Синий час за бортом

Максим

      Мартовская промозглая хмарь нависла над городом свинцовым одеялом. Ледяная крупа – не снег и не дождь – сеялась с неба, превращая тротуары в месиво из грязных остатков снега и раскисшей листвы.       Максим возвращался из Дворца спорта, где ютился его клуб, и каждый шаг отдавался в висках глухим, усталым эхом. Вода просачивалась сквозь стёршийся протектор демисезонных ботинок — не тех, качественных, брендовых, что он носил раньше в период работы в Канаде, а дешёвых, с рынка. Промокшие тёмно-синие джинсы тяжело облепляли ноги, а кожаная куртка, натянутая на свитер явно не по сезону, не спасала от ветра, пробирающего до костей. Он вжал голову в плечи, стараясь стать меньше, незаметнее, раствориться в серой массе спешащих с работы людей.       Его новый причал был похож на склеп – однокомнатная квартирка в хрущёвке, сплошь пахнущая древними, закоптившимися обоями, дешёвым сигаретным перегаром прошлых жильцов и тоской. Он захлопнул дверь, отгородившись от враждебного мира, и прислонился лбом к прохладной поверхности, закрыв глаза. Тишина внутри была оглушительной. Лишь монотонное тиканье часов на кухне, так же доставшихся в наследство, отмеряло секунды его нового, убогого существования.       Сбросив мокрую одежду в бесформенную кучу на пол в ванной, он заварил пакетик отвратного чёрного чая – горького, как сама жизнь, и с осадком, как дно местной речки-говнянки. Пар поднялся над кружкой, на мгновение смазав очертания комнаты, и ему показалось, что в углу, на диване, мелькнул силуэт. Стройный, с поджатыми под себя ногами, с кружкой в руках. Ему почудился её смех – тихий, сдавленный, каким он был, когда она рассказывала что-то сокровенное, пряча глаза. Фантомный звук ударил по нервам больнее крика её матери. Он резко отставил кружку. Чай расплескался, обжёг сухие мужские пальцы, оставив на столешнице тёмное, уродливое пятно. Сама кухня подсказывала: нужно что-то покрепче.       Рука сама потянулась к холодильнику, к запотевшей бутылке пива. Пальцы обхватили холодное коричневое стекло, а Максим уже предвкушал забвение, тупую, милосердную тяжесть в голове. Но тут же в памяти всплыл другой холод — льда под коньками игроков сборной, и испуганное лицо членов Федерации на трибунах в день того позорного матча с финнами. Его собственный, срывающийся на крик голос, оскорбления, летящие в адрес прекрасно понимающего по-русски судьи. Позор. Максим с юности знал: это его главный недостаток. Он всегда глушил стыд чем-то внешним: силой, гневом, алкоголем. И каждый раз это оборачивалось новой катастрофой.       Он с силой поставил бутылку обратно, так, что остальные бутыльки на полке звякнули. Нет. Не сейчас. Не то.       Телефон лежал на столе мёртвым грузом. Он взял его в руки, экран отразил его же искажённое усталостью лицо. Ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Максим лихорадочно, почти против воли, открыл соцсети, пролистал ленту. Улыбки бывших коллег с очередного совещания, анонсы конференций, на которые его уже не пригласят. И тут — словно ножом по глазам – фотография из паблика внеучебной деятельности вуза: светловолосая девушка в толпе других студентов, снятая издалека, в нерезкости. Сердце ёкнуло и упало в пустоту. Это была не она – не Кира. Просто похожая. Стрельцов с силой швырнул телефон на диван.       Тогда пришла она – мысль о Яне. Холодная, ядовитая змея, заползающая в сознание. Он представил её ухмылку, её торжество.       Ну что, доволен?       Ненависть закипела внутри, густая и удушающая. Он сжал кулаки, чувствуя, как дрожь бежит по рукам. Да, он виноват. Виноват в том, что позволил этой игре зайти так далеко, что не увидел опасности за раздражением и усталостью, что впустил в свою жизнь того, кого не следовало. Но она... Она сознательно топила его, выбрав самые грязные, самые болезненные методы. И нашла себе союзницу в лице матери Киры. Это осознание было невыносимым.       Чтобы заглушить этот поток тотального разочарования, Максим стал механически убираться, вытирая ту самую лужу чая. Задвигая ящик стола, он задел что-то маленькое, металлическое, и вещь со звоном упала на пол. Он наклонился. На сером, потрёпанном линолеуме лежала заколка-невидимка. Простая, чёрная, с едва заметными остатками блеска. Не её, конечно, – прошлых жильцов.       Он замер на корточках, не решаясь поднять её. Память услужливо подбросила картинку: Кира, склонившаяся над конспектами, закусив губу, пыталась поймать непослушную прядь, выбившуюся из хвоста. Он тогда молча подошёл и сам поправил ей волосы. Девушка улыбнулась ему, и в глазах её засветилось что-то безмерно тёплое и доверчивое.       