетке разгорается уже знакомая злость: Хёнджин ненавидит свою стихию до глубины души. Родиться феей разума — худшее из проклятий: никакой практической пользы, напряжённые взгляды окружающих и обречённость всю жизнь пропускать через себя чужие эмоции, даже самые мерзкие.       В голову настойчиво врезаются обжигающая ревность, удушающая зависть, промозглая тоска и прочая дрянь. Раздражённо дёрнув головой, Хёнджин машинально натягивает наушники: музыка помогает немного приглушить посторонние эмоции и сосредоточиться на своих. Барабанные перепонки не скажут ему «спасибо», но истерзанное сознание устало благодарит за заботу.

***

      — Без обид, приятель, но быть эмпатом — полный отстой, — констатирует Джисон, выслушав его историю. Он кажется спокойным: голос ровный, да и мина равнодушная, но Хёнджин чувствует его кислое настроение — комната им пропитана. Джисон развалился на кровати и снова и снова швыряет в стену мячик-антистресс, который снова и снова пружинит ему обратно в руки. Джисон всегда так делает, когда хочет опустошить голову от лишних мыслей.       Этот мячик пора выкинуть: от него никакой пользы.       — Я в курсе, — фыркает Хёнджин, поглядывая на соседа. — Я вчера чуть не захлебнулся в волне паники, когда проходил мимо первогодок.       Он ни капли не лукавит: паника фей-первокурсников накануне бурлила повсюду. В наушниках пришлось ходить весь день: промозглый страх напоминал ему собственный первый год в Алфее. Постоянная боязнь не справиться с заданием и опозориться, опасливые ожидания от соседей по общежитию, страх заблудиться в старинных стенах… Хёнджин не собирался проживать это всё ещё раз.       — Как ты вообще отличаешь, где твои эмоции, а где чужие? — Джисон на миг отвлекается от своего мяча и косит глазами в сторону Хёнджина.       — Свои эмоции сидят внутри, — отвечает он. — Чужие долбятся в голову снаружи. Например, прямо сейчас мне сводит скулы от кислоты твоего стресса. Что стряслось?       — Ненавижу, когда ты так делаешь, — Джисон недовольно морщится и швыряет мяч в угол. Тот резво отскакивает и катится под кровать, пока за ним вяло наблюдают две пары глаз.       — Я не специально это делаю, — напоминает Хёнджин. — И хочу помочь. Поделись, полегчает.       Джисон не упускает свой шанс: получив в доступ открытые уши, он мгновенно взрывается возмущением, которое давил в себе, и выливает на Хёнджина всю свою злость на профессора Харви. Ботаника никогда не была его сильной стороной.

***

      Второй раз Хёнджин ощущает это на общем собрании студентов в Главном Холле — такое собрание в Алфее проводят в начале каждого семестра — и снова машинально начинает оглядываться в поисках того, кто несет в себе такую тишину.       — Ты чего завертелся? — шепчет Джисон. Ощущение покоя тут же перебивается искрящимся воодушевлением друга: он готов на что угодно обратить своё внимание, лишь бы не слушать очередные поучения директрисы Даулинг. Он и без неё знает, что алкоголь в стенах Алфеи под запретом, и прекрасно умеет этот запрет при необходимости обходить.       — Опять это ощущение, — тихо поясняет Хёнджин. Он сканирует глазами спины впереди сидящих и впервые за долгое время отпускает все блоки — позволяет своей магии течь свободно. Хван убирает барьеры, открывается для всех поступающих эмоций, проглатывает их как локатор, лишь бы снова почувствовать.       Приятного мало: от большинства разит скрипящей скукой, от кого-то — зудящим нетерпением, от кого-то — воздушной растерянностью. Чужие эмоции и ощущения пролетают сквозь Хёнджина стрелами, голова кружится от этих эмоциональных качелей, как вдруг…       Светлая макушка двумя рядами впереди. Взгляд застревает на ней, а сознание пронзает опьяняющим спокойствием. После пережитого потока Хёнджин чувствует себя так, словно рухнул в ледяную воду — его обжигает прохладой — но ещё через секунду она уже не колет, а приятно обволакивает и успокаивает.       — Ты пялишься, — ухмыляется Джисон.       Джисон отвратительно прав: он пялится. Но взгляд отвести просто не в силах. Хёнджин распахивает своё сознание ещё шире: он хочет наполниться этим умиротворением до краёв. Хван не отпускает эту макушку до самого конца, но как только собрание завершается — его окликает сокурсник, и Хёнджин упускает того, кто так тих. Белокурые пряди в секунду теряются в толпе.       Всеобщая сверкающая радость от освобождения горчит собственным разочарованием.

***

      Хёнджин всё чаще натягивает наушники: только они помогают ему абстрагироваться от чужих переживаний и обратить внимание на свои. А всего его чувства в последние дни сводятся к одному: к попытке воспроизвести в памяти то ощущение.       Он постоянно прочёсывает толпу глазами: в столовой, в парке, в коридорах общежития — везде. Белокурая макушка не появляется. Иногда Хёнджину даже кажется, что ему всё приснилось: ну не может существовать настолько тихих людей. Он думает так — и продолжает искать.       — Наверное, торчит в Зале Специалистов, — предполагает Джисон однажды.       — С чего бы? — Хёнджин озадаченно поднимает взгляд на соседа.       — А ты совсем не обратил внимания на его внешний вид, да? — парень хихикает и поглядывает на Хёнджина с наглым бахвальством: он всегда так делает, когда у него получается в чём-то превзойти друга.              — Пожалуй, — Хёнджин вдруг чувствует неловкость, мнётся и отводит взгляд, признавая поражение. Он, в общем-то, и не запомнил ничего, кроме светлых волос. Даже не обратил внимания, парень это или девушка. Очень глупо: как он вообще собирался найти человека, не зная, как тот выглядит? А вот Джисон — самый рассеянный и безалаберный человек в его окружении! — кажется, что-то заприметил.       — На нём была тренировочная форма специалистов, — сказал Джисон. — Да и сам посуди: ты за эту неделю своей чуйкой исследовал всю школу вдоль и поперёк, но так его и не нашёл. Самое простое объяснение — вы не пересекаетесь. И это логично: ты торчишь на занятиях в Крыле Фей, а он — в Зале Специалистов.              Самодовольство Джисона брызжет в Хёнджина сладкой, почти приторной газировкой. Его версия и в самом деле логична. Оба раза Хёнджин ощущал это мятное спокойствие в общих залах: сначала в столовой, потом в Главном Холле — и там, и там феи и специалисты смешиваются в одну большую студенческую толпу, которую Хёнджин так ненавидит. А вот в общежитии фей, в учебных аудиториях их Крыла это ощущение ни разу не появлялось.       — И давно ты такой умный? — раздражённо фыркает он.       — А что, были сомнения? — Джисон расплывается в широченной улыбке. — Прогуляйся вечерком у пруда — может, твой Мистер Умиротворение как раз будет отбивать кому-то кости на дополнительной тренировке.

***

      Джисон — тот ещё балабол, но Хёнджин признаёт: балабол сообразительный. В мысленный список дел он заносит пункт «Помочь Джисону с домашкой по ботанике в знак благодарности», потому что его идея действительно выстреливает.       Хёнджин чувствует это третий раз, когда прогуливается вдоль пруда и пропускает через себя эмоции специалистов, истязающих себя на дополнительных занятиях.       Поначалу идти сюда было неловко: фея, зачем-то притащившаяся поглазеть на тренировку, выглядит как минимум двусмысленно — так думал Хёнджин, пока не обнаружил, что таких фей здесь очень много. Пока парни и девушки, не владеющие магией, оттачивают свои боевые навыки на свежем воздухе, владеющие магией прогуливаются по парковой дорожке поблизости и делают вид, что вышли подышать воздухом.       Это враньё, конечно. Хёнджин чувствует их липкую заинтересованность и зудящее желание пофлиртовать. Ему хочется стряхнуть с себя всю эту дрянь, натянуть наушники, выкрутить громкость на всю и забыться, но он сдерживается и напоминает сам себе: такая людность ему на руку. Он легко теряется и не привлекает внимания.       А когда то самое ощущение пронзает его сознание, чувствует собственную позорную радость. Если быть честным, он ведь и сам пришёл сюда не гулять.       Хёнджин фокусируется на нужном ощущении, цепляется за мягкую тишину и, не отпуская её, садится на ближайшую скамейку. Светлая макушка находится почти сразу: она ярким пятном мелькает среди остальных — достаточно тёмных — голов.       С губ срывается разочарованных вздох: нужная тренировочная площадка слишком далеко, и близорукость мешает разглядеть парня получше. Однако кое-что он всё-таки выцепляет — например, что загадочный умиротворённый незнакомец странно невысокий для специалиста. В Алфее давно укоренился стереотип, что все спецы — гигантские машины-убийцы; видеть среди них невысокого стройного юношу как минимум непривычно. Как максимум — приятно осознавать, что не все они — агрессивные качки.       Хёнджину приходится уйти раньше, чем тренировка заканчивается: во-первых, так откровенно пялиться на незнакомца неприлично; во-вторых, нужно придумать, как превратить его в знакомца. К счастью, теперь он знает, где его можно найти.

