Отсутствие хаоса

      Поначалу Хёнджин ощущает и лишь потом только слышит. Тихий робкий стук тонет в грохочущих раскатах грома, а вот промозглость пробирает до костей — настолько резко и сильно, что он машинально подскакивает, чтобы захлопнуть открывшееся от ветра окно. И с удивлением обнаруживает, что окно закрыто.       Тут-то он и понимает, что дело в другом. А ещё через секунду краем уха всё же улавливает осторожный стук.       Хёнджин распахивает дверь, и чужой холодный страх охватывает его с головы до ног. Страх такой силы, что спина покрывается мурашками. Хочется зарыться в одеяло и согреться.       — Феликс? — он с удивлением смотрит на юношу, который ёжится на пороге, не решаясь поднять глаза. — Что случилось?              — Извини, что врываюсь, — бормочет он, нервно почёсывая ладони. — Но могу я… посидеть немного у вас? Пожалуйста, — Феликс всё же поднимает взгляд, и Хёнджин чувствует, что вот-вот натурально захлебнётся в чужом страхе. — Мой сосед на выходные уехал домой, а я…       Его слова разбиваются небесным грохотом — Феликс вздрагивает и начинает трястись, судорожно кося глазами куда-то в сторону окна.       — Грозы боишься? — понимает Хёнджин. Блондин в ответ нервно сглатывает и кивает.       — До истерики, — тихо добавляет он.       Хёнджин отходит в сторону, пропуская Феликса внутрь, и закрывает дверь, пока из-за спины доносятся едва уловимые слова благодарности. Промозглый страх — самую малость — спадает и на пару мгновений перебивается щекочущим интересом.       Феликс впервые в их с Джисоном комнате. Осматривается. Изучает. А Хёнджин стремительно оценивает степень бедствия.       Угол Джисона, как всегда, являет собой воплощение хаотичности и беспорядка: на столе в кучу скиданы тетради, ручки, учебники, здесь же открытая упаковка с чипсами и две кружки — по кругам от чая можно посчитать, сколько дней сосед обещает их вымыть; на кровати — ком из одеяла, пижамы и подушки, рядом на полу валяется расстёгнутый рюкзак, а на тумбочке — нагромождение жизненно важных мелочей: зарядки, наушников, кошелька и тому подобных вещиц.       Угол Хёнджина, впрочем, выглядит немногим лучше: кровать, конечно, заправлена, на тумбочке только маленький светильник и очки, но вот стол… Стол усеян множеством ручек и карандашей — днём Хёнджин рисовал и не успел всё убрать — а рядом лежит распахнутый учебник по ботанике: зубрёжка всегда идёт легче в плохую погоду, а профессор Харви как раз велел обновить знания по летним травам.       Феликс безошибочно угадывает, где чьё пространство.       — Я тебя отвлёк, да? — догадывается он, мельком взглянув на открытый учебник. — Извини, я просто панически боюсь оставаться один в грозу, — лепечет юноша, — а Люк так некстати уехал…       — Феликс, не извиняйся за свои страхи, я тебя прошу, — говорит Хёнджин. — Ты не…       — Ты меня не заметишь, я тебе обещаю, — блондин будто его не слышит и продолжает бормотать. — Я просто сяду где-нибудь в углу. Мне будет легче просто от твоего присутствия рядом. Ты можешь продолжать делать домашку или что ты там делал, когда я… — он не договаривает: комната озаряется вспышкой, а от грома противно дребезжат оконные стёкла.       Феликс, что-то пискнув, в ту же секунду врезается в Хёнджина, обхватывает его руками и крупно дрожит.       — Ненавижу это, — скулит он дрожащим голосом. — Ненавижу грозу.       От промозглого страха юноши у Хёнджина ноют кости. Он поспешно прижимает Феликса к себе ещё ближе и успокаивающе поглаживает по спине, утыкаясь носом в светлую макушку.       — В Алфее тебе нечего бояться, — мягко говорит он. — Защитный Барьер не позволит молнии ударить сюда.       — Я знаю, — раздаётся приглушённо где-то в районе ключиц. — Головой я это понимаю. Но всё равно боюсь.       Боится безумно — Хёнджин чувствует. Хочется сделать что-нибудь — что угодно — чтобы прогнать этот сырой страх и оградить от разбушевавшейся стихии. Кажется, просто объятий тут катастрофически недостаточно: Феликс буквально трясётся в его руках.       — Я могу приглушить твой страх, если хочешь, — предлагает Хёнджин и прикусывает губу: идея, строго говоря, сомнительная. Но он хочет, чтобы решение принял Феликс — хорошенько всё взвесив, разумеется.       — Эмпаты так могут? — блондин немного отстраняется и смотрит ему в глаза, но из объятий не выпутывается. — Это как со спиной?       — Почти, — Хёнджин кивает. — Но есть одно маленькое «но». Страх никуда не денется, он просто на время сдаст позиции. И потом проявится в тройном размере.       — Почему так? — Феликс озадаченно хмурится. — Когда ты утянул боль со спины, она вернулась, но было не хуже обычного.       — Физическую боль я могу перетянуть на себя, — поясняет Хёнджин. — У неё есть конкретный источник, место скопления в теле. Но эмоции — эфемерны. Я не могу их перенять, могу только подавить. А подавленные эмоции очень коварны. Так что решение за тобой, — он мягко улыбается, пытаясь извиниться за свою бесполезность, и, пока Феликс раздумывает, аккуратно заправляет за ухо топорщащуюся прядку белокурых волос.       — Думаю, мне хватает и того страха, который есть сейчас, — наконец, говорит блондин. — Не хочу испытать его в тройном размере. Но, мне кажется, это тоже помогает, — он вдруг улыбается, а Хёнджину бьёт в голову такое знакомое игристое вино. Которое он точно не ожидал ощутить в этой ситуации.       — Что именно? — уточняет он, не совсем понимая, что Феликс имеет в виду. Где-то в голове снова противно хихикает Джисон — «Ты безнадёжно глух к намёкам, Хван Хёнджин!» — и с ним трудно спорить.       — Прикосновения к волосам, — поясняет Феликс и мотает головой, рассыпая пряди заново. — Думаю, я смогу не умереть от разрыва сердца, если до конца грозы ты будешь гладить меня по голове.       — Ты всё ещё беззастенчивый флиртун, Ли Феликс, — усмехается Хёнджин. Юноша открывает рот, чтобы выдать ещё что-нибудь, но грохочет очередной раскат — и Феликс, мгновенно расплескав всю свою игристость, снова тычется лицом в Хёнджина, словно пытается спрятаться.       — Флиртун, — соглашается он, и в его голосе, таком лукавом пару секунд назад, снова прорезается нервная дрожь. — Но я правда очень боюсь. И мне правда будет легче, если ты будешь гладить меня по голове.       — Буду, конечно, — без всякого сопротивления соглашается Хёнджин. — Конечно, — и ласково ведёт рукой по светлым волосам.       Потом он обязательно пошутит: припомнит Феликсу, как он намеревался незаметно посидеть где-нибудь в углу. Но сейчас Феликс испуган, и это всё, что имеет значение.       Гроза в этот раз долгая — она длится ещё около двух часов, но Хёнджин их даже не замечает: всё это время парень не выпускает его из объятий, и они просто лежат и переговариваются, пока Хван перебирает светлые пряди, а Феликс почти мурлычет от удовольствия, но всё ещё вздрагивает от каждого раската.       — Минхо понравился Джисон, — между делом бормочет Феликс. — Где он, кстати?       — Торчит где-нибудь под навесом и наслаждается, — хмыкает Хёнджин в ответ. — Он ведь фея воды. Обожает запах дождя и всегда пытается удышаться им на недели вперёд. Откуда Минхо знает Джисона?       — Я кидал ему наше селфи с вечеринки. Минхо так переживал, что я буду в Алфее один — пришлось скинуть ему фото, чтобы доказать, что я не социофоб. Познакомим их? — произносит Феликс с хитрой улыбкой и слегка задирает голову, чтобы посмотреть Хёнджину в глаза. От зрительного контакта Хван наполняется его эмоциями до предела: любимый покой переливается мятным леденцом.       — Хочешь дать мне повод подтрунивать над Джисоном? — губы сами собой растягиваются в ухмылке. — Как я могу упустить такую возможность?       — Тогда надо придумать, как это сделать, — резюмирует Феликс и укладывает голову обратно на Хёнджина — как на самую удобную в мире подушку.