Теперь он поднял заколку. Она была холодной и крошечной в его ладони, шершавой от кое-где облезшей краски. Этот ничтожный, чужой предмет вдруг стал тяжелее всей его прошлой жизни. В нём была заключена вся боль потери, весь стыд за её слёзы в тот роковой день, вся ярость бессилия. Комок подступил к горлу, сдавив дыхание.       Он не плакал – слёзы высохли в нём давно, выжженные внутренним пожаром ещё в юности. Он просто сидел на полу в позе проигравшего, вцепившись в эту жалкую вещицу, и смотрел в стену, не видя ничего. Пустота гудела внутри, как ветер в печной трубе. Он всё потерял. Карьеру, репутацию, уважение. Но лишь сейчас, с этой ржавой заколкой в руке, он с болезненной, кристальной ясностью осознал, что потерял именно её – ту самую хрупкую иллюзию тепла, которая оказалась единственным, что имело настоящую ценность.       Снаружи завывал ветер, гоняя по улице мусор и ледяную крупу. Он сжал заколку в кулаке так, что металл впился в кожу. Боль была острой, реальной. И где-то в глубине этого ледяного отчаяния, под грузом вины и стыда, шевельнулось что-то ещё. Едва заметное. Не надежда — на надежду сил не оставалось. Скорее, её оскомина – жестокое, обжигающее понимание, что сдаваться — значит окончательно проиграть ей – Яне. Всем им.       Он разжал ладонь. На коже остался красный, рваный след.       Максим поднялся с пола, подошёл к окну. Город тонул в сумерках и слякоти. Фонари зажигали мутные жёлтые ореолы, не в силах разогнать вечернюю мглу. Он положил заколку на подоконник, на самое видное место. Пусть она станет напоминанием. О боли. О потере. О том, за что теперь предстоит платить внутренним разрушением как минимум несколько месяцев.       В тишине квартиры его собственное отражение в тёмном стекле смотрело на него пустыми глазами чужака. Но внутри, сквозь ледяную пустоту, медленно, с трудом пробивался первый, робкий вопрос: «Что же делать дальше?». Ответа не было. Был только непроглядный мрак за окном и крошечная, острая точка памяти в виде заколки на подоконнике.       Мрак за окном медленно перетекал в утро, серое и холодное. Свет, пробивавшийся сквозь запылённое стекло, был неярким, размытым, словно сам день не решался начаться по-настоящему.       Максим провёл ночь в кресле, не в силах переместиться на кровать. Тело ныло от скованности и недосыпа, но эта физическая боль была лишь фоном, негромким аккомпанементом к оглушительной тишине внутри.       Он поднялся, закостеневшими пальцами потёр виски. Взгляд упал на заколку на подоконнике. При дневном свете она казалась ещё более жалкой и ржавой. Но теперь это был не просто символ потери. Это был вызов. Молчаливый и крошечный.       Тренировка в клубе в тот день прошла на автомате. Свисток застревал на пересохших губах, команды звучали хрипло и бесцветно. Лёд, обычно дававший ему ощущение контроля и силы, теперь был просто холодным, жёстким покрытием. Скребущий звук коньков, крики пацанов, глухой удар шайбы о борт — всё это сливалось в монотонный, раздражающий гул. Он ловил на себе взгляды родителей — любопытные, оценивающие, чуть опасливые.       Это тот самый, из скандала... Студенток совращал...       Он отворачивался, делая вид, что поправляет перчатки, что не слышит этих ужасных слов. Если они вообще были, и он не придумал их сам.       После тренировки он не стал задерживаться в вонючей, прокуренной раздевалке, где мужики его возраста бубнили что-то о работе и жёнах, распивая дешёвое пиво из жестяных банок. Он вышел на улицу, натянув капюшон толстовки, и направился не домой. Ноги сами понесли его по старому, вымеренному за год маршруту, — в сторону университета.       Дождь со снегом прекратился, сменившись колючим, пронизывающим туманом. Он оседал на одежде микроскопическими ледяными иглами, залеплял глаза, заставляя щуриться. Максим шёл, засунув руки в карманы, и чувствовал, как внутри всё сжимается в один тугой, болезненный комок. Он знал, что это мазохизм, но не мог сопротивляться.       Корпус университета, в котором располагался спортзал, по-прежнему выглядел монументальным и безразличным ко всему, что происходит вокруг. Огни окон казались чужими, недружелюбными. Стрельцов остановился напротив, прислонившись к шершавой, холодной стене теперь чужого учебного заведения, и просто смотрел. Студенты кучками высыпали из дверей, смеялись, спорили, курили, спешили домой с вечерних пар. Их жизнь кипела здесь, бурлила, а его собственная — осталась там, за этими стенами, как выброшенный на свалку хлам.       