***

      Джисон начинает изнывать к исходу третьей недели — Хёнджин очень хорошо чувствует его чесоточное раздражение.       — Боже, да поговори уже с ним наконец! — бухтит друг, пока они пробиваются к выходу из столовой.       — И как ты себе это представляешь? — иронизирует Хёнджин, раздражённый не меньше. — «Привет, я фея разума, и твои эмоции меня покорили» — так я должен сказать? Куда бы ты послал меня на его месте? — Хёнджин по привычке нервно дёргает головой.       — О, я бы сказал что-то вроде «Я безумно тронут, что эмпат проявил ко мне эмпатию, и согласен сходить с тобой на свидание», — голос Джисона и его ухмылка разят ядом, и Хёнджину трудно его винить: друг устал от его терзаний.       — Не язви, — только и просит он. — Я знаю, что я тебя уже достал, но мне трудно описать, как я… — Хёнджин запинается на полуслове: то самое чувство захватывает с головы до ног. Он замирает и судорожно исследует пространство вокруг: нужно срочно понять, где этот специалист, чтобы зацепить его взглядом и успеть насладиться тишиной, пока он снова не…       — Ты говорил, что твой специалист — невысокий блондин, да? — Джисон тоже останавливается и смотрит на Хёнджина с подозрительной, очень подозрительной усмешкой. Мельком Хван ощущает в нём что-то колючее, похожее на жжение в онемевших мышцах, но не фиксируется — жадно глотает отдающее мятой спокойствие. А зря: мстительный Джисон очень коварен. — Хэй! — резко окликает он кого-то за спиной Хёнджина. — Привет! — машет рукой.       Хёнджин расфокусированно смотрит на друга, пытаясь понять, какая муха его укусила и что он творит, а Джисон продолжает:       — Как тебя зовут?       В ощущение вкрадывается новый оттенок — мягкая заинтересованность, и вот тут Хван понимает, что затеял его друг-балабол.       — Джисон, какого… — начинает шипеть он сквозь зубы, но затыкается, как только сзади раздаётся:       — Эм… привет, — звучит немного растерянно, но дружелюбно. — Я Феликс. А ты…?       Раздаётся ужасно близко. Хёнджин улавливает голос где-то совсем недалеко — безумно глубокий, тягучий голос. Собственные эмоции начинают бить через край и на некоторое время затмевают даже чужие: его захлёстывает сырая паника, сердце отбивает пульс чечёткой, и он чувствует, что позорно заливается краской — уши и щёки горят просто нестерпимо. И всё этот проклятый…       — Джисон! — резво представляется друг. — Хан Джисон, — его улыбка растягивается так широко, что вот-вот не поместится на лице. — А это — Хван Хёнджин, — он тычет пальцем в друга.       — Что ж, — незнакомец всё ещё звучит смущённо, — приятно познакомиться…? — он неловко смеётся.       Хван всё ещё не находит в себе моральных сил обернуться и лишь прожигает Джисона взглядом: друг не эмпат, он — фея воды, но не нужно быть эмпатом, чтобы прочитать во взгляде Хёнджина пожелание мучительной смерти. Он мысленно просит Джисона заткнуться и не наболтать лишнего и почти уже готов повернуться к специалисту лицом, когда Джисон наносит финальный удар:       — Хёнджин тебя преследует, — и нагло-нагло ухмыляется. Вредная хомячья морда!       — Ненавижу, — одними губами шепчет Хёнджин. А потом делает глубокий вдох и — оборачивается.       Собственные эмоции — стыд, гнев, страх — отступают, когда он падает в омут карих глаз. Зрительный контакт — самый лёгкий способ поймать чувства других, и Хёнджин проваливается в то ощущение, которое так его покорило.       Он надеется, что Джисоново насмешливое «Ты снова пялишься» ему лишь послышалось, но даже это не заставляет его оторвать взгляд: на несколько секунд — минут, часов? — он растворяется и изучает.       Искрящиеся карие глаза. Рассыпанные по всему лицу веснушки. Чуть вздёрнутый аккуратный нос. Пухлые губы, напоминающие сердце. И покой, всепоглощающий и убаюкивающий, мятный-мятный и лёгкий.       Первым паузу нарушает Феликс:       — Мне повезло, — и тепло улыбается.

***

      — И что, слова Джисона о преследовании совсем не напугали тебя? — недоверчиво интересуется Хёнджин, уткнувшись взглядом в землю и пиная мелкие камешки под ногами.       Они выбрались из Алфеи: блондин предложил пройтись по парку — Хёнджин почти уверен, что это был хитрый план побега от Джисона и его лукавых комментариев. По правде сказать, Хван очень благодарен Феликсу за это.       — Ты не очень-то похож на сталкера, — добродушно усмехается Феликс в ответ.       Магия говорит то же самое: юноша спокоен и умиротворён. Лёгкая мятная прохлада чужих эмоций немного утихомиривает собственную перчащую нервозность. Хёнджин не замечает, как вздох облегчения срывается с губ.       — Джисон катастрофически не умеет пользоваться словами, — он фыркает. — Вечно несёт околесицу, а мне потом приходится доказывать, что я не маньяк.       — Что ж, — произносит Феликс, и Хван чувствует в его словах улыбку, — ты можешь всё исправить. Объясни, что твой друг имел в виду, — специалист скользит в его сторону быстрым любопытным взглядом, но почти тут же отводит его.       — Это… — Хёнджин на миг запинается, — довольно сложно объяснить словами, — он снова делает паузу. — Видишь ли, моя магия — сущая пытка. Из-за неё я улавливаю чувства и эмоции всех, кто находится поблизости. Постоянно живу в какофонии чужих переживаний, и это утомляет. Иногда даже нет сил сосредоточиться на собственных, — он печально усмехается. — А ты… ощущаешься иначе.       Феликс ничего не говорит, но Хёнджин чувствует: он глубоко заинтересован.       — Я правда не знаю, как это объяснить, — раздражённо выдыхает он. — Я впервые почувствовал тебя в столовой и как будто в воду окунулся: все шумы приглушились, остались только покой и прохлада. Примерно так, — Хёнджин недовольно поджимает губы, понимая, что не передал и сотой доли того, что испытал. — Ты ощущаешься как… отсутствие хаоса, — да, пожалуй, это самая подходящая метафора. — Я никогда такого не встречал, и мне стало любопытно. Так что я постоянно искал в толпе именно это ощущение. Ощущение тебя.       — Так ты фея разума! — Феликс широко улыбается, довольный собственной догадливостью. Он совсем не выглядит смущённым или озадаченным, а его эмоции всё так же ровны.       — Разум — не совсем подходящее слово. Мне больше нравится «эмпат»: оно лучше отражает суть нашей магии.       — Выходит, я вызвал эмпатию у эмпата? — лукаво уточняет Феликс. Хёнджина будто прошибает: всего полчаса назад Джисон брякнул нечто подобное! И потом ещё брякнул что-то о свидании… А игривость, легонько шипящая в эмоциях блондина, совсем не помогает прийти в себя.       Собственные уши предательски горят второй раз за день.       — Необычно, — продолжает рассуждать Феликс. — Отсутствие хаоса… Как оно ощущается? — юноша в очередной раз заинтересованно косит глазами в сторону спутника, но теперь взгляд не отводит.       Хёнджину всё ещё трудно описать это. Столько всего сразу. Летняя прохлада небольшого озера. Утренняя предрассветная тишина. Зелёный чай с мятой. Неторопливость свободного от занятий дня. Тихие отзвуки клавиш.       Идея приходит в голову неожиданно, а мысль о свидании, коварно подброшенная Джисоном, не менее коварно пускает в его сознании корни и душит ими всякие приличия.       — Мне кажется, я знаю хорошее место, где подобное можно испытать.       — Покажешь? — надежда, скользнувшая в чужие эмоции, ощущается медовым привкусом на языке.       — Готов встать в пять утра?