***

Феликс, 11:37:

свободен вечером?

хочу тебе кое-что показать

      Хёнджин, 11:39:       свободен       что именно?

Феликс, 11:40:

нашёл ещё одно место, где отсутствует хаос

      Ровно в 19:00 Хёнджин стоит у центрального входа в заброшенное Восточное крыло и в сотый раз прокручивает в голове вопрос: ну почему именно здесь? Почему Феликс попросил прийти именно сюда?       Хван бы и рад избавиться от неприятных ассоциаций, но нетрезвый угар студентов ощущается даже сквозь память — он то и дело нервно дёргает головой и с трудом перебарывает желание натянуть наушники: от собственной памяти музыка, к сожалению, спасти не способна.       Феликс вырывает его из мрачных мыслей прежде, чем он вязнет в них окончательно.       — Привет, — он мимолётно клюёт Хёнджина в щёку мягкими губами и, схватив за рукав, тянет в сторону входа. Его бурлящее воодушевление переливается через край, и Хёнджин не может сдержать улыбку: что же такое Феликс отыскал? Блондин меж тем щебечет о своём дне — получил три фотографии котов от Минхо, похвалу от Сильвы, удар по предплечью от партнёра по спаррингу — и тащит Хёнджина за собой, уверенно петляя в мрачных коридорах и освещая его своей энергией подобно солнцу.       Коридоры Восточного крыла действительно немного жутковаты: заброшенное и почти забытое, оно не содержится должным образом — никто в нём не наводит порядок, не латает щели в стенах и не заменяет разбитые стёкла. Пока Феликс ведёт Хёнджина в своё загадочное место, Восточное крыло немного спасают закатные лучи: мягкий оранжевый свет, пробивающийся сквозь пыльные окна, создаёт в каменных стенах если не уют, то хотя бы его имитацию.       А ещё Восточное крыло от полной разрухи спасают, как ни странно, такие ненавистные Хёнджину вечеринки: феям и специалистам не хочется веселиться в жуткой замусоренной заброшке. Хван знает, что перед вечеринками и после них группа добровольцев прочёсывает каждый угол, чтобы смахнуть излишки пыли и выкинуть мусор.       И ещё он знает, что корпусом нередко пользуются две противоположные категории студентов: хронические одиночки и неразлучные парочки. Первые любят убегать под сень заброшенного здания, чтобы побыть подальше от всех, в гордом и свободном одиночестве. Вторые прибегают в Восточное крыло, чтобы спрятаться от чужих глаз: в Алфее всё ещё не так много мест, где можно побыть вдвоём.       Корпус, закрытый для учебных занятий, продолжает свою тихую, покрытую пылью, но всё же жизнь. А Хёнджин, послушно следуя за Феликсом и думая обо всём этом, не может не спросить себя: зачем они здесь?       — Стой! — вдруг восклицает Феликс и тормозит так резко, что Хёнджин в него врезается.       — Что случилось?       Феликс разворачивается к нему лицом, и его глаза искрятся каким-то счастливым восторгом. Да и не только глаза — он весь искрит и пузырится, его восторг щекочет Хёнджину каждую клетку тела.       — Узнаёшь? — спрашивает Феликс, чуть не подпрыгивая на месте. — То самое окно.       Хёнджин оглядывается и действительно узнаёт, хотя при вечернем свете место выглядит совсем иначе, чем оно смотрелось в полумраке, освещаемое лишь чужой магией. Робкая догадка колет сознание.       — Ты сюда хотел меня привести? — уточняет он на всякий случай, мысленно затыкая фантомные крики Джисона о намёках.       Феликс писал ему об отсутствии хаоса, но это место ассоциировать с подобным сложно: призраки вечеринки роятся в голове.       — Нет, — признаётся Феликс, а его губы растягиваются в хитрой кошачьей улыбке. — Но не могу пройти мимо. Должен тебе признаться: я ужасно люблю символизм мест и вещей. Поэтому мне жизненно необходимо снова поцеловать тебя здесь, — подскочив на носочки, он легко чмокает Хёнджина в губы и, пока тот не успел опомниться, снова хватает за рукав и тянет дальше.       Эмоции Феликса зашкаливают: это немного непривычно, но Хёнджину нравится. Блондин, воодушевлённый, несётся по коридорам как на крыльях, и Хван едва поспевает за ним со своими длинными ногами, попутно снося все блоки в собственном разуме — бурлящей мятой Феликса хочется наслаждаться бесконечно.       Хёнджин немного отрезвляется, когда меняется освещение: они оказываются в комнате, куда солнечные лучи не проникают. Полумрак древнего помещения пугает, но Феликс всё ещё радостный и уверенный — значит, им ничего не грозит, и Хёнджин позволяет себе осмотреться.       Вокруг — сплошные шкафы, стеллажи и полки, забитые древними книгами, свитками и разного рода древностями: от нелепого шлема до покрытой пылью чаши. Но больше всего здесь оружия: по стенам развешаны мечи и щиты, на пол свалены арбалеты, а на полках громоздятся боевые штуки, названия которых Хёнджин даже не представляет.       Оружие, впрочем, ему не очень интересно, а вот книги…       — Ты упоминал, что любишь копаться в истории, — улыбается Феликс. — Подумал, что тебя может заинтересовать.       Специалист даже не представляет, как он прав.       — Как ты нашёл эту комнату? — спросил Хёнджин, бегло скользя взглядом по корешкам книг. — Это что, оружейная?       — Вроде того, — Феликс кивает. — Сильва отправил меня сюда днём, прямо посреди занятия, чтобы я притащил арбалет для образца. Она давным-давно заброшена, но я понял, что профессора её используют как склад для всякого ненужного хлама. Что-то вроде таинственной кладовки, — он хихикает. — Но мы всё ещё не пришли.       — Что? — Хёнджин поднимает взгляд на Феликса и от зрительного контакта снова ныряет в его эмоции с головой: в юноше, помимо восторга, ощущается зудящее нетерпение.       — Я вёл тебя в другое место, — поясняет блондин с улыбкой. — Но подумал, что здесь тебе тоже понравится. Мы можем как-нибудь прийти сюда, если захочешь. Посмотришь, что писали в свитках тысячелетней давности. А пока — нам лучше поспешить. Сюда, — и кивает в сторону очень маленького арочного прохода в стене.       Хёнджин снова движется за Феликсом, хотя теперь это сложнее: невысокий специалист легко юркает в проход, а вот Хвану приходится немного пригнуть голову и идти чуть ли не боком: коридорчик такой низкий и узкий, будто и не на людей рассчитан вовсе. Ситуацию осложняет лестница: коридор ведёт куда-то ввысь, а ступени громоздкие и неудобные, подниматься по ним нелегко. Дыхание тяжелеет уже через пару минут, а вот Феликс, привыкший к физическим нагрузкам, бежит с прежней скоростью — Хёнджин прилагает неимоверные усилия, чтобы поспеть за ним.       — Надеюсь, тебе хватит сил вытащить меня, если я застряну, — фыркает он в какой-то момент.       — Я позову какую-нибудь фею земли, чтобы она протащила тебя через стены, — смеётся в ответ Феликс. — Мы почти на месте! — нетерпение и восторг вибрируют в нём всё сильнее, и Хёнджин уже сам начинает потихоньку загораться этими чувствами: куда же его ведут???       Звук открывающейся двери намекает, что они пришли, и через секунду Феликс радостно выскакивает, а Хёнджин — вываливается из прохода. Он с облегчением расправляет плечи, вдыхает полной грудью, осматривается — и восторженно замирает.       Они на крыше Восточного крыла.       От увиденного захватывает дух: далеко-далеко за горизонт простираются окружающие Алфею леса, подъездная дорога кажется небольшой тропинкой, а по территории медленно ползают студенты — будто небольшая колония муравьёв. Закатное ярко-оранжевое солнце величественно опускается за горизонт и слепит — но совсем немного. Куда больше оно греет и оставляет яркие блики в глазах.       Крыша выглядит как настоящая смотровая площадка: высокие каменные борты — аж на уровне груди, любая возможность свалиться — исключена. Почему в Алфее всё будто нарочно устроили так, чтобы стереть это место из студенческой жизни? Площадка находится в заброшенном крыле, а проход до неё такой трудный, что не каждый осилит.       У Хёнджина в голове миллиард вопросов. Он оборачивается, чтобы задать их единственному спутнику, но замечает занятное копошение: пока он глазел по сторонам, Феликс стянул со спины рюкзак и вытащил из него что-то, похожее на шарф. Плед. И теперь пытается ровно постелить его прямо на потрёпанную временем крышу.       — Ложись, — с улыбкой приглашает Феликс. Он опускается на ткань и укладывается сам, приглашая Хёнджина прилечь рядом. — Иначе не сработает.       Улыбка Феликса — широка до невозможности, а его восторг, кажется, достигает своей вершины. Он с горящими глазами следит, как Хёнджин подходит и ложится рядом. А потом закрывает глаза, делает глубокий вдох и, понизив голос, произносит:       — А теперь глубоко вдохни и смотри. Наполняйся.       Хёнджин следует его примеру: жмурится, вдыхает поглубже — и на выдохе распахивает глаза, устремляя взгляд ввысь. В бесконечное закатное небо.       Дух захватывает второй раз за пару минут. Хочется схватить кисть и рисовать, рисовать, рисовать.       Мир вокруг кто-то ставит на паузу. Где-то на фоне шумят голоса студентов, но они далеко внизу, а здесь — лишь лёгкий шёпот вечернего ветра и широкий небесный простор. Глаза не в силах охватить больше ничего, перед ними — только небо. Медленно плывущие облака не позволяют полностью окунуться в иллюзию остановки, но Хёнджин следит за ними завороженно: в закатных лучах они тёплого розовато-оранжевого оттенка, то уходящего в серые тона, то вытекающего в нежно-голубой и сиреневый.       Отсутствие хаоса. Он чувствует его каждой клеткой тела, будто переместился в другой мир. В этом мире нет домашней работы, нет чужих лишних эмоций, нет постоянной суеты и нет нужды натягивать наушники. Есть только тишина, пауза и мятное спокойствие рядом.       Хёнджин чувствует, что Феликс тоже поймал это ощущение: все его внутренние бурления угомонились. Он снова ощущается как воплощённая тишина — мятная, прохладная и умиротворяющая.       Счёт времени теряется. Они лежат так, пока небо меняет свои цвета: сначала оно перетекает в оранжевый, потом — в прохладный оттенок розового, ещё позже — в сиреневый, и всё ближе и ближе к ним подкрадывается звёздная синева.       — Как ты нашёл выход сюда? — тихо спрашивает Хёнджин, чтобы не разрушить повисшее умиротворение.       — Я же говорил: Сильва послал за арбалетом, — незатейливо отвечает Феликс. — Этот коридорчик смотрелся слишком загадочно. Я не удержался, — в глубоком голосе Хёнджин чувствует улыбку. — Как тебе? — блондин немного поворачивает голову, и его взгляд щекочет Хёнджину лицо.       — Отсутствие хаоса, — с лёгкой улыбкой отвечает он. — Лучше и не скажешь, — он тоже поворачивает голову, чтобы видеть Феликса. — Спасибо.       Хотелось бы оставаться вот так с Феликсом на крыше вечность — вдали от проблем, хаоса и гомона — но время всё же никто не отменял. Когда часы показывают опасную близость отбоя, Хёнджин помогает юноше свернуть плед и утрамбовать его обратно в рюкзак, а потом кидает последний взгляд на небо — оно уже усыпано первыми звёздами.       — Всё-таки это правда, — он улыбается, а потом опускает взгляд на чужие щёки. — Твои веснушки похожи на звёзды. Это неисправимо.       Игристое вино вспыхивает в эмоциях Феликса подобно спичке.       — Ты хотел попытаться их пересчитать, — игриво напоминает он.       — А как же «это самый замыленный подкат»? — усмехается Хёнджин.       — Ужасно замыленный, — кивком соглашается Феликс. — Но от тебя почему-то звучит безумно приятно, — чуть тише произносит он. Блондин приближается на пару шагов, смотрит своим искрящимся пленяющим взглядом — и обжигает Хёнджину шею прикосновением холодных ладоней, заставляя вздрогнуть.       — Ты замёрз, — замечает Хёнджин обеспокоенно. — Тебе нужно в тепло. Пойдём.       — Ну нет, — Феликс совершенно неискренне хмурится и мотает головой для убедительности. — Никуда я без поцелуя не пойду, — безапелляционно говорит он. — Поцелуй меня.       — Откуда в тебе сегодня столько тактильности? — Хёнджин снова улыбается, но беспокойство контролировать не может: накрывает ладони Феликса своими, чтобы согреть.       — Я вообще очень тактильный, — говорит Феликс. — Просто теперь у меня есть основания просить прикосновений, — и смотрит довольным котом. — Ну так что? Долго мне ещё ждать?       Беззастенчивый флиртун.       Губы Феликса, в отличие от его рук, тёплые, но обжигают не менее сильно. Они чем-то напоминают маршмэллоу в какао — такие же невесомые, мягкие и согревающие изнутри. Феликса хочется целовать долго, заботливо и нежно, хочется запомнить губы до последней трещинки — так и целует Хёнджин: изучает, позволяя себе невесомо скользнуть языком по чужой нижней губе.       Он чувствует раньше, чем осознаёт: между ними мелькает вспышка чего-то бесформенного, неудобного, сковывающего — Хёнджин тут же отстраняется. Он пытается поймать чужой взгляд, но Феликс нервно бегает глазами по его лицу, тяжело дыша и кусая зацелованные губы.       — Ты меня ошпарил, — говорит юноша наконец, решившись поднять взгляд. — Извинись.       Магия отчётливо улавливает удушающее смущение и неловкость. Хёнджин слишком хорошо видит внутренний скачок чужих эмоций: Феликс пытается изобразить непринуждённость, но… С ним это изначально бесполезно — и чувство вины накрывает лавиной.       — Извини, — мягко произносит он, притягивая Феликса к себе в объятия. Аккуратный вздёрнутый нос с готовностью тычется в подставленное плечо. — И не только за это.       — За что ещё? — непонимающе бормочет Феликс. Его грудь рядом вздымается неровно: блондин пытается восстановить дыхание, но его попытки проваливаются одна за другой. Хёнджин почти уверен, что чувствует даже чужой пульс: неровный, бешеный, скачкообразный.       — За то, что от меня невозможно утаить свои ощущения, — поясняет Хёнджин, поглаживая чужую спину. — Что я чувствую твоё смущение и… — Феликс вжимается в него крепче в немой просьбе не продолжать — Хёнджин послушно делает паузу. — Встречаться с эмпатом — полный отстой, не так ли? — печально усмехается он.       — Не так, — возражает Феликс. — С чего ты вообще это взял?       — Я же говорил: я чувствую слишком много всего, что людям хочется скрыть.       — Я не хочу от тебя ничего скрывать, — Феликс отстраняется, пристально смотрит в глаза и кладёт ладони Хёнджину на щёки, ласково поглаживая кожу кончиками пальцев. — Нет ничего плохого в том, что ты чувствуешь меня. Это бывает неловко, но… — он на мгновение задумывается, подбирая слова. — Разве это не означает, что ты понимаешь меня лучше, чем кто-либо? — Феликс всё ещё смущён, усыпанные звёздами щёки отдают розовым оттенком, но его светлая искренность затмевает всё остальное. — Ты не игнорируешь мои чувства, не пользуешься ими, — уголки губ осторожно приподнимаются. — И тот факт, что ты сразу остановился, как только почувствовал неладное… Теперь ты мне нравишься ещё больше, — на выдохе признаётся он.       Феликс тянется к нему и, преодолевая собственную неловкость, трётся кончиком носа о нос Хёнджина. Ощущение чужой холодной кожи напоминает кое-что важное:       — Тебе всё ещё нужно в тепло, — говорит Хёнджин.       — А тебе совершенно не нужно убегать от темы.       — Я не…       — Хёнджин, — с аккуратной настойчивостью перебивает Феликс. — Я не эмпат, но у меня есть эмпатия. Всё хорошо, слышишь меня? — он улыбается шире. Хёнджин чувствует, что улыбка искренняя, а неловкость понемногу сдаёт позиции. — Я смутился, потому что довольно давно ни с кем не встречался и… позабыл некоторые ощущения. А твоя магия меня точно не отталкивает. Просто знай это.       — Ну вот, — смущённо бормочет Хёнджин. — Теперь и ты нравишься мне ещё больше.

