Запутанные узлы.

Тэхён лежал на кровати, придерживая больную ногу рукой. Взгляд скользнул с потолка на ногу — ту самую ногу, которую отец не позволил лечить. Он знал, что она сломана, но отец не хотел лишних проблем — не дал отвезти в больницу, не позволил сделать рентген и поставить гипс. Вместо этого дал какую-то тряпку и приказал своим людям обмотать её, меняя повязку каждые два дня. Но сейчас, во второй день здесь, боль стала такой, что глаза заслезились сами. Тэхён медленно потянулся к узлу, развязал повязку. Под ней лодыжка была синяя, распухшая, вокруг — багровые пятна старых гематом. Он судорожно выдохнул. Каждый раз, вспоминая, как отец ломал ему кость специально, когда он умолял убить его — лишь бы не мучить, — по телу проходил холодок. А за что всё это? За то, что осмелился перечить. За то, что попытался сбежать. Он зажмурился. Что теперь? К кому идти? Чимин и так перенервничал. К Юнги? Нет, он сейчас спит, обняв Чимина. К Чонгуку?.. Он фыркнул. Чонгук после утреннего взрыва молчал — наверное, больше не хотел иметь с ним дела. Гордость, чертова гордость. Но боль была сильнее. А внутри всё было ещё больнее. Разве он не может быть таким же омегой, как другие? Нежным, тихим, послушным… Разве он не хочет просто жить с Альфой, родить ребёнка, любить и быть любимым? По щекам покатились слёзы. Больно. И больно не ноге — больно там, где сердце. Почему он так вёл себя с Чонгуком? Почему так много колкости, злости? Что теперь Чонгук о нём думает? Слёзы полились новой волной, а Тэхён больше не знал, как остановить их. ⸻ Чонгук стоял в коридоре уже минут десять. Он не мог уснуть с тех пор, как этот омега вошёл в его жизнь. Ему казалось, что за Тэхёном — стена из шипов и колючек, но если заглянуть за неё… там был кто-то очень хрупкий. Он не выдержал — открыл дверь. В полумраке он увидел, как Тэхён сидит на кровати, с зажатыми ладонями у лица и распухшей ногой. Несмотря на боль, тот резко вскинул голову — глаза покрасневшие, щёки мокрые. — Что ты..? — тихо спросил Чонгук, закрывая за собой дверь. — Уходи, — сипло сказал Тэхён. — Не смотри. Но Чонгук не ушёл. Он медленно сел рядом на край кровати и увидел, во что превратилась нога. — Кто это с тобой сделал? — Чонгук проговорил глухо, но его голос дрожал. Тэхён всхлипнул, опустив голову: — Я… думал, что это я сам… Но потом понял — он сломал… специально… чтобы я не смог уйти… Чонгук молчал. Тишина давила так сильно, что Тэхён хотел вскочить и сбежать, но не мог. — Ты правда думал, что ты это заслужил? — Чонгук поднял его лицо за подбородок. Глаза их встретились — и в них было всё: страх, злость, жалость. Тэхён не ответил. Только тихо шепнул: — Прости меня… за утро… за всё… Чонгук глубоко выдохнул и вдруг обнял его за плечи: — Никто больше не тронет тебя. Никогда. Слышишь? Он встал, наклонился, подхватил Тэхёна на руки. Тот дернулся, пытаясь вырваться: — Не надо… Я сам… — Молчи. — Чонгук посмотрел на него так, что Тэхён замолчал. Чонгук уложил его на заднее сиденье машины, быстро забросил вещи — только самое нужное. Он сел за руль, завёл двигатель, обернулся назад. — Всё нормально, Тэхён. Держись. Тэхён сжал кулак, уткнулся лбом в холодное стекло. Его всего трясло. Чонгук отпустил руль одной рукой, протянул ладонь назад и обхватил пальцы Тэхёна — горячие, липкие от слёз. — Я здесь. Машина мчалась по пустым ночным улицам. Тэхён молчал — только глухо всхлипывал, раз за разом цепляясь за руку Чонгука, будто в этой ладони было всё, что ещё держит его в этом мире. ——— В приёмном покое Чонгук не отошёл ни на шаг. Он держал Тэхёна за руку, даже когда фельдшер осматривал ногу и качал головой: — Кость давно сломана. Неправильно срослась. Нужно наложить нормальный гипс, потом снимем снимки, наблюдение нужно… — Всё будет, — перебил Чонгук спокойно, глядя прямо врачу в глаза. — Делайте, что нужно. Я всё оплачу. Просто не сделайте ему больно. Когда гипсовали, Тэхён сидел, уткнувшись лбом в плечо Чонгука. Впервые за долгие месяцы он позволил себе уснуть так — вполголоса дыша в чужую рубашку, сжимая пальцы Чонгука до белых костяшек. Вернулись они под утро . Чонгук бережно унёс Тэхёна наверх, стараясь не разбудить. Осторожно уложил его на чистое, свежее постельное бельё, поправил одеяло и убрал с лба выбившуюся прядь. Тэхён сонно открыл глаза — ресницы