***

      Хёнджин испытывает волну облегчения, когда ощущает появление Феликса: он до последней секунды боялся, что тот не придёт. Например, не заведёт будильник. Или просто проспит. Передумает. Настроит других планов и забудет предупредить. Испугается. Да что угодно! Феликс ведь ничем ему не обязан, а Джисоново «Хёнджин тебя преследует» служит ужасным фоном для предложения встретиться рано утром и пойти в лес — сам Хван подумал бы, что над ним там непременно надругаются и расчленят.       Но Феликс вовсе не пугается — и приходит. Вот оно — мятное спокойствие; ощущается всего на долю секунду раньше, чем Феликс выныривает из пространства поблизости. Этой доли секунды хватает, чтобы Хёнджин полностью расслабился. Он чувствует, что Феликс вял, да оно и видно: растрёпанные волосы топорщатся в разные стороны, глаза сонно прищурены, а руки обнимают тело и пытаются закутать его в огромное худи, будто в плед. И всё же Феликс здесь — ради него. Потому что хочет его понять. Потому что доверяет.       Это подкупает.       Феликс лишь сонно кивает в ответ на приветствие и послушно бредёт за Хёнджином — по подъездной дорожке, через ворота, по лесным тропинкам, всё дальше и дальше от Алфеи. Он не задает вопросов, ничего не говорит — Хёнджин не настаивает. Он ощущает, что Феликсу комфортно в этой тишине, и чувствует то же самое.       Каким чудом идея упала в его голову, Хёнджин не знает. Но она действительно хороша. Озеро Дриад — лучшее место, чтобы прочувствовать отсутствие хаоса каждой клеткой своего существа. Когда они добираются, блондин ополаскивает лицо холодной водой и становится чуточку живее, а Хёнджин ещё долго не может оторвать взгляд от искрящихся капель на его ресницах.       Они садятся прямо на влажную от росы траву и несколько минут молча смотрят на зеркальную поверхность воды. Озеро в самом деле красиво, как никогда — или ему это только кажется из-за спутника? — но собственное волнение немного приглушается и отсутствие хаоса начинает потихоньку наполнять. Он надеется, что и Феликс испытывает что-то похожее. Он верит, что Феликс испытывает.       — Почему именно пять утра? — с ленивой усмешкой интересуется блондин, и его сонный голос звучит как шуршание лебединых перьев. Он с благодарным взглядом принимает из рук Хёнджина термос — там зелёный чай с белым персиком — и делает глоток.       — Это довольно популярное место, — поясняет Хёнджин с улыбкой. — Феи земли очень любят приходить сюда: тут какая-то особая почва или вроде того. Однокурсница говорила, что здесь они восстанавливают силы. А ещё тут часто тусуются парочки: в Алфее не так много мест, где можно побыть вдвоём. Но никому не придёт в голову тащиться сюда в пять утра.       — Ты не первый раз здесь в такую рань, я прав?       — Да. Сбегаю сюда, когда чужие эмоции сводят с ума.       Некоторое время они смотрят на Озеро в тишине. Хёнджин дышит глубоко и размеренно: наполняется покоем места и тишиной Феликса, как вдруг замечает, что мятная прохлада разбавляется чем-то… более активным. Феликс ощущается уже не как мята сама по себе, скорее — как мятный леденец.       — В тебе бурлит радость, — замечает Хёнджин. Внутри приятно греет: Феликс испытывает положительные эмоции в его присутствии.       — Так и есть, — улыбается Феликс, не отводя глаз от воды. — Ты был прав: это место и в это время — отсутствие хаоса. Тишина, водная гладь, роса, первые лучи солнца и особая утренняя дымка… И никого вокруг, — он делает глубокий вдох, полный нескрываемого наслаждения. — Мне очень редко удаётся испытать подобное.       — Почему?       — Я всегда окружён множеством людей, — поясняет он, пожав плечами. — У меня две сестры, так что детство прошло в весёлой, но очень шумной компании, — Феликс усмехается, но усмешка тёплая, наполненная любовью. — Потом — школа и неугомонные подростки. В Академии искусств — сплошные творческие личности, тот ещё взрыв, — он хихикает. — Что творится в Алфее, ты представляешь сам.       — Ты учился в Академии искусств? — выпаливает Хёнджин от неожиданности, пропустив последние слова мимо ушей.       Наверное, шок слишком явно отражается на его лице, но сдержать не получается: Хёнджин слишком хорошо знает, что такое эта Академия — на отделении живописи учился и много лет преподавал его дедушка. Академия искусств Магикса — кладезь талантов, первая ступень для творчества и профессионального роста. Все известные художники Магикса, многие писатели, подавляющее большинство музыкантов — все они выпускники профильного отделения Академии.       Каково доалфейное прошлое Феликса? Хёнджину мучительно стыдно, что он не задался этим вопросом раньше.       — Пару лет, — Феликс немного краснеет и отводит взгляд куда-то в сторону. — Давай не будем говорить об этом сейчас, ладно? — он перебарывает себя и улыбается, но Хёнджин чувствует что-то печальное в нём и винит себя: Феликс был таким радостным всего пару мгновений назад, а теперь вдруг…       Желание узнать Феликса получше протискивается в душу и застревает там. Хёнджин заносит в мысленный список дел пункт «Познакомиться поближе». Но прямо сейчас не настаивает: Феликс попросил об этом.       Блондин тем временем легонько встряхивается, как взъерошенный цыплёнок, и возвращает себе былой настрой.       — В общем, — он улыбается, но уже искренне, — я привык находить покой внутри себя. Снаружи всегда были суета и гомон. Когда тебя окружает хаос, учишься убегать от него в свой внутренний замок.       — Тогда понятно, почему здесь твои эмоции ярче, — Хёнджин тоже позволяет себе улыбку. — Внешний хаос пропал — возродился внутренний?       — Вроде того, — хмыкает Феликс. — Итак, — он впивается в Хёнджина лукавым взглядом, — какова наша с тобой роль в этом месте? Ты сказал, что сюда ходят феи земли и парочки. Мы изображаем фей, пришедших восстановить силы, или же…? — он недоговаривает, но игривая улыбка становится ещё шире, а в его светлых эмоциях что-то пузырится подобно шампанскому.       Это шампанское слегка ударяет в голову — и Хёнджин теряется. Карие глаза напротив хитро блестят, а он не может ни ответить, ни отвести взгляд, только молча таращится и, наверное, выглядит безумно глупо.       — Ладно, прости, — Феликс смущённо смеётся, прикрывая рот ладонью. — Я всегда ужасно себя веду, когда мало сплю. Днём я отосплюсь, и мне обязательно станет стыдно, что смутил тебя. Не бери в голову.       Возможно, Феликс над ним издевается? Как будто можно не взять в голову эту игривую интонацию, эту лукавость во взгляде, приглушённый мягкий голос и чужие щекочущие эмоции где-то в районе собственной груди?

***

      Хёнджин, 18:57:       занят сегодня вечером?       может, увидимся?              Хёнджин нервно сглатывает, откладывает телефон в сторону, будто его совсем не волнует ответ, и возвращается к домашнему заданию по исцеляющим заклинаниям. Феликс не был в сети уже несколько часов — должно быть, и правда занят — мгновенного ответа ждать не следует.       Домашка откровенно не идёт: нет ни сил, ни настроения, да и тема сложная. С одной стороны, исцеляющие заклинания универсальны — ими может овладеть любая фея независимо от своей стихии. Другое дело, что эта универсальность делает их сложными для усвоения. Когда ты привык всю жизнь колдовать на автомате в рамках своей силы — переключиться на что-то настолько чужое нелегко.       Джисон тоже ворчит:       — Ты хоть как-то со здоровьем связан, — угрюмо бормочет он, уткнувшись в книгу. — Способен исцелять чужие менталки. А как связаны исцеление и вода? — Джисон драматично закатывает глаза. — Разве что могу заставить кровь циркулировать быстрее.       — Человек примерно наполовину состоит из воды, — ухмыляется Хёнджин. — Пусть эта мысль тебя утешит.       Хан ещё что-то недовольно бубнит под нос, но Хёнджину хватает ума не обращать на это внимания: друг всегда такой, когда устал, а теоретические основы универсальной магии многим даются нелегко. Ему тоже.       Чем вообще амальгама Элдвина так принципиально отличается от корня Элдвина? Чем весь день так занят Феликс?       Телефон коротко вибрирует, и Хёнджин с готовностью отворачивается от учебника.

      Феликс, 19:33:

сегодня не получится

прости

на следующей неделе смотр с участием королевы Луны

      Сильва гоняет нас как одержимый

      Хёнджин, 19:34:       у вас дополнительные тренировки?

      Феликс, 19:35:

да

с утра до ночи

у вас разве не так?

      Хёнджин, 19:35:       Даулинг нас тоже мучает, но в рамках занятий       ничего сверх расписания

Феликс, 19:36:

завидую

как только пройдёт смотр, у меня появится время

сможем увидеться

      Хёнджин, 19:36:       хорошо       если вдруг смогу чем-то помочь — пиши

      Феликс, 19:39:

      хорошо, спасибо

      перерыв заканчивается, мне пора

      Хёнджин разочарованно выдыхает и возвращает взгляд в опостылевший учебник.       — Что, твой красавчик тебя динамит? — участливо уточняет Джисон, готовый отвлечься на что угодно, лишь бы не зубрить.       — Говорит, что Сильва гоняет их перед смотром, — отвечает Хёнджин. — И он не мой красавчик, — добавляет он.       Хотя хотелось бы.       — Ну, это мы ещё посмотрим, — фыркает Джисон. — Если уж я не отпугнул его намёками на твою помешанность, а ты — своей дикой любовью к ранним подъёмам, то это лишь вопрос времени.       Джисон — всё ещё невозможный балабол. Но Хёнджин знает, что даже его балабольство иногда оправдывается.

***

      Проходит два дня, и от Феликса по-прежнему нет никаких новостей. Хёнджин не получает от него сообщений и не чувствует его присутствия ни в Главном Холле, ни в столовой, ни в парке — нигде, где они могли бы случайно встретиться. Должно быть, он вообще не вылезает из Зала Специалистов. И это похоже на правду: парней и девушек в форме почти не видно, а феи мысленно благодарят небеса, что Даулинг не лютует так, как Сильва.

      Феликс, 19:54:

      если ты принесёшь мне что-нибудь поесть, я буду тебе очень благодарен

      Хёнджин, 19:54:       куда принести?

