Запутанные узлы.

Чимин проснулся от странного чувства. Сначала не понял, где он — глаза ещё слипались, горло саднило от сухости. Воздух больше не пах плесенью. Под ладонями — не пыльный матрас, а что-то мягкое и свежее. Он провёл пальцами по ткани — чужое одеяло пахло порошком и дорогим парфюмом, тяжёлое, но почему-то успокаивающее. Он сел, осторожно скинул край одеяла. Комната была чужая — свет пробивался узкой полоской сквозь не до конца занавешенное окно. На полу стоял аккуратный чемодан — не его. На стуле лежала сложенная свежая одежда. На тумбочке — стакан воды и два яблока. Кто-то оставил это для него? От этой простой заботы стало ещё холоднее внутри. Чимин медленно спустил ноги на пол. Босые ступни коснулись мягкого ковра. Впервые за долгое время он не дрожал от холода — но внутри всё равно дрожал. Руки помнили запах сырости, а старые царапины на коже щипало от чистого воздуха. Он глянул в зеркало, что висело напротив кровати. Лицо казалось чужим, под глазами — синие тени, губы сухие. Только глаза всё те же — испуганные, как у ребёнка, который извиняется за то, что жив. Где-то за стеной послышались осторожные шаги. Чимин вздрогнул, быстро натянул на себя старую кофту — пусть и лежала чистая рубашка на стуле. Чужое надевать страшно. Всё ещё страшно. Тэхён проснулся рывком. Попытался резко сесть — но больная нога тут же напомнила о себе. Он тихо выдохнул сквозь зубы, сглотнул и снова опустился на подушки. Потолок над ним был ровный, белый. На окне — плотные шторы, от которых веяло чужим домом. Здесь не пахло плесенью, но пахло чем-то тяжёлым — дорогой мебелью, свежим ремонтом и Чонгуком. Он сел медленно, подтянув под себя ногу. Кто-то накинул поверх плед — наверняка это был Чонгук. Тэхён сжал пальцами мягкий край ткани. Было непривычно, что кто-то подумал о нём хоть чуть-чуть. От этого хотелось и сбросить плед на пол, и завернуться в него ещё крепче. На подоконнике стояла чашка с горячим чаем — кто-то недавно поставил. Чай ещё парил. Тэхён уставился на него, в горле пересохло, но он так и не дотронулся. Пусть постоит. Пусть остынет. Пусть этот кто-то знает, что он не сдастся так просто. Он осторожно потрогал пальцами старый гипс и поморщился. Всё ныло, но злость сменилась упрямым комком под рёбрами. Он посмотрел на закрытую дверь и чуть сжал кулаки. «Посмотрим, что будет дальше. Посмотрим, Чонгук.» Где-то за стеной тихо скрипнул пол — будто кто-то стоял под дверью и слушал. Тэхён отвёл взгляд, глубоко выдохнул и уткнулся лбом в ладони. Здесь не было грязи и криков. Это пугало почти сильнее, чем темнота. Чонгук стоял в полумраке коридора, прижавшись плечом к холодной стене. За дверью было тихо — только слышалось, как кто-то время от времени шевелится: скрип кровати, негромкий стук костыля о пол. Он знал, что это Тэхён. И знал, что тот не спит. Чонгук сам не понимал, что делает здесь. Ему не давало покоя, что за этой дверью сидит человек, которого он теперь вроде как должен «забрать» и «приручить». Смешно — он никогда никому ничего не был должен. Он стоял и слушал эту тишину. И пытался понять, что теперь делать с этим. Что за этой дверью и правда сидит живой, упрямый Тэхён — который не исчезнет, если отвернуться. И с которым придётся жить под одной крышей. С другой стороны коридора скрипнула половица. Юнги вышел из комнаты Чимина и тихо прикрыл за собой дверь — так, будто внутри спал кто-то хрупкий, кого мог разбудить любой звук. На Юнги висела старая чёрная футболка, волосы растрёпаны, под глазами — свежие тени бессонницы и раздражения. — Ну что? — спросил Юнги вполголоса. — Техен ещё жив? Чонгук усмехнулся коротко, без веселья: — Жив. — А мой сидит, как призрак, — буркнул Юнги. — Смотрит в пол. Кивает на всё, что спрашиваю. Слово вытянуть нельзя. — Ты ж не хотел их, — сказал Чонгук. — И ты не хотел, — бросил Юнги. Он кивнул на дверь Тэхёна и усмехнулся уголком рта. — Ну, держись. Этот твой ещё попьёт из тебя кровь. Чонгук ничего не ответил. Он снова уставился на дверь — на этот тихий, закрытый кусок чужой жизни. И подумал, что страшнее всего — если однажды Тэхён замолчит окончательно.