***

      Феликс привычным образом падает на скамейку рядом с Джисоном во время обеденного перерыва и переводит хитрый взгляд то на него, то на Хёнджина.       — Минхо хочет познакомиться с вами, — выпаливает он на одном дыхании, с трудом сдерживая рвущуюся наружу улыбку.       — Минхо? — Джисон косит в его сторону заинтересованным взглядом и на мгновение даже отрывается от своего супа. — Это твой симпатичный кузен-кошатник?       — Да, именно он, — Феликс фыркает и кивает. — Он хочет приехать на выходные в Блэкбридж. Вы не против сходить со мной?       — Я не против, но… Откуда у него желание знакомиться с нами? — уточняет Хёнджин, прищурив глаза. Джисона Феликс может обвести вокруг пальца, но уж точно не эмпата: в чужом настроении отчётливо переливается хитринка.       — Проверка на блохастость, — непринуждённо отвечает специалист, ловко игнорируя пристальный взгляд. — Ответственному старшему брату жизненно необходимо удостовериться, что я не попал в плохую компанию, — слова сопровождаются смешком. — А ты, Джисон? — он поворачивается к Хану, и Хёнджин видит уже знакомый ему лукавый блеск в глазах. Феликс совершенно искренен — и это не отменяет того факта, что он хитрит.       — Я за, — кивает Джисон, отправляя в рот одну ложку за другой. — Всё лучше, чем торчать в Алфее над домашкой для Даулинг.       Хёнджин сам не замечает, как губы складываются в усмешку. В случае Хана он тоже чувствует больше, чем положено стороннему наблюдателю: пока ещё невесомый, но всё же покалывающий интерес окутывает его. Мысль о том, что Джисон и Феликс оба изображают непринуждённость, хотя на самом деле имеют скрытые мотивы, не даёт сдержаться: Хёнджин фыркает.       Хан настороженно поднимает взгляд.       — Не смей так делать, — предупреждающе ворчит он, грозно направив ложку в его сторону. — Не лезь мне в голову.       — И не собирался, — Хёнджин невинно улыбается.       — Ну конечно, я ведь первый день тебя знаю, — иронизирует Джисон, прожигая соседа взглядом. — Прочь из моей головы, Хван Хёнджин.       Поиздеваться над Джисоном хочется до чесотки — в отместку за все его подтрунивания и балабольство — но Хёнджин усилием воли заставляет себя сдержаться: у него ещё будет шанс. Глупо растрачивать силы так рано.       Выходные приближаются стремительно, и в субботу днём Хёнджин вдруг осознаёт, что немного нервничает. Минхо — всего лишь друг Феликса, но Хван уже понял по рассказам парня: мнимый кузен в самом деле много значит для него. И его мнение — тоже. Феликс будет расстроен, если знакомство не сложится.       Расстраивать Феликса не хочется.       Местом встречи назначается какое-то небольшое кафе, уставленное цветами, но не обременённое наплывом посетителей. Пока специалист восторженным голосом представляет их всех друг другу, Хёнджин с большим интересом изучает — и знает наверняка, что их с Джисоном тоже изучают в ответ.       В жизни Минхо даже симпатичнее, чем на тех странных кото-селфи, которые он отправляет Феликсу. Волосы действительно черны как смоль, и ни одна прядка не смеет топорщиться — это особенно забавно на контрасте с его кузеном-одуванчиком. Глаза прищурены очень по-кошачьи — интерес в них смешивается с подозрительностью. Губы улыбаются, но совсем незаметно — уголки едва приподняты. Во всём его поведении чувствуется что-то снисходительное, оценивающее.       — Фея воды и фея разума, — задумчиво произносит он, лениво скользя взглядом с одного на другого. — Интересное сочетание, — Минхо усмехается. — Мне казалось, что рациональнее селить фей по стихиям. Вы спокойно уживаетесь? — с неподдельным интересом спрашивает он.       — Просто ужасно, — с готовностью жалуется Джисон. — Хёнджин постоянно копается в моей голове.       — А Джисон — топит нашу душевую, — парирует Хёнджин.       — Я не виноват, что моя магия выходит из себя, когда я на эмоциях.       — А я не виноват в том, что ты слишком громко думаешь.       — Первые две недели я был готов его утопить, — хихикает Джисон, обращаясь к Минхо. — Он меня ужасно злил. Я каждый день околачивался у директрисы и умолял меня переселить, но Даулинг была тверда как камень. И вот итог — стал его другом и сижу теперь тут, на собеседовании у кузена его парня, — мысль так его веселит, что он смеётся.       Джисон всё ещё невозможный балабол.       — А я до сих пор иногда думаю о том, как Джисону повезло, что феи разума не приспособлены для ближнего боя, — хмыкает Хёнджин. — Ты не присоединишься к нашей беседе, Феликс? — спрашивает он блондина, всё это время давящего в себе смех. — Мы выставим себя идиотами.       