      Феликс, 19:55:

      к выходу из зала

      мы должны закончить в 21:30

      в идеале

      Ровно в 21:30 Хёнджин стоит неподалёку от Зала Специалистов. В контейнере покоится скудная еда, которую он успел урвать перед закрытием столовой, а в карманах — несколько сладостей из личных запасов. Последнее было идеей Джисона: всё, что он усвоил с уроков исцеления, — польза углеводов для выброса энергии.       Феликс долго не появляется: ни в 21:30, ни в 21:40 его нет, а после Хёнджин перестаёт следить за временем, но терпеливо ждёт. В сети парень не был давно, а из зала доносятся приглушённые звуки ударов и звон оружия — значит, тренировка ещё идёт. Пару раз Хёнджин улавливает окрики Сильвы и радуется, что занятия по физической подготовке для фей остались позади, на первом году обучения. Мышцы сводит даже теперь от одних лишь воспоминаний. Как можно сутками напролёт тренироваться под началом Сильвы и не сойти с ума?       — Извини, нас задержали, — раздаётся рядом уставший бас.       Хёнджин оборачивается и чувствует Феликса на секунду раньше, чем видит. Блондин ощущается жутко изнурённым, и Хёнджин не понимает, как Феликс вообще стоит: у Хвана от одного только ощущения этой измотанности ноги подкашиваются. Взгляд у Феликса немного затуманен, волосы забраны в небрежный пучок, и с них капает вода — должно быть, он только из душа. За его спиной из дверей выплывают другие сомнамбулы в специалистской форме и медленно ползут в сторону общежития.       — Давай куда-нибудь присядем, пожалуйста, — просит Феликс, скользя глазами по округе. — Не уверен, что долго простою на ногах.       — Там есть пара скамеек.       Феликс снова послушно идёт за Хёнджином и через несколько минут устало падает на скамейку. Он откидывается на спинку и прикрывает глаза, делая один глубокий вдох за другим. На мгновение Хёнджину даже кажется, что он уснул, но Феликс всё же оживает:       — Свежий воздух — лучшее, что со мной случилось за весь день, — он слабо улыбается. — Мне кажется, я пропах потом насквозь. Своим и чужим.       — Я ничего такого не чувствую, — честно говорит Хёнджин, осторожно улыбаясь в ответ. — А вот усталостью от тебя разит за километр, — он ставит ему на колени контейнер с едой. — Извини, там только сэндвичи: я пришёл в столовую перед самым закрытием.       — Целые сэндвичи, — восторженно поправляет Феликс, и Хёнджин ощущает, как сквозь смертельную усталость пробивается мятный росточек радости. — Я так голоден, что мне и камни были бы за счастье, — Феликс открывает рот почти на отрицательный угол и откусывает половину сэндвича за раз. — Хёнджин, я твой должник, — бубнит он, активно жуя.       — Ты когда вообще ел последний раз?       — Кажется, утром я выпил кофе, — неопределённо произносит Феликс и вторым укусом уничтожает первый сэндвич окончательно. — Но не уверен, было это сегодня или вчера.       — Мне стоит беспокоиться о твоём режиме питания? — уточняет Хёнджин. — Звучит не очень нормально. Я могу каждый день приносить тебе еду.       — Не хочу тебя напрягать, — качает головой Феликс. — Не думай, что это норма: обычно я питаюсь как следует. Просто из-за смотра, бешеного режима тренировок и прочего у меня немного сбился режим. Это пройдёт.       Безмятежность Феликса Хёнджина не то что бы убеждает.       — Как вообще можно сносить тренировки Сильвы, не поев? — он фыркает. — Они же сжигают всё, что есть в организме.       — Я выносливее, чем кажется, — улыбается Феликс. — Я много лет занимался танцами, так что мышцы привыкли к нагрузке. Если честно, я больше устал морально, чем физически, — он заканчивает уничтожение второго сэндвича и с лицом довольного кота кладёт руки на живот.       Феликс занимался танцами — Хёнджин цепляется за эту брошенную вскользь деталь. Возможно, в Академии он учился именно на танцевальном отделении? Хвану жутко хочется задать этот вопрос, но он понимает: сейчас тоже не время — как и тогда, в лесу.       — Просто ты не совсем вписываешься в стереотипные представления о специалистах, — замечает Хёнджин с усмешкой.       — О, поверь, я слышал это не раз, — Феликс звонко смеётся. — Я вообще по жизни — сплошное несоответствие, знаешь ли, — он задорно смотрит на него. — Внешность не соответствует специалисту, голос не соответствует внешности, характер не соответствует голосу — и так далее, до бесконечности.       Феликс излучает свойственное ему спокойствие, но Хёнджин всё равно переживает, что его поняли не так.       — Я не имел в виду ничего такого, — поспешно говорит он. — Это не плохо, и я не хотел…       — Хёнджин, всё в порядке, — искренне заверяет его Феликс, лучезарно улыбаясь. — Спасибо, что принёс мне еду и посидел со мной. Чувствую себя достаточно воскресшим, чтобы пережить ещё пару дней тренировок.       — О, кстати, — Хёнджин вдруг вспоминает о запасах, — у меня ещё есть шоколад, — он выуживает из кармана небольшую плитку сладости. — Джисон считает, что углеводы после убийственных занятий Сильвы — лучшее лекарство. Сам он так и спасался, — Хёнджин давит смешок, вспоминая измазанные шоколадом щёки соседа.       — Джисон безумно прав! — восклицает Феликс, и глаза его загораются детским восторгом при виде шоколада. — Я готов расцеловать вас обоих! Вы меня спасаете.       Феликс — совсем как Джисон! — набивает рот шоколадом, перемазывая пухлые губы и щёки, а Хёнджин радуется, что он тут единственный эмпат и что Феликс ни за что в жизни не узнает, что он чувствует от его слов.       Шоколад уничтожается за пару мгновений, та же участь ждёт и горстку мармеладных конфет. Еду Феликс поглощает с космической скоростью и с каждой секундой всё больше походит на того себя, каким его Хёнджин почувствовал впервые. Усталость наконец-то сменяется умиротворением, а ещё через какое-то время Феликс сладко зевает и, поёрзав, кладёт голову Хёнджину на плечо — так незатейливо, будто всю жизнь только это и делал.       — Дай мне две минуты, пожалуйста, — упавшим от сонливости голосом просит он. — Сейчас всё переварится, и я тебя отпущу.       Это неправда. Хёнджин слишком хорошо чувствует, насколько Феликса разморило, и понимает — за эти пару минут он выключится, как севшая батарейка. Чувствует, но — молчит. А уже через несколько секунд ощущает, как чужая голова на его плече тяжелеет, а чужое дыхание замедляется.

***

      Ежегодный смотр с участием королевы Луны проходит, как и всегда, долго и многострадально. Сама королева Солярии вместе с аттестующей комиссией сидит за длинным столом — разумеется, в центре, чтобы её презрительное выражение лица видели с любого уголка Зала. Феи должны трепетать — и трепещут.       Хёнджин знает, что королева Луна недолюбливает директрису Даулинг: слухи об их конфликте не первый месяц ползут по школе. История скверная: кажется, принцесса из ревности ослепила лучшую подругу с помощью магии света, и теперь её венценосная мать злится на директрису за то, что та не воспитала ученицу должным образом. Но всё это лишь слухи, а реальность проста: феи на смотре должны так впечатлить комиссию и королеву, чтобы королевские дотации для Алфеи не оборвались, а Даулинг осталась на своём посту.       Верность Даулинг и привязанность к Алфее — наверное, единственное, что помогает Хёнджину переживать эти смотры. В глубине души он терпеть не может подобные мероприятия: как будто он не фея, а фокусник в цирке. Не говоря уже про то, что во время смотров его топят всевозможные чувства других: скользкий страх фей, колющая нервозность директрисы Даулинг и промозглое презрение Её Величества.       Наушники во время смотра, конечно же, под запретом: они не вписываются в торжественную обстановку. Хёнджину приходится тратить массу сил на блоки, чтобы чужие эмоции не снесли его разум.       Одно утешение: от фей разума — что в бою, что на показных выступлениях — толку мало. Эмпаты достаточно быстро заканчивают свою демонстрацию и уступают место на арене феям воды. Если Джисон не затопит помещение, как сделал это в средней школе, то смотр, пожалуй, можно будет считать успешным.       Хёнджин машет другу рукой в знак поддержки, а сам побыстрее уходит в комнату: подальше от толпы и королевы Луны, находиться в одном помещении с которой не по себе. Хван чувствует себя вымотанным донельзя и проваливается в сон сразу же, как только голова опускается на подушку.       Из блаженного сна его через два часа вырывает звук уведомления.