И тут он увидел её.       Яна выходила из старого корпуса в окружении подруг. Она была ярким пятном в этом сером пейзаже — дорогая демисезонная замшевая дублёнка, модные ботинки, уложенные волосы. Она что-то рассказывала, громко смеясь, и её смех, резкий и уверенный, долетел до него сквозь влажный воздух, словно удар хлыстом. Она чувствовала себя победительницей. Хозяйкой положения. И почему-то именно в этот момент он понял окончательно: её ненависть, её болезненная одержимость — это не его вина. Это её проблема. Её демоны. А он просто попал под руку, став удачной мишенью.       Максим почувствовал не прилив ярости, нет. Лишь холодное, спрессованное отвращение. И странное, почти забытое чувство — жалость. К ней. К этой запутавшейся, жестокой девочке, которая затравила его и без того настрадавшуюся за жизнь Киру, чтобы заполнить какую-то свою внутреннюю пустоту.       Яна повернула голову. Их взгляды встретились через полотно проезжей части. Её улыбка не померкла, не сползла с лица. Она наоборот стала шире, наглее, торжественней. Она подняла руку и помахала ему. Нежно, иронично, как старой доброй знакомой. Помахала, мысленно говоря: «Вот видишь, у меня всё хорошо. А ты — там, в своей разрушенной жизни».       Максим не дрогнул. Не отвел глаз. Он просто смотрел на неё, и внутри клокотала не злоба, а стояла та самая ледяная тишина, что встречала его каждый вечер в его новой квартире. Он смотрел на Лукшис, пока она не пожала плечами, не повернулась и не скрылась в толпе, увлекая за собой свою свиту.       Он оттолкнулся от стены – пора было идти. Но ноги вдруг повели его не прочь от этого места, а вдоль забора, по старой, знакомой дороге к тому самому подъезду, где навсегда рассыпалась его прежняя жизнь.       Он остановился у знакомого подъезда. Взгляд сам нашел окно его — уже чужой — квартиры. Оно было темным. Новые жильцы, наверное, просто ещё не въехали. Или просто не включили свет. И в тишине его сознания, среди обломков и руин, прозвучал не вопрос, а первый, робкий, едва сформулированный ответ: «Всё, что было — кончилось. Здесь. В тот роковой день».       Стрельцов резко развернулся и пошёл прочь.

Подольск,

Апрель 2016

      Когда воздух в городе уже отдавал капелью и грязным талым снегом, а на подоконниках школьных кабинетов пылились вырезанные учащимися начальной школы из бумаги кролики к предстоящей Пасхе, девятый «А» погрузился в предэкзаменационный ад. Апрельское солнце, бледное и обманчивое, било в пыльные окна спортзала, высвечивая кружащиеся в воздухе частички пыли. Воздух гудел от нервного напряжения и скуки. Шла последняя четверть, а с ней — мучительная подготовка к ОГЭ. Для большинства это была формальность, но для некоторых особо преуспевающих учеников — настоящая пытка. И во всём этом аду единственным способом расслабиться, а для кого-то – разозлиться ещё сильнее, был урок физкультуры.       Сергей Петрович, закадычный друг и заклятый враг Стрельцова с бородатых игровых времён, а ныне — учитель физкультуры в обычной городской школе, с тоской смотрел на своих подопечных. Он был полной противоположностью Стрельцова — более мягкий, терпеливый, с добрыми усталыми глазами. Но даже его запаса терпения не хватало.       — Ну, Ева, давай ещё разок, соберись! — крикнул он, пытаясь вложить в голос ободряющие ноты.       У шведской стенки, отвернувшись от одноклассников, стояла худая, почти прозрачная на вид девушка. В мешковатом спортивном костюме тёмного цвета она казалась ещё меньше. Лицо её было бледным, на лбу выступили капельки пота, не от усилия, а от слабости. Она сделала наклон вперёд. Движение было скованным, болезненным. Её длинные пальцы едва коснулись пола, прежде чем она резко выпрямилась, схватившись за сердце.       — Не могу, — её голос прозвучал тихо, но чётко, без надрыва. В нём была лишь холодная, отстранённая констатация факта. — Колет.       Рядом пробегала ватага одноклассников, сдававших челночный бег. Парень с наушниками в ушах бросил на неё оценивающий, слегка презрительный взгляд. «Пиздит, как всегда», — было написано у него на лице. Ева поймала этот взгляд и ответила своим — ледяным, циничным, словно смотрела на него сквозь стекло аквариума с глупыми, суетливыми рыбками. Она не оправдывалась. Она просто смерила его этим взглядом и отвернулась.       Сергей Петрович вздохнул, подошёл ближе.       — Опять твоя ВСД? Давление какое было?       — Какое-то... Не такое, — она говорила обрывисто, экономя дыхание. — Голова кружится. Можно присесть?       Он кивнул, и она, не глядя ни на кого, побрела на скамейку у стены, неся на своих хрупких плечах всю тяжесть мира, который её уже порядком откровенно разочаровал. Сергей смотрел ей вслед. Он знал её историю. Умная, чересчур начитанная для своих лет, с острым, язвительным языком, она была белой вороной в стае. И её проблемы со здоровьем — вегето-сосудистая дистония, эта странная, невидимая болезнь, которую многие списывали на девчачьи подростковые капризы, — лишь усугубляли её отчуждение.       Именно в такие дни, когда нужно было одновременно ставить рекорды будущим олимпийцам и возиться с теми, кому мед отвод был бы милее, чем сдача нормативов, Сергей Петрович чувствовал свою беспомощность острее всего. Один на всю школу. На три параллели выпускных классов, готовящихся к ОГЭ. На младшие классы, которых нужно не тренировать, а просто хоть как-то организовать. На среднюю школу, уроки в некоторых классах которой сдваивали. Он разрывался, как мог, но чувствовал — не справляется.       Мысль о втором учителе витала в воздухе уже давно, но именно в тот день, глядя на бледное, закрытое шторкой тёмных волос лицо Евы, Сергей Петрович понял: это не просто желание, это необходимость.       После урока, сидя в учительской за кружкой чая, он разговаривал с завучем, Натальей Николаевной.       — Наталья Николаевна, ну посудите сами, — он вёл разговор, аккуратно обходя прошлые отказы. — Девятые классы, ОГЭ. У кого-то астма, у кого-то, как у Леоновой, эта... Вегетососудистая хандра. Им нужен индивидуальный подход, а когда их тридцать человек... Я физически не успеваю. Да и с дисциплиной в параллели проблемы — один я не авторитет. Неужели нельзя физруку старших классов отдать хотя бы часть моей нагрузки?       Завуч вздохнула, перебирая бумаги.       — Сергей Петрович, я понимаю Ваше негодование. К тому же, Владимир Александрович от нас уходит. Фонд заработной платы, штатное расписание... Вы же знаете, как в образовании всё сложно.       — Знаю, — кивнул он. — Но и детей знаю. Кто-то из них реально может скатиться на тройку только потому, что мы не можем уделить им время. Ищут ведь везде совместителей...       Он сделал паузу, глядя в окно, где над городом сгущались сиреневые сумерки. И тогда он произнёс это, словно случайно, будто мысль только что пришла в голову, хотя вынашивал он её уже несколько недель.       — Вот, кстати... Есть среди моих старых знакомых человек с колоссальным опытом. Жёсткий, дисциплинированный. Как раз мог бы навести порядок у старшеклассников. А я бы больше со средним звеном работал и с теми, кому нужен особый подход.       Он не стал называть имени. Не стал упоминать скандал, последствием которого и было его нахождение здесь. Он просто говорил о коллеге, о профессионале. И в его словах была правда. Он видел, как школа постепенно погружается в хаос, и ей явно нужен был тот, кто сможет остановить это падение. Тот, кого будут бояться, чьё слово будет законом – каким Максим был всегда на льду. Таким, каким он, Сергей, никогда не был и не хотел быть.       Наталья Николаевна посмотрела на него с интересом.       — И он согласился бы? В обычную школу? С его-то данными? У Вас ведь явно не «простой» знакомый.       Сергей Петрович горько усмехнулся про себя. «Данные» Максима сейчас были сильно подпорчены. Но вслух мужчина сказал другое:       — Я поговорю с ним за лето. Думаю, для него это могло бы быть... Неплохим вариантом.       Он вышел из учительской, когда школа уже совсем опустела. Проходя по коридору, он увидел Еву. Она стояла у расписания, вчитываясь в него при свете тусклого люминесцентного светильника.       — Ев, ты чего ещё не дома? — спросил Сергей Петрович.       Она обернулась. Её лицо в свете лампы было бледным и усталым.       — Жду, когда папа подъедет. Не хочу идти с больной головой одна.       Он кивнул, и ему снова подумалось о том, что к ней нужен другой подход. Не его мягкое подбадривание, а что-то иное. Возможно, даже жёсткость. Тот самый «колоссальный опыт», о котором он только что говорил завучу.       — Держись, —пожелал Макеев девушке, и сам удивился этой внезапной нежности к колючей, странной девочке. — Скоро лето. Отдохнёшь.       Она посмотрела на него своими пронзительными, слишком взрослыми глазами и ничего не ответила. Просто кивнула и, когда телефон в руке мигнул новым сообщением, медленно пошла к выходу.