Хёнджин пытается обыграть всё как шутку, но на деле действительно опасается: их с Джисоном дружеские колючки — не совсем то, что можно показать каждому встречному. Особенно на собеседовании у кузена своего парня. Пусть даже кузен ненастоящий.       Боже, да он нервничает так, словно знакомится с родителями — не меньше. А Феликс совершает акт вопиющего предательства:       — Мне больше нравится смотреть за вами со стороны. Кажется, во время похожей сцены мы и познакомились, — он всё-таки заливисто смеётся.       Спокойствие и радость переливаются в нём леденцом — Феликс совершенно не переживает, и Хёнджин ему откровенно завидует. Откуда у специалиста такая уверенность, что всё пройдёт хорошо?       Труд поддерживать беседу Минхо берёт на себя: он задаёт вопросы об Алфее, о занятиях, о преподавателях; о том, как устроены корпуса и в каком они состоянии, насколько комфортно в них жить или учиться. Хёнджин улавливает небольшой оттенок обеспокоенности: Минхо волнуется за Феликса. Отсюда все эти вопросы — он пытается понять, в каких условиях теперь приходится существовать его другу, вынужденному на время бросить любимое дело.       Минхо правда заботится о Феликсе как любящий старший брат. Как только до Хёнджина это доходит, он вдруг проникается к этому странному коту теплом. Хвану ли не знать, что это такое — желать окружить Феликса заботой.       В какой-то момент, когда из еды остались только десерты, а встреча постепенно близится к завершению, Минхо заинтересованно спрашивает Хёнджина:       — Что ты считываешь сейчас внутри моих эмоций?       Такой вопрос в лоб ставит в тупик: обычно люди стараются закрыть от него чувства или просто сделать вид, что их не существует.       — Немного заинтересованности, — тем не менее отвечает Хёнджин, — немного волнения. Но больше всего — ледяного спокойствия.       На самом деле Хёнджин чувствует кое-что ещё, но это — именно тот случай, когда следует промолчать. Или дождаться, пока напившийся сока Джисон убежит в туалет, и обронить:       — А я ещё я чувствую, что тебе приглянулся Джисон.       Минхо приподнимает брови, а потом усмехается:       — Ты мог сказать это и при нём. Я достаточно прямолинеен и не привык прятать то, что думаю.       Хёнджин вспоминает своё знакомство с Феликсом — жгучий стыд, злость на балабола-Джисона и жуткую неловкость.       — Скажешь, когда сам посчитаешь нужным, — улыбается он.       Минхо удаляется в гостиницу с чувством удовлетворения — это внушает Хёнджину надежду, что собеседование он всё-таки прошёл. Они возвращаются на территорию Алфеи, где Джисон убегает в комнату вздремнуть, а Хёнджин и Феликс пользуются возможностью побыть вдвоём и бродят около паркового пруда.       Мятное и такое задорное весь день спокойствие сменяется на лёгкое покалывающее волнение.       — Как тебе Минхо? — осторожно спрашивает Феликс, нервно почёсывая ладони. — Я знаю, что он на первый взгляд может показаться грубым или высокомерным, но на самом деле он очень…       — Феликс, тебе не нужно защищать его передо мной, — Хёнджин со смешком треплет спутника по голове, взлохмачивая одуванчиковые волосы. — Он кажется странноватым, но… Думаю, я проникся к нему симпатией.       — Правда? — карие омуты вспыхивают сотнями звёзд. — Это хорошо. Я очень, очень рад, Хёнджин, — Феликс вцепляется в его руку своими горячими ладонями и не может сдержать широкую улыбку. — Я верил, что вы друг другу понравитесь, но должен был уточнить. Минхо очень мне близок. И ты тоже, — щёки немного розовеют, — очень мне близок. Я очень хотел, чтобы вы поладили.       — У нас есть как минимум одно связующее звено — ты, — улыбается Хёнджин. — Но ведь задумка была не только в этом, не так ли? — замечает он, прищуриваясь. — Если бы дело было только в собеседовании на роль парня, я бы пошёл один.       — Я просто познакомил двух людей, которые заочно признали друг друга симпатичными, — самодовольно и без тени стеснения говорит Феликс. — А дальше — посмотрим. Лучше скажи мне, Хван Хёнджин, — Феликс вдруг снова включает свою притворную недовольную интонацию, — как это ты понял, что Джисон приглянулся Минхо, а?       — Я же эмпат, — напоминает Хёнджин. Феликс явно ведёт его к какой-то мысли, но он, как всегда, не понимает с первой попытки.       — То есть то, что нравишься мне, ты почувствовать не смог, — скептически тянет блондин, — а вот симпатию Минхо учуял сразу?       — В случае с тобой я был предвзятым, это сбивало с толку, — с усмешкой оправдывается Хёнджин. — И вообще-то ты мне сам сказал, что Джисон ему понравился. Я только сложил твои слова с его ощущениями.       — Оправдание отклонено, — фыркает Феликс. — С тебя извинительный поцелуй.