      Феликс, 16:17:

      смотр закончился, меня отпустили

      можем прогуляться, если хочешь

      Никогда сонливость не отлетала от него так быстро.       Хёнджин, 16:17:       хочу       Они не виделись несколько дней: та ночная посиделка с едой стала последней их встречей до смотра. Хёнджин честен с собой: он скучал по Феликсу. И не только по его мятному умиротворению, но по нему всему — по его солнечной улыбке, по звёздным веснушкам, по мелодичному голосу. И по игривой интонации, которую он иногда улавливает.       Вопрос о том, в каком они статусе по отношению друг к другу, Хёнджина разъедает уже несколько дней, но он понимает, что задавать его рано: они с Феликсом едва знакомы, у них за плечами всего три встречи и несколько сообщений в чате. Он чувствует, что блондин рядом с ним испытывает положительные эмоции, но это ещё ничего не значит. А хочется, чтобы значило.       Все нелепые вопросы отступают на второй план, когда у главных ворот он видит Феликса: спину пронзает такая боль, что Хёнджин, не сдержавшись, сдавленно охает.       — Что с твоей спиной? — спрашивает он вместо приветствия. Хван очень ярко ощущает это: боль пульсирует в чужой пояснице без остановки, отзываясь на каждый шаг, который делает Феликс в его сторону.       — Немного болит, — отвечает юноша, неуверенно поджав губы. — Это бывает, когда я слишком много тренируюсь. Потом пройдёт. Всё в порядке, — он улыбается, но не так солнечно и искренне, как в обычные дни. Его горчащая нервозность неприятно зудит у Хёнджина под кожей.       — Не всё в порядке, Феликс, — возражает он. Блондин смотрит на его нахмуренное лицо, а потом отводит взгляд и спрашивает:       — Тебе бесполезно врать, да?       — Именно поэтому у эмпатов не слишком много друзей, — Хёнджин невесело усмехается. — Мы чувствуем слишком много всего, что людям хочется скрыть. Наверное, мне было бы тактичнее промолчать, но…       — Так и есть, — Феликс кивает.       — …но я не могу просто проигнорировать, что тебе больно ходить, — заканчивает Хёнджин. Под кожей зудит уже собственное волнение: он ведь не сильно задел Феликса своими словами? Может, и в самом деле лучше было промолчать, раз специалист не хотел говорить об этом?       Феликс переминается с ноги на ногу, и даже от этого лёгкого движения в его спине шквал мучительных ощущений — Хёнджин чувствует их. Это действительно невозможно игнорировать. Как и тот факт, что Феликс, несмотря на свою боль, предложил ему встретиться, а не пошёл отдыхать после смотра. Хван не сомневается, что королева Луна выжала из них все соки.       — Почему? — карие глаза снова обращаются в его сторону и смотрят пытливо.       — Потому что это означало бы, что мне всё равно, — искренне отвечает он. — А это не так.       Неловкое молчание висит между ними несколько долгих секунд. Феликс продолжает пытливо на него смотреть, и в его взгляде мелькает что-то такое, что Хёнджин не в силах понять даже со всей своей магической эмпатией. Он не выдерживает: косит глазами куда-то в сторону, чтобы чужой взгляд не мешал сосредоточиться и собраться с силами. То, что он хочет сделать, требует много сил.       — Хёнджин, — голос Феликса звучит почти виновато, — я бы и не подумал, что тебе всё равно. Моя спина… Это происходит достаточно давно, и я привык с этим жить. И не акцентировать внимание тоже. Об этом мало кто знает, и мне даже в голову не пришло, что ты… ну, почувствуешь это, — он неловко смеётся. — Давно не общался с эмпатами так близко.       Феликс говорит, а каждое его слово болезненно отзывается где-то у Хёнджина под рёбрами. Блондин сам по себе выглядит не очень крепким для специалиста, но тот факт, что он тренируется на износ наравне с другими с болью в спине, заставляет что-то внутри Хёнджина клокотать от несправедливости.       Он делает глубокий вдох, после чего неуверенно протягивает руку вперёд, но не касается — замирает в нескольких сантиметрах от чужой поясницы.       — Позволишь? — осторожно спрашивает он, поднимая взгляд.              Он чувствует чужое непонимание: оно охлаждает и не позволяет прикоснуться, пока нет прямого разрешения. А ещё чуть позже он чувствует другое — мягкое, всепоглощающее доверие.       Феликс не задаёт вопросов. Не возражает. Не отходит.       Просто кивает.       Хёнджин немного обходит его сбоку и кладёт ладонь на чужую поясницу. Делает ещё один глубокий вдох, закрывает глаза. А затем — пускает свою магию по венам и полностью открывается.       Поначалу пульсация течёт медленной рекой: магия струится через ладонь — по предплечью, через ключицы — к позвоночнику, через позвонки — к его пояснице. Но постепенно это усиливается, а боль нарастает: каждый вдох начинает отдавать мучительными вспышками в собственном теле, Хёнджин морщится, но продолжает перетягивать всё на себя. Он слышит шумный выдох Феликса, видит, как расслабляются его плечи, и чувствует, как напряжение покидает его позвоночник — прямо пропорционально тому, как наполняется собственный.       Сохранять сосредоточенность трудно: тупая пульсация в спине мешает контролировать магию. Спасает автоматизм: эмпатия — его врождённая стихия, и Хёнджин выдерживает до конца. В какой-то момент он чувствует, что вся боль теперь сконцентрирована только в его теле — он тут же стряхивает ладонь, словно пытается избавиться от влаги, и боль растворяется. Он облегчённо выдыхает вслед за Феликсом.       — Что ты… — Феликс оборачивается и смотрит на него, широко распахнув глаза. — Как ты это…       Хёнджин чувствует, как по лбу от перенапряжения стекает капелька пота, но губы расплываются в улыбке: он смотрит Феликсу прямо в глаза и чувствует, что ему легче.       — Эмпаты могут перенимать на себя чужую боль, — поясняет он, протирая лоб ладонью. — Это не исцеление, — на всякий случай добавляет Хёнджин, — но часа на два-три работает. Потом твоя боль вернётся, — он немного мрачнеет и заносит в мысленный список дел новый пункт — «узнать, что у Феликса со спиной и насколько это критично».       — И ты перетянул мою боль на себя? — неверяще уточняет юноша.       — Да. Должна же от моей магии быть хоть какая-то…       Хёнджин запинается, когда Феликс порывисто прижимается к нему и стискивает в объятиях. Чужие руки сцепляются в крепкий замок за спиной, а аккуратный вздёрнутый нос тычется в плечо. Феликс, кажется, немного дрожит от переполняющих его эмоций: внутри него такой всплеск, что Хёнджин, измотанный сотворённой магией, не может разобраться, что именно испытывает блондин.       — Спасибо, — тихо шепчет Феликс. Его почти не слышно: голос звучит приглушённо, ведь он всё ещё прячет лицо у Хёнджина в плече. — Никто ещё не делал ничего подобного… ради меня.       В плече раздаётся звук, подозрительно похожий на всхлип. Хёнджин аккуратно кладёт ладони на хрупкий позвоночник и ведёт вдоль него. Он рад, что смог хотя бы ненадолго облегчить ему самочувствие и забрать его боль себе.

***

      — Предложи ему уже встречаться, — с набитым ртом ворчит Джисон, листая инстаграм-ленту. Хёнджин мгновение смотрит на него, фыркает и возвращается к сборам. Вредный хомяк.       — А ты перестань лезть в мою личную жизнь, — парирует он, натягивая кофту: в библиотеке обычно прохладно.       — Если бы не я, — Джисон поднимает выразительный взгляд и впивается глазами в друга, — ты бы до сих пор исподтишка смотрел на Феликса, не решаясь заговорить. Скажи «спасибо», — он отправляет в рот три крекера за раз.       — Спасибо, что выставил меня маньяком, — саркастично тянет Хёнджин, затягивая волосы в хвост.       — Это не мешает тебе каждый день бегать на свидания, — заметил Хан. — И это моя заслуга.       Хёнджин раздражённо выдыхает и стреляет в Джисона ещё одним нервным взглядом.       — Это не свидание, — напоминает он. — Феликс просто попросил ему помочь с домашкой по истории.       — О, ну конечно, — Джисон усмехается так, что его язвительность бьёт электрическим током. — Ведь среди специалистов нет ни одного, кто знал бы историю. Нужно непременно просить помощи у феи разума. Феликс ищет предлог, чтобы с тобой встретиться, а ты на это ведёшься. Для эмпата ты слишком глух к намёкам, приятель, — ухмылка Хана становится какой-то уж совсем неприлично широкой, и Хёнджин, не сдержавшись, запускает в него подушкой.       Джисон без труда её ловит и кладёт под голову.       — Удачного свидания, королева драмы, — смеётся он, возвращаясь к инстаграм-ленте.       Хёнджин ненавидит, когда Джисон ведёт себя так. Будто он недостаточно нервничает перед встречами с Феликсом — Хану каждый раз нужно непременно сболтнуть что-нибудь подобное, чтобы Хёнджин предстал перед парнем с бегающим взглядом и покрасневшими ушами.        Феликсу хватает такта не обращать на это внимания. Вот и сейчас: когда перенервничавший Хёнджин появляется в библиотеке, он лишь отрывает взгляд от огромного талмуда и приветливо улыбается, а следующий час они посвящают углублённому изучению войн тысячелетней давности.       Что бы там ни болтал Джисон, Феликсу правда нужна помощь. Он безнадёжно путается в причинах и следствиях, забывает даты и не может отличить короля Тередора II Властителя Пламени от короля Эрендора V Повелителя Судеб. Его мятный покой быстро разбавляется пресной усталостью и даже кисловатыми нотками отчаяния. Феликс пытается вести записи, составляет аккуратные схемы и таблицы — вся его тетрадь испещрена цветными полосами маркеров и подчёркнутыми заголовками — но даже это ему не помогает.       — Я безнадёжен, — бормочет Феликс, уронив лицо в раскрытую «Историю сражений марионской эпохи». — Терпеть не могу историю. Зубрить все эти даты, одинаковые имена… Да ещё эти бесконечные войны за реку Ауро — сколько их было, сто?! — вымученно восклицает он, за что тут же удостаивается грозного шипения от библиотекарши и как-то понуро скукоживается.       — Всего двадцать три, — с тихой усмешкой поправляет Хёнджин. — Я думаю, пора закругляться. Ты устал. В таком состоянии зубрить бесполезно, у тебя все короли смешаются в одного сплошного Эрендора.       — Контрольная через три дня, — обречённо произносит Феликс, прикусив губу и жалобно посмотрев на Хёнджина. По позвоночнику эмпата пробегается холодный страх, которым Феликс, кажется, наполнен до макушки. — Я её завалю без должной подготовки.       — Выспись, — советует Хёнджин и осторожно забирает у него из рук талмуд. — Можно продолжить и завтра, но тебе нужна свежая голова.       — Поможешь мне? — умоляюще просит Феликс. И смотрит на него такими огромными блестящими глазами, полными отчаяния, что Хёнджин не думает ни секунды:       — Конечно.       Он и сам собирался предложить.       — Ты меня спасёшь, — благодарно говорит Феликс, расплываясь в улыбке. — Прямо как рыцарь Орител спас древний Магикс от Сущности из Тёмного мира.       — Только это был рыцарь Эрнальд, — поправляет Хёнджин. — А рыцарь Орител спас королеву Марион I.       — Говорю же: безнадёжен.