Чонгук всё ещё стоял у стены, когда Юнги глухо выдохнул и дёрнул подбородком в сторону кухни: — Пошли. Пора звать их. Они и так, наверное, не спят. На кухне воздух уже был другим — тёплым, домашним, с запахом кофе и масла. На столе стояли простые тарелки, рядом — свежий хлеб, чуть подрумяненный в духовке. В углу медленно остывал заварник с чаем. Было тихо, даже слишком. Словно в этой кухне всё ещё боялись лишних звуков. Юнги обернулся к Чонгуку: — Я за Чимина, ты за Тэхёна. Чонгук кивнул. Он медленно поднялся по лестнице, стараясь не топать, будто за этими дверями спали дикие звери. Постучал в дверь Тэхёна — два раза, негромко. — Вставай. Завтрак. За дверью было тихо пару секунд. Потом послышался мягкий скрип — костыль задел пол, потом тихо скрипнула кровать. Когда дверь открылась, Тэхён стоял уже одетый — неаккуратно натянул худую футболку, рукава закатаны до локтя. Он смотрел прямо на Чонгука, взгляд твёрдый, спокойный — в этой спокойности угадывалось что-то изломанное, но не сломанное. — Я не хочу ничего, — сказал он без рычания, тихо и ровно. Но глаза остались упрямыми. Чонгук тоже не повысил голос: — Всё равно спустишься. Хочешь ты или нет — тебе нужно есть. Тэхён медленно провёл рукой по костылю, будто проверял, выдержит ли он этот короткий спуск. Вздохнул почти бесшумно, отвёл взгляд и шагнул мимо Чонгука. Ни слова больше — только короткое движение плечом, будто он всё ещё держит вокруг себя невидимую броню. В это время Юнги уже стоял у двери Чимина. Лёгкий стук — чуть слышнее дыхания. Дверь сразу приоткрылась — Чимин, зажав рукава в кулаках, стоял босиком на мягком ковре. На нём всё ещё старая кофта, слишком большая, чужая. — Пойдём. Еда остывает, — сказал Юнги тихо, глядя не в глаза, а чуть выше, на его волосы, будто не хотел смущать взглядом. Чимин коротко кивнул. Он шагнул за ним следом — так осторожно, будто каждый звук под ногами был чем-то лишним. На кухне пахло теплом и свежим хлебом. Тэхён уже сидел за столом — костыль стоял прислонённый к стулу, руки лежали на коленях. Он не смотрел на Чонгука, но и не уходил взглядом в стену — сидел прямо, подбородок чуть вздёрнут, будто напоминая: я здесь не как пустое место. Чимин остановился у стула — замялся. Юнги мягко положил ему ладонь на плечо, чуть подтолкнул: — Садись. Тебя никто не выгонит. Чимин опустился на стул, чуть пригнулся к столу — так, будто хотел занять как можно меньше места. Но в этот раз он не смотрел только в тарелку — разок всё-таки поднял глаза на Юнги и едва заметно кивнул, мол, понял. Чонгук пододвинул к Тэхёну кружку с горячим кофе. — Осторожно. Горячий. Тот не ответил. Только взял кружку, обхватил ладонями — на секунду прикрыл глаза, вдохнул аромат. И только тогда отпустил плечи — чуть-чуть. На столе тихо звякали вилки, слышалось, как Юнги наливает Чимину чай и молча кладёт ему ещё кусочек хлеба — без приказов, без резких слов. Чимин взял — маленькими кусками, медленно, но ел. Он ел, и это было самым главным. Тэхён ел молча — кусал хлеб большими ровными укусами, без спешки. Разок он бросил взгляд на Чонгука — долгий, оценивающий. Без злобы. Скорее так, будто примерял: а ты правда сможешь? Чонгук заметил этот взгляд, но не отвернулся. Он просто налил себе кофе и сделал первый глоток. Глаза у них встретились над чашками. И впервые между ними не было угрозы. Только осторожное, колючее «попробуй меня приручить». Юнги бросил взгляд на Чимина — тот отодвинул пустую тарелку чуть в сторону, ладони сложил на коленях. Юнги хотел было что-то сказать, но передумал. Пусть молчит. Пусть привыкает к тому, что можно доесть всё и не ждать удара за слишком полный кусок. Они ели в тишине, в которой не было крика и угроз. Только четыре человека за одним столом. Два альфы. Два омеги. И хрупкая возможность на что-то похожее на дом — впервые за много лет.