Максим

      Одним июльским вечером, душным и смрадным от гари горящих где-то на окраине города торфяников, Максим сидел на кухне рядом с открытым окном, но клубящиеся в голове мысли нарушали истошные соседские оры за окном: по двору кто-то тащил пьяного соседа, а тот, упираясь и брыкаясь из последних сил, матерился и рыгал. Из открытого кухонного окна соседки снизу доносились вопли бредового зарубежного сериала.       Телефон завибрировал на столе, заставляя его вздрогнуть – странно, что Стрельцов вообще его услышал. Он хотел было сбросить, но палец сам нажал на зелёную трубку. Макеев просто так звонить не будет – гордый.       — Алло, Макс? Это Сергей Петрович Макеев.       Голос был узнаваем сразу. Немного хриплый, уставший, но с той самой ноткой, которую не стёрли ни время, ни скандал годовой давности, из-за которого их обоих вышвырнули из сборной, выставив крайними в провальных результатах чемпионата мира.       — Узнал, узнал, Серёг, конечно, — улыбнулся Максим и, закинув ноги на подоконник, поудобнее приложил телефон к уху.       — Слушай, я вот чего звоню, — Сергей пожевал губы, размышляя, как правильнее начать, — я тут… У себя в Подольске. Физруком в школе работаю, где Пашка мой учится. И, вот, знаешь… Место тут… Свободное есть. Дела у нас неплохие, город не дыра полная. Не хочешь попробовать?       Максим прополз взглядом по стыкам плитки на потолке, едва поспевая за потоком мыслей. Подольск. Не столица, но не эта гиблая провинция. Другая жизнь. Чистый лист. И снова – самое настоящее бегство. С другой стороны… Что ему мешало сразу остаться в Московской области? Хотя на эмоциях и не такое сделаешь.       — Я… Не знаю, Серёг. Честно, не знаю.       — А чего знать-то? — в голосе Макеева послышалась старая, испытанная временем издёвка. — Здесь хоть детей постарше тебе дадут. А не мелких совсем – ты ведь с ними никогда не работал, я знаю, как тебе сложно.       Детей постарше… Максим уже насмотрелся на таких «постарше». Да так, что уволиться пришлось.       — И, если тебе это всё ещё важно, женщин здесь тоже побольше. Разных. Давно пора тебе свалить оттуда. Ты же себя такими темпами в могилу загонишь, если уже не загнал. Чего ты вообще туда попёрся?       Максим не узнавал Сергея. Человек, державший на него обиду целых пятнадцать лет, вдруг заговорил – САМ! Сам позвонил, сам предложил рабочее место – прямо как Максим год назад, когда зазывал Макеева в сборную всеми правдами и неправдами, лишь бы работать в паре с тем, кого он безупречно чувствует и знает как облупленного.       — Да на эмоциях и попёрся, Петрович, — выдохнул Максим, отпив коньяк. — Думал, вызов им бросаю: смотрите, кого потеряли, смотрите, как ему пришлось опуститься из-за Ваших решений… Только себе хуже сделал.       Сергей на том конце провода тоже вздохнул – сочувствующе, по-мужски искренне.       — Да уж, натворили мы делов… — Максим хотел возмутиться, но Макеев быстро вернулся к главному вопросу: — Ну так что, попробуешь со мной в паре поработать, а?       Максим окинул взглядом заляпанную жиром плиту, полупустую бутылку коньяка, раскрытую пачку Winston. Могила. Это было самое точное определение.       — Работать в школе? — Максим чуть усмехнулся. — Ну, ты дал, Петрович. Из сборной — и в школу.       Максим, естественно, умолчал о своём опыте работы в местном университете – нечего масла в ещё живой огонь подливать.       — Да ладно тебе, — отмахнулся Макеев. — Зато спокойно. И платят стабильно. А самое главное — люди нормальные. Никто грязью не мажет.       Максим замолчал. Эти слова задели. Конечно, это была отсылка на сборную, но Макеев, сам того не ведая, с хирургической точностью уколол Максима в его значительно исстрадавшееся эго.       — И чё ты хочешь сказать? — спросил он наконец.       — Я хочу сказать, что сразу про тебя подумал, как только объявили о свободной вакансии. А ещё – хочу тебе порекомендовать переехать в Подольск, попробовать. Город больше, чем твой, перспективы налицо.       — Да ну, — отмахнулся Максим, хотя внутри всё дрогнуло. К чему он сейчас поясничает и ломается, он и сам не знал. Предложения лучше он точно больше не услышит. — Мне и тут забот хватает.       — Макс, — голос Сергея стал серьёзным. — Я ж тебя знаю. Ты ж сам не свой. На тебя там всё давит, душит. А тут — новый старт. Всё же к Москве ближе: мало ли, опомнятся, вернут.       — Ладно, — выдохнул наконец Стрельцов. — Кидай адрес. Приеду. Посмотрю.       Он положил трубку. Снаружи, сквозь смог, тускло светила какая-то звезда. Надежда? Нет. Просто другая точка на карте. Другая клетка. Но, возможно, с чуть более чистой подстилкой.       Школа в Подольске пахла так же, как и все школы на свете: свежей краской, старыми половыми тряпками и едва уловимым запахом пота коней-старшеклассников, пропитавшим стены насквозь за десятилетия.       Максим и Сергей, оглушительно ругаясь, таскали в спортзал новые кислотно-жёлтые маты, пахнущие резиной и химией. В огромном помещении было душно, несмотря на открытые настежь где-то под потолком четыре окна, с непривычки быстро заболела спина.       — Вот, бля, благодать, — зудел Сергей, вытирая пот со лба. — Никаких тебе разборок, интриг. Физра — она и в Африке физра. Дал волейбол — и сиди, в телефоне ковыряйся. Красота!       Максим молча кивал. Красоты он не видел. Видел облезлые синие стены, кривые баскетбольные кольца и своего будущего начальника — женщину из хозчасти с лицом бульдога и связкой ключей на поясе. Она что-то объясняла ему про расписание уборок, а он думал о том, сколько стоит пачка сигарет в этом году по московским меркам.

Ева

      Август продолжал плавить асфальт жгучим солнцем, но, пусть ночная температура ещё и держалась в районе двадцати градусов, приносить удовольствие остаток лета уже перестал, начав ощущаться как последние часы воскресенья перед полнейшим пиздецом в понедельник — тревога, сгрызенные до крови пальцы и абсолютная бессонница.       И неплохо было бы провести эти последние две недели на каком-нибудь пляже вдали от дома, где о приближении осени напоминают только новые списки отдыхающих на сентябрь, но школа решила иначе, вынудив десятиклассников встать в семь утра и уже в девять явиться в новый классный кабинет с красными глазами, полными песка, о котором теперь можно забыть до следующего лета.       Еве эта идея тоже не понравилась, пусть она и не перечила классному руководителю — староста же. Уставшие глаза без анестезии безжалостно резало утреннее солнце, прохладная вода в графине закончилась, и чай ошпарил нёбо и язык так, что девушка выругалась на всю кухню:       — Блять! — и от испуга и боли вовсе выронила кружку. Теперь чай лужицей обжигал клеёнку на столе и с противным звуком струился по её краям на пол.       Протерев пол, брюнетка взглянула на часы: 8:30. Девушка жила в пяти минутах ходьбы от школы, посему могла позволить себе роскошь выйти и в 8:55, но она знала, что кто-нибудь уже наверняка заявился в кабинет и уже создаёт вид бурной деятельности — сидит у закрытого кабинета. А потом, когда дверь все-таки откроют и подтянутся остальные, этот кто-то будет бить себя кулаком в грудь в хвалебных одах собственной персоне.       Поэтому выйти она решила прямо сейчас.       Краситься не стала — не за чем. Всё равно потечёт. Надела старенькие спортивные штаны в полоску, футболку с логотипом группы «Сектор газа», схватила пачку синих перчаток, которые мама утащила с работы, и направилась в школу, вдыхая тёплый, с примесью ночной свежести, воздух, что обжигал лёгкие.       Школа встретила её звонкой, гулкой тишиной пустых коридоров. Её шаги отдавались эхом, словно она шла по собствeнному будущему, такому же пустому и гулкому. Класс пах шпаклёвкой, потом и молодой безнадёгой.       Объем работы им предстоял большой: зашпаклевать дыры в стенах и покрасить сами стены — по крайней мере, до уровня глаз, побелить потолки и участки стен до краски, избавить от уродливых синих художеств парты и стулья, отодрать отовсюду намертво затвердевшие жвачки и, несомненно, после всего этого вымыть полы, окна и доску. Работа, конечно, далеко не женская, но, увы, из всех двадцати человек на эту пытку явились десять, шесть из которых — девочки.       Елена Викторовна, конечно, пришла в возмущение. Даже позвонить родителям некоторых собиралась. Но к чему это шоу? Работы от этого не убавится. Поэтому, обречённо вздыхая, строительная бригада принялась за работу.       Повязав на голову чёрную бандану, Ева выносила стулья, раз в тридцать секунд наслаждаясь прохладой коридора.       — Ев, — позвала Елена Викторовна после непродолжительной оценки опустевшего кабинета, — спустись, пожалуйста, в кладовку за ведром — шпаклёвку развести надо где-то, а я из дома не взяла.       