***

      В следующий раз Хёнджин тайком протаскивает в библиотеку два стаканчика кофе. Любые напитки в хранилище книг строго запрещены, но он думает, что Феликсу это поможет, а поэтому выбор перед ним даже не стоит. Огромный стеллаж с томами по ненавистной Джисону ботанике надёжно закрывает их от глаз библиотекарши, а приоткрытое окно вытягивает кофейный запах на улицу. Феликс пьёт кофе с благодарностью, и его пресная усталость разбавляется мятным спокойствием.       — Думаю, сегодня дело пойдёт бодрее, — говорит он с улыбкой. — Я постарался выспаться, а Сильва был в хорошем настроении и почти не мучил нас. Наверное, решил нам дать выдохнуть после смотра.       Дело правда идёт бодрее. Хёнджин пытается поучаствовать в составлении некоторых схем, помогает запомнить что-то с помощью ассоциаций и разбирает слишком запутанные клубки причинно-следственных связей тех или иных событий. Он всегда любил историю — не зубрёжку, конечно, а сам процесс погружения: покопаться в древности, в истории магии, в корнях всего Волшебного измерения.       Сегодня они ныряют настолько, что делают перерыв лишь через три часа.       — Я думал, специалистов не учат истории, — признаётся он, пока Феликс выделяет маркерами важные детали в своих записях.       — Ещё как учат, — Феликс фыркает. — На ошибках прошлого нас пытаются научить сражаться в настоящем. Например, история рыцаря Эрнальда учит нас тому, что портал в Тёмный мир лучше вообще не открывать, чтобы не пришлось потом ловить Сущность, — он усмехается.       — Ценный урок, — улыбается Хёнджин. — Но ты уже верно назвал имя и событие. Молодец, Феликс.       Блондин от похвалы расцветает окончательно, и Хёнджин не может сдержать себя: он невольно открывается для магии, чтобы впитать побольше мятного спокойствия.       Умиротворённую паузу прерывает короткая вибрация. Феликс кидает взгляд на экран телефона и улыбается.       — Опять Минхо шлёт своих котов, — говорит он как ни в чём не бывало. — Ты посмотри, — он демонстрирует Хёнджину фотографию, где три кота, гордо задрав головы, величественно рассматривают что-то вдали.       Хёнджин усмехается, но проигнорировать чужое имя не может:       — Минхо…? — уточняюще спрашивает он.       — Мой друг, — поясняет Феликс. — Мы вместе учились в Академии, — поджав губы, он кладёт телефон на стол и несколько мгновений молчит.       Хёнджин молчит тоже. На языке крутится масса вопросов, но он не знает, можно ли их задавать. Имеет ли он на это право. Феликс разрушает эту стену первым:       — У тебя есть вопросы, я прав?       — Немного, да.       — Спрашивай, — он едва заметно улыбается. — Я знаю о тебе гораздо больше, чем ты обо мне. Это несправедливо. Нужно исправить.              Наконец-то он узнаёт доалфейное прошлое Феликса — и эта история состоит из калейдоскопа эмоций: Хёнджин чувствует сменяющие друг друга радость, любовь, тоску, сожаление, надежду, боль — и ещё много, много всего невысказанного.       Феликс действительно много лет занимался танцами — с самого детства, а затем закономерно поступил в Академию искусств на профильное отделение. И был среди зачисленных одним из лучших. Там он познакомился с кошатником Минхо, которого в шутку называет кузеном: «Я Ли Феликс, а он Ли Минхо, — поясняет Феликс с улыбкой. — И я почти уверен, что нас намеренно поселили вместе». В Академии Феликс отучился полтора года — а затем по всему Магиксу поползли слухи о том, что сожжённые уцелели. Начали пропадать люди, а впоследствии по лесам находились их… части тела. Эта ситуация сотрясала весь Магикс, и семья Феликса не стала исключением.       Историю о сожжённых Хёнджин знает хорошо: он, как студент Алфеи, сполна прочувствовал её на себе. Ужесточение правил, комендантский час, запрет выхода за Защитный Барьер и утроенное внимание к изучению боевой магии — даже феи жили в спартанских условиях, а о специалистах и говорить нечего: Сильва гонял их не на жизнь, а на смерть. Постоянные тренировки в Магическом Симуляторе, разработка тактики совместного боя феи и специалиста. И это ощущение — треск всеобщего напряжения, от которого Хёнджин не мог спрятаться нигде: не помогала ни музыка, ни побеги из Алфеи к озеру.       А от себя — от чувства собственной ненужности — сбежать не получалось вовсе. Тогда Хёнджин впервые со всей остротой понял, насколько феи разума бесполезны.              — Папа решил, что мне нужно уметь за себя постоять, — продолжает Феликс с печальной улыбкой. — И я его отчасти понимаю. Я всегда был нескладно сложенным: невысокий, худой и всё такое. Из-за танцев у меня крепкие мышцы, но боевые навыки нулевые. В случае, если на меня нападут — отпор я не дам. Так он мне сказал — и настоял на переводе сюда.       Феликс немного опускает голову и утыкается взглядом куда-то в сторону, словно пытается уменьшиться, сжаться, исчезнуть. Но рядом с эмпатом это бесполезно: Хёнджин чувствует щемящую тоску, от которой у него мучительно сжимает рёбра.       — Тебе не нравится здесь, так ведь? — с пониманием спрашивает он.       — Это не совсем моё, — уклончиво отвечает Феликс, и Хёнджин видит, как он нервно чешет ладони. — Я понимаю, что папа прав: навыки самообороны важны. Но, даже овладев ими, я не смогу дать отпор сожжённому. Этого отец так и не смог понять, — блондин тоскливо улыбается. — В критических ситуациях меня парализует. Если встречу сожжённого, просто оцепенею, пока он не… — Феликс поджимает губы, не договаривая.       И это тоже правда — Хёнджин чувствует. Допускать мысль о том, что Феликс может встретиться с сожжённым один на один, страшно. Хван готов пообещать сам себе всегда защищать Феликса от любой угрозы, но… Он всё ещё фея разума. И всё ещё бесполезен в реальном бою.       — А Академия? — спрашивает он, надеясь сменить неприятную им обоим тему. — Навыки самообороны — это хорошо, но ты ведь не собираешься всерьёз строить свою карьеру в солярийской армии?              Хёнджин и сам не думал, что реплика окажется такой удачной: Феликс поднимает взгляд, и в его карих глазах загораются сотни ярких звёзд.       — О, я вернусь в Академию, — широко улыбнувшись, говорит он. — У меня был очень долгий разговор с руководителем, прежде чем я перевёлся сюда. Он отпустил меня только при условии, что после окончания Алфеи я вернусь и продолжу обучение. И я дал отцу своё согласие на перевод тоже только на этом условии. Я всегда хотел танцевать и обязательно буду, — чужая надежда ощущается густым и сладким-сладким мёдом.       — Хочу однажды увидеть, как ты танцуешь, — слова срываются вперёд мыслей, но Феликс ни капли не смущается:       — Давай не сегодня, иначе в библиотеку нас больше не пустят, — и хихикает.