***

      Общежитие специалистов спроектировано точно так же, как и общежитие фей, поэтому комнату Феликса Хёнджин находит без проблем. Его сосед, Люк, опять куда-то уехал на выходные, и блондин пригласил парня в гости. Внутри немного покалывает от любопытства: в комнате Феликса он ещё не был. Как выглядит обжитое им пространство? Какие там детали? Будет ли это что-то светлое и упорядоченное (Хван уверен, что именно так) или же что-то мрачное и хаотичное? Хёнджину интересно.       — Заходи, — отзывается на стук приглушённый бас.       Хёнджин проходит в помещение и находит Феликса глазами: юноша копошится у розетки — ставит телефон на зарядку? — но почти сразу оборачивается. Рассмотреть комнату эмпат не успевает: от зрительного контакта поясница вспыхивает уже знакомой болью. Не такой сильной, как в прошлый раз, но Хёнджин всё равно вздрагивает — Феликс это замечает.       — Да, у меня опять болит спина, — поспешно говорит он. — Я делаю на этом акцент сразу, чтобы его не пришлось делать тебе. Я уже принял обезболивающее, оно скоро поможет, и всё будет в порядке. Не обращай внимания, ладно?       Слова звучат нелепо: Феликс в самом деле думает, что Хёнджин может не обратить внимание на то, что ему больно?       — У тебя в распоряжении целая фея разума, а ты пьёшь обезболивающие? — спрашивает он, нахмурившись. — Я ведь могу забрать твою боль сразу, и ждать не придётся. Позволь мне… — он делает шаг по направлению к Феликсу, но тот машинально отшатывается и выставляет вперёд руки в защитном жесте. В груди что-то неприятно колет.       — Не позволяю, — он качает головой и смотрит невыносимо печальным взглядом. Хёнджин снова ничего не понимает.       — Почему? В прошлый раз ты разрешил.       — В прошлый раз я не знал, что ты перетягиваешь боль на себя, — напоминает Феликс и поджимает губы. Он напряжён, его напряжение трещит мелкими искорками электричества, а тупая пульсирующая боль в пояснице совсем не ослабевает — Хёнджин по-прежнему не может её игнорировать. Феликс отводит взгляд и смотрит куда-то мимо него.       — Так тебя это смущает? — уточняет он, внимательно вглядываясь в карие омуты. Феликс кивает и почёсывает ладони.       — Я не хочу, чтобы ты брал это на себя. Это моя боль, и я способен с ней справиться. Я же говорил, что привык с ней жить.       — Боже, Феликс, — Хёнджин выдыхает. — Ты не должен справляться в одиночку. Я готов тебе помочь, я хочу тебе помочь. Как только я перетяну всё на себя, тут же сброшу — и мы оба будем в порядке. Позволь мне быть полезным тебе.       Феликс молчит — лишь снова поджимает губы — и Хёнджину приходится применить последний аргумент:       — Ты бы не сделал для меня того же?       Блондин нервно сглатывает, и Хвану кажется, что он готов расплакаться прямо сейчас. Феликс резко поворачивается к нему спиной — Хёнджин чувствует, какой болью это отдаётся — и едва слышно бормочет, опустив голову:       — Ладно. Делай.       С губ слетает вздох облегчения: ссориться с Феликсом на таком пустом месте не хотелось. Он подходит и мягко кладёт ладонь на чужую поясницу — юноша вздрагивает. Сконцентрироваться в этот раз легче: боль действительно немного слабее. Хёнджин направляет свою магию струящимся потоком и капля за каплей вытягивает из Феликса всё то, что сковывает ему любое движение. Собственная поясница постепенно наполняется ноющей пульсацией, но эмпат её почти и не замечает: всё, что его волнует, — самочувствие стоящего рядом парня.       — Ты ведь сам позвал меня к себе, — замечает Хёнджин, пытаясь отвлечь Феликса разговором. — Ты не мог не понимать, что я захочу это сделать.       — Я думал, что обезболивающее сработает быстрее, — честно отвечает тот. — Не хотел, чтобы ты снова заставлял себя пройти через это.       Пройти через то, через что он сам проходит постоянно?       Хёнджин чувствует предел: вся боль полностью перешла на него. Он убирает руку с чужой поясницы, сбрасывает с себя магию и ощущает облегчение — своё и чужое. А ещё слишком хорошо улавливает стыд, которым наполнен Феликс, — горчащий, мешающий.       Он делает оставшийся шаг и обнимает Феликса со спины.       — Когда у тебя снова начнёт болеть спина, пожалуйста, не молчи, — просит он.       — Мне неловко, — тихо говорит Феликс, накрывая чужие ладони своими в каком-то извинительном жесте. — Как будто я тебя использую.       — Пользуйся сколько угодно, — Хёнджин мягко тычется губами в веснушчатую щёку. — Это одна из немногих вещей, которые помогают мне чувствовать себя полезным. Тем более когда речь заходит о тебе.       — Несправедливо, что тебе приходится выносить мою боль, — упрямо спорит Феликс.       — Несправедливо, что тебе приходится с этим жить. Но раз я могу забрать эту несправедливость себе, то именно так я и собираюсь поступать.       Феликс немного поворачивает голову и смотрит на него своим пронизывающим искренним взглядом.       — Спасибо, — сдавленно шепчет он.       Феликс, сделав несколько глубоких вдохов для успокоения, устраивает ему крохотную экскурсию по комнате. Все оказалось именно так, как Хёнджин предполагал: его половина — светлая и аккуратная. Немного хаоса в неё вносят лишь плакаты на стене и парочка мягких игрушек, сидящих на кровати. Феликс краснеет, когда говорит о них — у зверюшек есть свои имена и история появления в жизни хозяина — но карие глаза искрятся знакомыми Хёнджину звёздами.       — Люк иногда посмеивается надо мной за любовь к плюшевым зверям, — говорит Феликс, чтобы оправдать порозовевшие щёки. — Ну, знаешь… Специалист, которого учат драться насмерть, спит в обнимку с игрушечным медведем, — он усмехается. — Очередное несоответствие.       — И это ничуть тебя не портит, — ласково говорит Хёнджин, а ответом ему служит горячая вспыхнувшая благодарность.       Они проводят выходной в духе Джисона: очень лениво и бесполезно. Феликс показывает ему какой-то супергеройский фильм, а потом они просто валяются и листают ТикТок. Когда лента Феликса выдаёт очередной ролик с невероятно крутым танцем, Хёнджин решается задать вопрос, давно повисший в его мысленном списке дел:       — Что у тебя со спиной?       — Межпозвоночная грыжа, — отвечает Феликс, погасив экран. — Долго ты держал в себе этот вопрос? — со смешком уточняет он.       — С первого ощущения, — признаётся Хёнджин, а после озвучивает ещё один: — Разве это не лечится? Мы же не в Первом мире, чтобы терпеть подобную боль.       — Лечится, — блондин улыбается, но лёгкую грусть в этом Хёнджин тут же подмечает. — Но, видишь ли… — он набирает в грудь побольше воздуха, словно собирается читать лекцию. — В общем, если кратко, то есть два способа её вылечить. Первый — очень быстрый, но с возможными рисками с будущем. Второй — медленный, но гарантированный, — Феликс привычно начинает почёсывать ладони. — Я подумал, что второй путь будет лучше для меня. Позвоночник — хрупкая, но важная вещь. И мне, как танцору, не хотелось бы однажды во время танца осыпаться на пол из-за поспешно принятого решения.       — Что ж… Это звучит разумно. Больше не будешь от меня свою боль утаивать? — на всякий случай спрашивает Хёнджин, изобразив строгое лицо.       — Ты снова ставишь меня в неловкое положение, — Феликс насупленно смотрит на него и, кажется, даже недовольно пыхтит.              — Феликс, я серьёзно. Пообещай, что не будешь это скрывать.       — Как будто от тебя можно что-то скрыть, упрямый эмпат, — блондин фыркает и, откинув телефон, устраивается у Хвана на груди. — Раз тебя так беспокоит моя спина, гладь её. Я всё ещё очень тактильный.