Девушка кивнула — прогуляться сейчас ей ой как кстати.       — Что-то ещё? — участливо переспросила ученица, потирая кожу за ухом: бандана чуть давила.       Женщина, поджав губы, мотнула головой и стала набирать чей-то номер. Возможно, мужа — хотела поинтересоваться, как им лучше залечить раны в стенах. Но Еву это не волновало.       Осчастливев от пятиминутного перерыва, она, стянув с волос бандану, прогулочным шагом направилась в кладовку. Шаги девушки были тихими, но в пустых коридорах они всё равно отдавались гулким эхом. Ева окинула взглядом площадку между правым и левым крыльями второго этажа — участок стены, всегда занятый огромным расписанием, пока ещё пустел, позволяя и школьникам, и педагогам наверстать упущенный отдых.       Скользя ладонью по перилам, Ева спустилась на первый этаж, к главному входу, где под большой лестницей и располагалась кладовка. Потянув на себя дверь, девушка почувствовала сопротивление — закрыто. Внутренне обрадовавшись долгим поискам подходящего ключа, она обошла учительскую раздевалку и постучала в убежище техничек: но и там было закрыто.       Чертыхнувшись, Ева спустилась в длинный коридор, оканчивавшийся столовой и двумя спортзалами — детским и взрослым, ведь именно в этом коридоре по правую сторону спрятались нужные ей два кабинета: заведующей хозяйственной частью и, если всё совсем плохо, директора.       Из спортзала доносились голоса и шумы — видимо, не один десятый класс занялся ремонтом. Ева, остановившись перед нужной ей дверью, постучалась, и ей, естественно, никто не ответил.       — Замечательно, — прошептала она, внутренне начиная гневаться: погулять подольше ей хотелось безумно, но совсем подводить их небольшую компанию в её интересы не входило.       — Закрыто, да? — слышит из-за спины незнакомый мужской голос Ева – хриплый, чуть запыхавшийся от бега. Голос отозвался внутри неё странной вибрацией, похожей на звук удара по натянутой струне.       Ева повернулась, упираясь спиной в бежевую дверь, колющую спину крупицами мусора, вмурованными в краску, и обнаружила перед собой высокого мужчину в футболке и спортивных штанах — можно было сказать, что он – физрук, но Ева сейчас была одета так же, поэтому он вполне мог быть и строителем.       — Угу, — поджав губы, кивнула она, и волосы тёмной занавеской опускаются по краям лица.       Она почувствовала, как по спине пробежал лёгкий, предательский холодок, не имеющий ничего общего с температурой в коридоре.       Ева, насколько это возможно сделать незаметно, осмотрела мужчину и заключила: она его не знает. И не видела никогда. Она украдкой изучила его: широкие плечи, сильные руки с проступающими венами, по-модному постриженные русые волосы. Он не походил на строителя. В нём чувствовалась скрытая сила, напряжённость дикой кошки, затаившейся в ожидании.       — Макс, ну что там?       По коридору раздаются мужские шаркающие шаги, и со стороны спортзала возникает Сергей Петрович — бывший Евин физрук, преподававший у её класса физкультуру в девятом классе. В десятом же классе по школьной традиции менять физруков каждый год полагался новый физрук, и класс Евы уже был запуган: имя и характер нового преподавателя никто не знал, и чего ожидать тоже было неясно.       — Здравствуйте, — улыбнувшись, кивнула Макееву Ева и выпрямилась.       — Привет, — мельком взглянув на неё, мужчина снова обратился к Максиму: — Ну?       — Ну не просто же так мы здесь стоим, — цокнув, мужчина скрестил руки на груди.       — Понятно, — вздохнул Сергей Петрович и, быстро скользнув пальцем и взглядом по контактам, набрал номер заведующей по хозчасти. — Щас всё будет.       Макеев отошёл к окну, а Еве стало слегка стыдно и неловко: перед ней, вопреки её выводам, стоял новый физрук, возможно — что и её в том числе, с которым она не поздоровалась. Хотя... С другой стороны, он и сам не блеснул этикетом.       Девушка снова окинула его взглядом: высокий, симпатичный, с непроницаемым выражением лица и острыми серыми глазами. Он ещё никак не проявил себя в действии, но Ева уже поняла: попади они к нему, мало не покажется. И ей, с внезапно объявившейся вегето-сосудистой дистонией на девятом году обучения, тоже.       — Щас придёт, — затолкал поглубже телефон в карман Сергей Петрович и вернулся взглядом к Еве: — Тоже ремонт делаете?       