***

      — Четвёрка! — счастливый донельзя Феликс падает на скамейку рядом с Джисоном и аж подпрыгивает от переполняющей его радости. — Я написал контрольную на четыре! — и смотрит своими сияющими глазами на Хёнджина, сидящего напротив.       Половина столовой оборачивается на его восклицания, но Хёнджину почти наплевать на чужое внимание — его беспокоит только коварная ухмылка Джисона, поедающего свой сэндвич и хитро играющего бровями. Благо, что Феликс сидит рядом с ним и этого не видит.       — Мои поздравления, — противостоять обаянию Феликса невозможно, и Хёнджин тоже улыбается. — На каких вопросах ты посыпался?       — Даже не интересовался, — Феликс смеётся. — Наверняка перепутал 14-ю и 22-ую войны за реку Ауро или допустил десять ошибок в имени короля Тередора. В любом случае, спасибо большое за помощь, — его горячая благодарность обжигает Хёнджину внутренности.       — Так вы в самом деле к контрольной по истории готовились? — со смешком уточняет Джисон, уничтожив обед.       — Да, как я тебе и говорил десять раз, — Хёнджин усмехается, но для профилактики прожигает друга самым многозначительным взглядом. Только бы ничего не ляпнул!       — Предлагаю это отпраздновать, — широкая улыбка Феликса становится ещё шире. — Говорят, сегодня вечеринка в Восточном крыле. Пойдёте? — он с надеждой поглядывает то на Джисона, то на Хёнджина, и последний снова чувствует сладость мёда на языке — Феликс очень надеется на положительный ответ.       По правде говоря, Хван хотел бы отказаться. Об этой вечеринке он наслышан — ежегодная попойка, которую устраивает выпускной курс спецов в заброшенном Восточном крыле. Один раз его туда даже занесло: от льющихся потоков пива и пьяных мыслей студентов чуть не стошнило.       А с другой стороны — прямо напротив него искрящиеся карие глаза, хозяин которых усердно потрудился и заслужил отдых. Даже если сам Хёнджин такой отдых не приветствует.       Болтливость Джисона неожиданно играет ему на руку: друг произносит то, что самому Хёнджину сказать неловко.       — Это же лютое попоище, — говорит Хан без обиняков. — Туда идут либо те, кто вырвался из-под родительского крыла и хочет гульнуть, либо те, кому хочется сбежать от проблем и забыться. Ты в какой группе? Я лично в первой, — он усмехается.       — Ни в какой, — Феликс продолжает улыбаться. — Я не собираюсь напиваться. Просто выкинуть из головы лишние мысли и, может быть, немного потанцевать, — он переводит взгляд на Хёнджина и выжидающе прикусывает нижнюю губу.       Неужели он в самом деле намекает на тот разговор в библиотеке?       От позорно повисшей паузы спасает телефон: Феликс смотрит на пришедшее сообщение и усмехается.       — Симпатичный, — заинтересованно произносит Джисон, заглядывая ему через плечо. — Твой друг?       — Кузен, — хмыкает Феликс. — Прислал селфи с Дори, — он показывает фотографию Хёнджину: на ней молодой человек лежит на подушке, а я рядом — кот, уткнувшийся в его щёку мордочкой.       Джисон прав: Минхо действительно симпатичный. Чёрные, как смоль, волосы, какой-то идеально прямой нос и хитрый, в чём-то даже кошачий прищур тёмных глаз. Хёнджин ощущает неприятный укол: Феликс говорил, что они друзья, но…       — Ну так что? — Феликс выжидающе смотрит, блокируя телефон. — Пойдёшь? — медовое ощущение надежды смешивается с промозглым страхом — его совсем немного, но боязнь отказа зреет в нём с каждой секундой. Хёнджин это чувствует и понимает, что проиграл изначально: он не может отказать этому взгляду. Он в целом не может отказать Феликсу.       — Попробовать можно, — наконец, произносит он, поджав губы. — Но мне может стать плохо. Эмпаты плохо переносят толпу, а уж пьяную толпу…       — В таком случае сразу уйдём, — с готовностью обещает Феликс и облегчённо выдыхает.       А Хёнджин совсем перестаёт дышать оттого, что Феликс говорит о них вместе: «уйдём».

***

      Его раздирают противоречивые чувства, когда он собирается на вечеринку выпускников. Оказаться посреди пьяной толпы для него сродни пытке: повсюду будут не просто чужие эмоции, а чужие совершенно неконтролируемые эмоции — огромная разница. Тот единственный раз, когда он попал в Восточное крыло на это сборище, до сих пор иногда снится ему в кошмарах. Он чувствует как наяву агрессию напившихся специалистов, норовящих поиграть мышцами и с кем-то сцепиться; чувствует липкую, клейкую заинтересованность фей, надеющихся урвать чьё-то внимание; чувствует пьяный угар каждого пришедшего, их нездоровый алкогольный восторг от происходящего. Чувствует сознания, оставленные полностью без тормозов.              Хёнджина мутит до головокружения от одних лишь воспоминаний, и он бы всё отдал, чтобы даже рядом с Восточным крылом не стоять. Если бы не Феликс, ему бы и в голову не пришло туда идти — он надеется, что чужое мятное спокойствие, как и всегда, поможет ему найти отсутствие хаоса в самом его эпицентре. А ещё больше он надеется, что они уйдут оттуда как можно скорее и проведут время вдвоём.       Джисон настаивает, что на «столь очевидное свидание» нужно принарядиться, но в этом вопросе Хёнджин остаётся непреклонен: он забирает волосы в небрежный хвост, надевает свои повседневные джинсы и свободный лонгслив. Высока вероятность, что кто-то особенно грациозный обольёт его пивом уже на входе, поэтому чем проще одежда — тем лучше.       Возможно, именно из-за этого у него и захватывает дух, когда он впервые за вечер видит Феликса. На контрасте.       Они договорились встретиться на выходе из общежития фей, и даже мятное спокойствие теряет свою силу: Хёнджин полностью погружается в созерцание. Любоваться таким Феликсом хочется бесконечно.       На нём нет специалистской формы. Светлые рваные джинсы, белая свободная рубашка, а поверх — чёрная короткая куртка. Светлые волосы впервые на его памяти уложены, а не топорщатся одуванчиком в разные стороны. Под правым глазом, повторяя его контур, несколько страз — четыре или пять. Хёнджин сбивается со счёта почти сразу же, потому что они его слепят — и эти блестящие стразы, и весь Феликс.       Феликс безумно привлекателен.       Фразы роятся в голове — хочется схватить и высыпать на блондина сразу все. Ты так красив. Ты потрясающе выглядишь. Ты такой привлекательный. Ты…       — Это слишком, да? — неловко улыбается Феликс, переминаясь с ноги на ногу.       — Нет, — Хёнджин всё-таки собирает себя в кучу и улыбается в ответ. — В самый раз. Наверное, я слишком привык видеть тебя в форме.       — Она такая скучная, — признаётся юноша, усмехнувшись. — Давно ждал случая стянуть её и закинуть в шкаф. Тяжелее всего в Алфее даже не тренировки, а постоянная необходимость носить этот кошмар. Я немного… скучаю по сценическим костюмам, — Хёнджин чувствует, что Феликсу неловко, и хочет разбавить ситуацию ещё одним комплиментом, но тут в диалог врывается Джисон, про которого он совсем забыл:       — Потрясно выглядишь, Феликс, — говорит он, подмигивая. — А вот Хёнджин, судя по внешнему виду, пошёл мусор вынести перед сном.       Джисон даже не представляет, как ему повезло, что феи разума бесполезны в бою.       — Не слушай его, — ласково улыбается Феликс. — Мне нравится твой хвостик, — он скользит взглядом по нескольким выбившимся прядкам, и Хёнджину кажется, что его рука немного дёргается — но в итоге не двигается. — Пойдёмте уже. Судя по всему, вечеринка в самом разгаре.       Джисон отлепляется от них почти мгновенно: он небрежно бросает какую-то отмазку о знакомых, с которыми хочет пообщаться, но Хёнджин чувствует щекочущую хитрость, которой переполнен друг. Он наверняка сбежал, стремясь оставить Хёнджина и Феликса наедине — насколько это возможно в толпе пьяных студентов.       Толпа — огромна, и у Хёнджина складывается ощущение, что в Восточном крыле собрались вообще все. Каждый квадратный метр заполнен людьми, воздуха нет, музыка бьёт по ушам, а голоса сливаются в единый неразборчивый гул. Кто-то смеётся, услышав шутку; кто-то вопит от восторга, победив в игре; кто-то пытается перекричать музыку, чтобы сказать другу что-то на ухо. Шум, сплошной шум.       И эмоции. Со всех сторон Хёнджина окружают чужие чувства: они сменяются каждую секунду, его бросает то в неадекватную радость, то в тягучую расслабленность, то в ледяное равнодушие… Голова начинает кружиться почти сразу. Эмоции окружающих врезаются в сознание и путают мысли, спёртым воздухом невозможно надышаться, постоянно кто-то задевает его то плечом, то локтем — хочется сбежать, скрыться. Это невозможно вынести.       — Хэй, — окликает его Феликс. Он не повышает голос, но его бас всё равно прорывается сквозь шумы. Словно Хёнджин, как радио, настроен только на его волну. — Совсем плохо? — блондин обеспокоенно смотрит на него, пока что-то тёплое и мягкое аккуратно прикасается к пальцам левой руки.       Хёнджин заставляет себя поднять взгляд, сталкивается с карими омутами и в то же мгновение проваливается в мятное спокойствие. Внутри Феликса — тишина, как и всегда. Он не обращает внимания на хаос вокруг, он весь — отсутствие хаоса. Хёнджин магией впивается в это ощущение, рукой цепляется за кисть Феликса и боится отвести взгляд — ему страшно снова утонуть в этом кошмаре.       — Твоё присутствие немного помогает, — честно говорит он. — Но я бы предпочёл быть поодаль. Не в самом центре толпы, — Хёнджин прикусывает щёку, ощущая вину за то, что он такой: нелюдимый, закрытый и слишком проницательный из-за своей проклятой магии.       — Думаю, я знаю хорошее место, — Феликс мягко улыбается и тянет его за руку. Хёнджин послушно идёт за ним, продолжая цепляться за спокойствие.