дрожали, взгляд был всё ещё влажный от недавних слёз. Он смотрел на Чонгука так, словно не верил, что тот правда здесь. — Останься со мной… — выдохнул он тихо, будто боялся услышать «нет» и снова остаться в пустоте. Чонгук ничего не сказал — просто молча кивнул. Снял пиджак, расстегнул рубашку, бросил её на спинку стула. Опустился рядом, нырнул под одеяло и осторожно притянул Тэхёна к себе. Обнял так крепко и нежно, будто своими руками мог закрыть его от всех кошмаров, что ещё шептались где-то в памяти. Тэхён уткнулся носом ему в шею, вдохнул знакомый запах — тёплый, спокойный. Его губы дрогнули, он что-то шепнул неразборчиво — может, «спасибо», может, «не отпускай». Чонгук прижал ладонь к его затылку, проводя пальцами по мягким волосам. — Спи, малыш, я здесь, — сказал он почти шёпотом. — Я никуда не уйду. Тэхён впервые за очень долгое время позволил себе уснуть — тихо, спокойно, в чужих сильных руках, где ему не могло быть страшно. ——— Намджун вёл машину медленно, почти осторожно, будто боялся спугнуть хрупкий воздух в салоне. Руки крепко держали руль, но всё внимание было не на дороге — а на том, кто сидел справа, прижавшись лбом к холодному окну. Сокджин молчал. С самого дома — молчал. Только пальцы дрожали, теребя рукав своей мягкой кофты. Намджун чувствовал это молчание каждой жилой под кожей — знал, что оно громче любых слов. Он не выдержал первым: — Джин, скажи мне, о чём ты думаешь? Сокджин не сразу ответил. Внутри всё сжалось, когда он оторвался от стекла и повернул голову. Глаза — красные, как будто он давно не спал или только что спрятал слёзы. — Я думаю… о том, что я больше не тот, что в начале, — голос дрогнул. — Думаю о том, что ты всё видишь. И что ты, наверное, понимаешь, что я стал… другим. Сломанным. Глупым. Он резко выдохнул и рассмеялся — тихо, нервно. — Прости. Смешно, да? Я даже сейчас не могу нормально поговорить. Ты всегда такой спокойный, такой сильный… А я всё время как заноза. Намджун мягко улыбнулся. Одной рукой оторвался от руля, положил ладонь на дрожащую кисть Сокджина и переплёл пальцы. — Ты думаешь, я хочу идеального Джина? — спросил он негромко. — Ты думаешь, мне нужен кто-то «правильный»? Сокджин опустил взгляд. Ему казалось, что слова застревают в горле — словно больно дышать. — Я боюсь, что ты однажды посмотришь на меня — и уйдёшь, — выдохнул он совсем тихо. — Что я стану обузой. Что ты уедешь, а меня отец опять… Он не закончил. Голос оборвался, будто там, где должна была прозвучать правда, ему стало стыдно за сам страх. Машина плавно свернула к обочине. Намджун заглушил двигатель и повернулся к нему. Он медленно сжал ладони Сокджина в своих. — Послушай меня. Слышишь? — Намджун говорил спокойно, но так, что каждое слово било прямо в сердце. — Я не ухожу. Я никогда не уйду. Ты не обуза. Ты мой смысл. Ты — мой дом. Он коснулся лба Сокджина своим — так близко, что дыхание смешалось. — Ты не обязан быть сильным всё время, Джин. Ты не обязан доказывать мне, что ты «не сломался». Ты не сломался. Ты живой. Ты любимый. Мой. Сокджин всхлипнул и зажмурился, уткнувшись лбом ему в шею. Слёзы намокли на воротнике Намджуна — горячие, горькие, освобождающие. — Мне страшно, — выдохнул он. — Я так боюсь тебя потерять. Намджун тихо рассмеялся и поцеловал его в висок — осторожно, будто лечил трещины на душе этим поцелуем. — Тогда не отпускай меня, — сказал он. — И всё будет. Мы всё переживём. Мы и их вытянем — и Чимина, и Тэхёна. Я дал слово. Ты слышишь? Я всё сделал, чтобы ты был в безопасности — и всегда буду делать. Сокджин всхлипнул ещё раз, но уже чуть улыбнулся сквозь слёзы. — Ты правда всё это вынесешь? — С тобой — хоть весь мир на плечах, — Намджун притянул его ближе, прижал к себе так крепко, что воздух вышибло из лёгких. — Я же твой альфа. И ты мой, только мой. И в этот раз Сокджин не стал прятаться от его губ. Он потянулся к нему сам — легко, тепло, по-настоящему. Поцелуй вышел не спешным, но нужным — как клятва, что всё ещё впереди. Когда они оторвались друг от друга, Сокджин тихо выдохнул: — Спасибо. За то, что не боишься меня. Намджун только улыбнулся: — Глупый. Я боюсь только одного — потерять тебя. А за окном уже светлело — новый день рождался вместе с ними. И впервые за долгое время Сокджин не дрожал от страха. Он дрожал от того, что снова начал верить.