***

      Когда Феликс выплывает из душа — распаренный, румяный, невероятно домашний — Хёнджин, кажется, готов заскулить, настолько ему щемит сердце. Он видел разного Феликса: видел его причёсанного и подтянутого, в специалистской форме, готового к занятиям; видел его помятого ранним утром, в огромном худи, со слипающимися глазами; видел его безумно привлекательным, со стразами на лице, игривого до щекотки, на вечеринке; видел его уставшим, с мешками под глазами и гнёздышком вместо волос… Но таким не видел ещё ни разу.       Как и в любой другой ситуации, Феликс привлекателен настолько, что от него невозможно отвести взгляд. Он бредёт по комнате в сторону кровати и небрежно протирает влажные волосы полотенцем, пока пушистые тапочки с кроличьими ушами тихо шаркают в такт его шагам — ему лень поднимать ноги.       — Ты очень красивый, — на выдохе говорит Хёнджин, завороженно глядя на блондина. Тот в ответ поднимает удивлённый взгляд — в его эмоции вкрадывается лёгкое недоумение.       — Что? — забавно моргнув, переспрашивает Феликс.       — Ты очень красивый, — повторяет Хёнджин, немного приподнимая уголки губ вверх.       Феликс косит глазами в сторону зеркала, пару секунд изучает своё отражение, после чего с тихим смешком уточняет:       — Ты уверен?       — Конечно. Что тебя смущает?       — Ты раньше этого не говорил, — замечает Феликс. Хёнджин невольно напрягает своё сознание, но не находит в чужих эмоциях ни крохи обиды или осуждения. Только любопытство.       — Правда? — недоверчиво уточняет он, нахмурившись. — Это странно, потому что я постоянно об этом думаю с того момента, как тебя увидел.       — Забавно, что ты решил сказать об этом сейчас, — Феликс снова оглядывает себя с головы до ног и хихикает. — Кроличьи тапки, растянутый домашний костюм, которому я даже боюсь подумать, сколько лет, сырые не расчёсанные волосы — да я само очарование.       — Так и есть, — Хёнджин тоже не может сдержать смешка.       — О, а ещё у меня правый глаз покраснел, — вспоминает Феликс с восторгом. — Случайно шампунем попал.       — Это ничего не меняет, — с улыбкой заверяет его Хёнджин. — Ты очень красивый, — снова повторяет он. — Если честно, мне жутко хочется тебя зацеловать.       Он не врёт: румяные щёки, усыпанные звёздами, отчаянно напрашиваются на поцелуи.       Феликс, взявший было в руки расчёску, снова оборачивается на него, и от чужого взгляда в голову эмпата бьёт игристое вино.       — Что это такое, Хван Хёнджин, а? — лукаво интересуется Феликс. — У тебя, оказывается, тоже есть режим беззастенчивого флиртуна?       Уши начинают подозрительно гореть — Хёнджин уверен, что они в очередной раз предательски покраснели. Феликс ещё пару секунд смотрит на него своим лукавым взглядом, но потом отворачивается к зеркалу и возвращается к расчёсыванию.       Сегодня вечером Хёнджин обязательно нарисует его таким — домашним, милым и игривым. Он пытливо вглядывается в чужое отражение, стараясь запомнить все детали: то, как искрятся звёздами глаза; то, как им вторят яркие звёзды на щеках; то, как хитро приподнят один уголок губ; то, как капли воды мелькают на кончиках влажных волос, прежде чем сорваться вниз. Всё до последней мелочи.       Хёнджин переводит взгляд на руки: аккуратная маленькая ладонь крепко держит расчёску, а вторая придерживает несколько прядей. От тихого треска чужих волос становится немного больно.       — Феликс, ты себе все волосы выдерешь, — хмыкает Хёнджин. — Будь аккуратнее.       — Сейчас будешь сам меня расчёсывать, — с усмешкой угрожает Феликс.       Угроза проваливается, когда Хёнджин — всего на секунду — представляет. А в следующую секунду уже поднимается со своего места, мягко забирает у Феликса расчёску и подталкивает к кровати:       — Садись.       Феликс, кажется, не ожидает такой реакции, поэтому как-то слишком послушно усаживается. А когда Хёнджин обходит кровать с другой стороны и бережно прикасается к его волосам — едва заметно вздрагивает.       — Хёнджин, я… всё ещё очень тактильный, — раздаётся через несколько секунд смущённое бормотание. — И прикосновения к волосам — моё слабое место. Уверен, ты и сам это чувствуешь…       Да, Хёнджин чувствует: приятные покалывания, тягучая расслабленность, мятное умиротворение и небольшая доля обжигающего смущения. Хван не совсем понимает, только ли это ощущения Феликса или его тоже — ему самому приятно прикасаться к белокурым прядям, и есть в этом жесте, в этой ситуации, что-то настолько интимное, что он плывёт не хуже Феликса, млеющего от прикосновений всё больше.       — Я почувствовал это ещё тогда, когда ты прятался у нас от грозы, — признаётся Хёнджин, аккуратно проводя расчёской по светлым волосам. — Почему, ты думаешь, я всегда стараюсь потрепать тебя по голове, поцеловать в макушку или заправить прядь за ухо?       — Почему? — звучит тихий вопрос. Ответ на него очевиден, но у Феликса, кажется, сбились мысли: чужое смущение обжигает всё больше.       Впрочем, собственное смущение тоже пожаром отзывается на щеках. Хёнджину всегда было проще показать симпатию действиями — принести еды, перетянуть боль, помочь с домашкой, выслушать жалобу — но говорить о подобных вещах получалось далеко не всегда.       Может, поэтому Феликс не слышал от него о своей красоте до этого дня?       Это так глупо. Они ведь пара, и Хёнджину вдруг становится стыдно за своё молчание. Очевидно, у них с Феликсом разные языки любви: блондин говорит на языке прикосновений и принимает их же, Хёнджину ближе язык поступков. Но ведь есть и другие способы проявить симпатию, в том числе — слова.       — Потому что я знаю, что тебе это нравится, и хочу сделать тебе приятно, — наконец говорит он, продолжая мягко расчёсывать Феликсу пряди.       — Хёнджин… — Феликс недоговаривает, но Хёнджин понимает причину: он разомлел окончательно.       Несколько минут висит смущающая, хрупкая тишина, только слышно, как расчёска снова и снова скользит во влажным волосам. А затем Хёнджин откладывает её на прикроватную тумбочку. Феликс сразу же реагирует на пропавшие прикосновения: он разворачивается, сев на колени, и смотрит глазами, в которых лениво плещется игристое вино. Порозовевшие щёки делают его ещё более домашним, пока сердце Хёнджина сжимается от чувств к этому парню ещё сильнее.       — Ты хотел меня зацеловать, кажется? — напоминает Феликс. Смущённый, плывущий, но всё ещё беззастенчивый флиртун.       — Хочу до сих пор, — признаёт Хёнджин. Он аккуратно садится напротив Феликса, копируя его позу, и на секунду чувствует дежавю: что-то похожее они делали перед их первым поцелуем. — Могу я пересчитать твои веснушки? — в ответ ему тут же кивают.       Щёки Феликса горят и обжигают ему губы каждый раз, когда он прикасается ими к очередной веснушке. Аккуратные, почти эльфийские уши Феликса тоже немного розовеют, когда он находит веснушки и там. Маленькие звёзды обнаруживаются даже на плече, торчащем из-под старой растянутой футболки.       Со счёта Хёнджин сбивается непозволительно быстро — когда Феликс чувствует щекочущие прикосновения к шее и начинает хихикать и рефлекторно уворачиваться. Всё его смущение осыпается, и он, мягко отстраняя Хёнджина от себя, говорит:       — Ну хватит, ты защекочешь меня до смерти.       — Ты не будешь против, — с тихим смешком замечает Хёнджин.       — Не буду, — кивает Феликс, улыбнувшись. — Но не сегодня. Мы, вообще-то, собирались в Блэкбридж в кафе, помнишь? Даже твои поцелуи не заставят меня отказаться от субботних брауни.       Брауни. Ну конечно. Хёнджин уже и забыл, с какой целью Феликс пошёл душ.       — Забыл, — он нелепо улыбается.       — Как хорошо, что у тебя есть я и моя хорошая память, — горделиво произносит Феликс, после чего чмокает Хёнджина в лоб и слезает с кровати. — Возьмём с собой Джисона?       — Чтобы он съел все запасы чизкейка в округе?       — Да, — Феликс кивает. — Я готов их оплатить.       Хёнджин не может сдержать удивления и приподнимает брови.       — Я забыл, что у Джисона день рождения? — уточняет он. — Что за праздник?       — Просто хочу отблагодарить его за то, что у меня теперь есть ты, — звучит за секунду до того, как на лбу отпечатывается ещё один тёплый поцелуй. — Мой застенчивый, молчаливый, самый понимающий в мире эмпат.