***

      Они не уходят из Восточного крыла: Феликс лишь вытаскивает его из студенческого столпотворения и заводит в один из коридорчиков. Люди есть и здесь, но их гораздо меньше: в основном прогуливаются парочки или шатаются любители посреди тусовки поговорить о жизни. Хёнджин гадает, на кого больше похожи они.       — Забирайся, — Феликс, сложив ноги, усаживается на подоконник одного из огромных арочных окон. Хёнджин, едва заметно усмехаясь, садится в такую же позу напротив. Теперь их разделяет… полметра?       Место действительно хорошее: музыка звучит в отдалении и не бьёт по ушам, а людей вокруг не так много — их эмоции не бьют по голове молотом. Хёнджин по-прежнему улавливает чью-то пьяную эйфорию и чью-то тягучую расслабленность, но с этим гораздо легче справиться, особенно когда из старого окна веет ночной прохладой, а напротив сидит Феликс — воплощённая тишина.       — Тебе необязательно сидеть здесь со мной, — виновато говорит Хёнджин. — Ты хотел на вечеринку, а мы даже до центра зала не дошли. Ты можешь вернуться, я не обижусь, — он вымучивает из себя улыбку.       Это почти враньё. Он не обидится, конечно — как можно обидеться на Феликса? — но расстроится и возненавидит вечеринки ещё больше. Ему не нужен алкоголь, музыка и сомнительные игры. Ему просто хочется провести время с Феликсом.       А ещё ему стыдно: Феликс так уговаривал их с Джисоном, так рвался сюда, а теперь вынужден сидеть вдалеке от тусовки, потому что эмпат словил тошноту уже через полминуты. Феликс, однако, совершенно спокоен: Хёнджин не чувствует в нём ни досады, ни разочарования, ни злости. Даже наоборот: сквозь мятный покой прорывается что-то бурлящее, радостное.       — Ты упускаешь важную деталь, — Феликс улыбается. — Я не просто хотел на вечеринку, я хотел на вечеринку с тобой. Если тебе комфортнее здесь — останемся здесь.       В полумраке не очень хорошо видно: освещение в Восточном крыле скудное. Феи света местами подвесили переливающиеся сферы — они создают эффект софитов и гирлянд, но Хван и Ли сидят достаточно далеко — до них долетают лишь отблески. По лицу Феликса скользят то синие, то зелёные, то оранжевые отсветы, разглядеть детали трудно, но его глаза, кажется, искрятся — как тогда, когда он говорил о возвращении в Академию. И Хёнджин позволяет себе любоваться этим.       — Пытаешься пересчитать мои веснушки? — нарушает Феликс затянувшуюся тишину. Его губы растягиваются в лукавой усмешке, а в его эмоциях что-то пузырится, как в игристом вине.       — Что? — Хёнджин выныривает из собственных мыслей и не совсем понимает, о чём речь. Игристое вино туманит разум, и Хёнджину кажется, что он действительно немного пьянеет, хотя реального алкоголя не выпил ни капли.       — Ты очень долго и задумчиво на меня смотришь, — поясняет блондин. — Обычно после этого мне говорят, что мои веснушки похожи на звёзды и что их хочется пересчитать. Самый замыленный подкат на моей памяти, — он фыркает.       Хван не ошибся: он правда пьянеет от этой игривости напротив.       — Твои веснушки действительно похожи на звёзды, — он улыбается. — Но я знаю, что звёзды невозможно сосчитать.       — А ты бы хотел попытаться?       Внутри что-то замирает — возможно, сердце. Имел ли Феликс в виду свои веснушки в этом вопросе? Имел ли в виду что-то другое? Есть ли у вопроса какая-то подоплёка? Голос Джисона в голове противно вопит: «Ты не понимаешь намёков!». Хёнджин чувствует, что он действительно что-то упускает, не понимает; что он потерял из виду какую-то важную деталь — её не хватает, её хочется найти, добраться до сути.       Однако игристого вина в воздухе всё больше — Феликс наполняется им с каждым мгновением, а Хёнджин — следом за ним: вся его магия сейчас сконцентрирована на парне напротив. От этого вина он совсем теряет голову и ныряет в омут одним махом, за один шаг. Кажется, что всеобщее опьянение окутывает и его, что он тоже тонет в этой тягучей расслабленности. Может, стоит просто отпустить себя?       — Ты такой беззастенчивый флиртун, Ли Феликс, — смешок вырывается у него прежде, чем он успевает обдумать свои слова. Однако ему уже даже не страшно: он уже усвоил, что спокойствие Феликса трудно нарушить, и он скорее смутит всех окружающих, чем смутится сам.       — Но ведь это нормально: флиртовать с тем, кто нравится? — уточняет Феликс, а его глаза искрятся ещё ярче, освещая полумрак вокруг.       — Так я…       — Нравишься мне? Да.       Хёнджина оглушает: пропадает музыка, пропадают чужие перешёптывания вокруг. Он слышит только галоп, который отбивает его пульс, пока Феликс сидит напротив и смотрит так — мягко, заигрывающе, открыто. И абсолютно искренне. Парень, о котором он стеснялся думать как о парне, только что признался в симпатии — Хёнджин не был к этому готов настолько, что растерялся. Или ударившее в голову игристое вино окончательно помутило ему сознание.       Наверное, он молчит неприлично долго.       — Только не делай вид, что не догадывался! — восклицает Феликс, взмахнув руками. — Почему ты смотришь на меня так, словно это для тебя открытие? — игристое вино перебивается чем-то ещё: чем-то нервным, но Хёнджин не может сконцентрироваться на этом ощущении: всё его внимание поглощают слова.       — Потому что для меня это правда открытие, — Хёнджин неловко облизывает губы и глупо улыбается. — Как я должен был это узнать?       — Ты же фея разума, — напоминает Феликс. Его эмоции смешиваются, бурлят, перетекают одна в другую так стремительно, что Хёнджин не успевает за ними следить. Голова немного кружится; от своих эмоций или эмоций Феликса — он не понимает.       — Да, но я эмпат, а не машина для чтения мыслей, — возражает Хёнджин. — Я чувствовал, что тебе спокойно и комфортно рядом со мной, но ты со всеми такой, разве нет? Как я мог догадаться, что…       — Боже, какой стыд! — Феликс вдруг густо краснеет — даже в темноте Хёнджин видит, как меняется цвет его щёк — и прячет лицо в ладонях. — Я ведь был уверен, что ты сразу обо всём догадался. Только поэтому и флиртовал с тобой так открыто! Думал: какой смысл делать вид, что это не так, если ты всё равно знаешь правду? Я очень злюсь! — он резко поднимает лицо, прожигает Хёнджина недовольным взглядом и хмурится. — Безумно злюсь на тебя, Хван Хёнджин! — маленькая ладонь бьёт его по плечу. — Ты поставил меня в неловкое положение! Для эмпата ты просто возмутительно не понимаешь намёки!       Хёнджин усилием воли давит в себе нервный смешок.       — Джисон тоже так говорит.       — И он абсолютно прав!       Возмущению Феликса нет предела. Осознав, что его симпатия взаимна, Хёнджин окончательно отпустил себя и расслабился, но Феликс… Хван чувствует, что блондин захлёбывается в собственных эмоциях: жгучий стыд, сырая паника, обжигающая злость — от мятного спокойствия не осталось ни следа.       Балабол Джисон снова был прав: давно надо было предложить Феликсу встречаться.       — Феликс, — Хёнджин ловит его ладони, которые снова было взметнулись, чтобы ударить его.       — Что?! — карие глаза продолжают полыхать праведным гневом.       — Я действительно очень плох в намёках, — признаёт Хёнджин. — Поэтому позволь сказать тебе прямо: ты тоже мне нравишься. С первой встречи, даже с первого ощущения. Я нервничал и боялся что-то тебе предлагать, потому что мы очень мало знакомы, но… Если тебя не смущает время, то да — я бы хотел попытаться сосчитать звёзды на твоих щеках.       Голос дрожит от волнения, а сердце останавливается снова — теперь в ожидании ответа. Феликс замирает и смотрит на него, широко распахнув глаза, а его горячие ладони в руках Хвана мелко подрагивают. Внутренний хаос его чувств, разбушевавшийся пару фраз назад, так же стремительно идёт на спад, и Хёнджин чувствует уже знакомую ему медовую надежду и… снова игристое вино?       Феликс притворно хмурится и требует:       — Целуй меня. Прямо сейчас, — а когда Хёнджин удивлённо приподнимает брови, поясняет: — Это компенсация за моральный ущерб!       Он всё ещё держит Феликса за руки — чужие горячие пальцы вцепляются в его ладони стальной хваткой, когда Хёнджин находит губы Феликса своими. Кажется, он мечтал сделать это с того самого дня, когда они впервые столкнулись лицом к лицу в столовой, когда Джисон выставил его маньяком и когда он впервые рухнул в омут карих глаз — с того дня он хотел узнать, каковы же губы Феликса на вкус.       Феликс — отзывчивый и мягкий. Он откликается на каждое движение мелкой дрожью, всё крепче держит его руки, доверчиво приоткрывает губы и тянется ближе. Никакой злости, стыда или раздражения; только мятное спокойствие и немного игристого вина — в тот момент, когда на нижней губе отпечатывается чужой укус.       — Жаль, что я не эмпат, — с улыбкой бормочет Феликс, немного отстранившись. — Хотел бы знать, что ты чувствуешь сейчас.       — Чувствую, что хочу поцеловать тебя ещё раз, — сквозь усмешку произносит Хёнджин.       — Хватит с тебя на сегодня.       Неужели Феликс в самом деле продолжит притворно ворчать?       — Как себя чувствуешь? — вдруг спрашивает он. — Можем на пару минут вернуться в зал? Выдержишь?       — Пару минут выдержу, но… — Хёнджин запинается, сбитый с толку. — Зачем нам туда?       — Моя любимая песня, — Феликс широко улыбается и кивает куда-то в ту сторону, где надрываются колонки. — Ты же хотел посмотреть, как я танцую?