Завтрак закончился на странной ноте — будто кто-то сказал что-то лишнее, но проглотил слова обратно. Чимин всё ещё собирал крошки со своей тарелки кончиком пальца, хотя тарелка была уже пуста. Тэхён первым оттолкнул стул — глухо, резко. Он встал, чуть переваливаясь на больную ногу, и выдохнул что-то сквозь зубы, но не развернулся к брату — просто ушёл. Чимин задержался за столом — слишком тихий, как всегда. Юнги коротко глянул на него, хотел что-то сказать, но лишь чертыхнулся себе под нос и тоже поднялся. Чонгук остался последним. Он ещё смотрел на пустую чашку, в которой остывали остатки кофе, и думал, что в этом доме слишком много пауз. ⸻ Чонгук поднялся наверх. В кабинете пахло дорогим деревом, бумагой и ещё чем-то резким — чужим, холодным. Телефонные переговоры, короткие приказы — всё сливалось в гул голосов. Он не заметил сразу, что дверь осталась приоткрытой. — Я сказал тебе убрать этот старый хлам, понял? — Чонгук говорил в трубку так, будто жевал эти слова. — Если не справишься — продай. Я не хочу возиться. ⸻ Тэхён остановился за углом. Он не собирался подслушивать — он шёл к Сокджину, хотел спросить, где Чимин. Но слова Чонгука зацепились за него, как крюк за кожу. «Продай… не хочу возиться…» Он снова услышал голос своего отца — того, кого так и не убил. Того, кто научил не верить никому. В висках стучало, пальцы на костыле сжались так сильно, что ногти впились в ладонь. ⸻ Он влетел в гостиную так резко, что Чимин едва не выронил чашку. Тэхён резко опёрся о спинку дивана, словно от этого зависела его свобода. — Чим! Собирайся! — голос сорвался, но не был хриплым лаем — был резким, натянутым, как струна. — Сейчас,мы уходим. Чимин моргнул, губы чуть дрогнули. — Куда? — шёпотом. — Куда угодно! Лишь бы не тут. Я слышал. Думаешь, он другой? Такой же, Чим! Такой же, как отец! Он почти рвал воздух этими словами — не орал, не лаял, но будто резал ими пространство. ⸻ Дверь распахнулась. Чонгук встал на пороге. Не рявкнул, не бросился — он просто смотрел. — Ты что несёшь? — сказал он низко. — Ты сказал «продай хлам»! Думаешь, я глухой? — Тэхён не отступил, хотя костыль дрожал под его пальцами. — Слышал я! Слышал, сука! Чимин поднялся медленно. Он не прятался за спину брата — он встал рядом. Его ладонь легла на рукав Тэхёна, чуть сжала его локоть, чтобы он не упал вперёд от злости и боли. Но взгляд Чимина был направлен не на Чонгука — он машинально искал Юнги, но его не было рядом. Тогда он опустил глаза — но не вниз, как обычно, а на уровень глаз Чонгука. Словно видел сквозь него. — Пожалуйста… — сказал он чуть слышно. Голос не просил пощады — только остановки. — Не сейчас. Пожалуйста, не кричите друг на друга. Чонгук шагнул вперёд — не угрожающе. Его голос стал ниже, усталый: — Я говорил про машину, Тэхён. Старый «Мустанг». Если ты будешь слушать половину слов — ты сломаешь себе голову раньше, чем я тебе что то объясню. Слова повисли между ними. Тэхён всё ещё дышал тяжело, будто готов был снова рвануться — но Чимин чуть сильнее сжал его локоть, мягко, почти неуверенно. Он не смотрел на Чонгука прямо — только боком, хватаясь за брата, будто тот — единственная дверь обратно в себя. В этот миг Чимин чуть повернул голову — и тихо, совсем шёпотом, как будто Юнги мог его услышать через стены, сказал: — Юнги не любит шум… Не надо так… И в этой одной тихой просьбе было больше остроты, чем во всех криках Тэхёна. ⸻ Чонгук выдохнул так, будто воздух горел внутри рёбер. Тэхён молча отвёл взгляд первым — впервые за долгое время — и тяжело опустился на диван. Чимин сел рядом, склонившись так близко, что их плечи соединились. И в этом не было подчинения. Была усталость — и то странное тепло, которое всегда держит двоих на плаву, даже если рядом с ними только стены.