Ева согласно покивала.       — Да, так, по мелочи.       — Да у вас же в новом классе много парней, сейчас быстро справитесь.       — Увы, из них пришло только четыре человека, — грустно вздохнула девушка.       — Может, вам помочь чем? — чуть подался вперёд Максим, а у Евы внутри всё опустилось: серые глаза буквально резали по живому.       — Думаю, мы справимся, спасибо, — робко выставив раскрытую ладонь вперёд, ответила девушка.       Она ждала, что Макеев додумается ей представить этого серьёзного мужчину, и он, кажется, уловил её мысленный сигнал.       — А, кстати, Ева, познакомься, — почесал затылок Сергей Петрович, — это Максим Эдуардович, ваш новый физрук.       Ну приехали.       — Максим, это Ева — староста твоего подопечного десятого класса, — указал на девушку рукой Макеев, — ребята хорошие, способные. Конфликтов у меня с ними не возникало.       — Очень приятно, — натянуто улыбнулась девушка, отводя взгляд: ну всё. Ей пиздец.       — Взаимно, — оголил сахарные зубы Максим Эдуардович и протянул ей руку.       Ева с недоверием посмотрела на мужскую ладонь: мужчины в её жизни всегда чурались пожимать руки девчонкам. А этот сам предлагал. Еве была чужда тактильность: по крайней мере, внезапная и с незнакомцами, но уважение нового физрука заслужить стоило. Поэтому она несмело протянула правую руку и, остановившись лишь на уровне вторых фаланг мужских пальцев, мягко их сжала. Мужчина чуть потряс их руками и отпустил: на лестнице уже послышались шаги управляющей хозчасти.       — Доброе утро, — дружелюбно улыбнулась коренастая женщина лет семидесяти, — прошу прощения, задержалась в началке: всё с отоплением вопросы решаем.       — Да ничего страшного, Алла Владимировна, — сказал из-за спины Евы Макеев.       — Ну-с, у кого какие запросы? — открыв дверь, спросила женщина.       Ева обернулась к физрукам, подумав, что будет вежливо уступить им, но Максим Эдуардович, двинув бровями, кивнул вперёд. Ева одними губами прошептала: «Спасибо» и обратилась к Алле Владимировне:       — Можно мне, пожалуйста, ключ от кладовой? Мы делаем ремонт в классе, и нам очень не хватает вёдер.       Женщина кивнула и открыла выдвижной ящик стола.       — Елена Викторовна сама пусть вернёт, ладненько? — протянула небольшой ржавый ключик на белом шнурке Алла Владимировна.       Ева кивнула.       — Спасибо большое.       — Слушаю вас, молодые люди, — услышала уже у себя за спиной добродушное обращение к физрукам Евы и поспешила в кладовку.       Сколько же времени они потеряли из-за началки с их вечным недовольством отоплением... Зато теперь Ева знает, кто их новый физрук. Осталось узнать, какой он в деле.       Вернувшись с ведром, Ева окунулась в адский труд. Воздух в кабинете стал густым и едким от известки и краски. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь пыльные окна, освещали не детей, а каких-то призраков в масках из побелки, движущихся в медленном, почти ритуальном танце разрушения и созидания. Кисти двигались по шершавой поверхности стен, оставляя жирные белые следы. Где-то внизу парни скребли шпателем по застывшей жвачке, и этот звук резал слух, как нож по стеклу.       Ева, снова повязав бандану, вцепилась в шпатель. Её тонкие, обычно занятые перелистыванием книжных страниц пальцы, теперь с силой вдавливали вязкую шпаклёвку в трещины и сколы на стене. Каждое движение отдавалось напряжением в мышцах предплечья, капля пота скатилась по виску, оставив чистую дорожку на запорошённой щеке. Она работала с почти яростным упорством, пытаясь физическим трудом заглушить странное беспокойство, поднявшееся в ней после встречи в коридоре. Перед глазами снова и снова вставали его серые глаза, холодные и оценивающие. И его рука, сжавшая её пальцы. От этого воспоминания по коже бежали мурашки, неясные, тревожные.       Она видела, как другие девочки, изнемогая, вытирали пот со лбов грязными руками, оставляя белые полосы. Слышала их сдавленный смех и ворчание. Но всё это доносилось до неё как сквозь толщу воды. Она была здесь, но мыслями возвращалась к тому прохладному, полутемному коридору, к низкому голосу, разрезавшему тишину. К чувству, что что-то только что началось. Или вот-вот начнётся.

Максим

      Пока десятый класс изнывал от побелки, в спортзале царил свой, мужской ад. Максим и Сергей, сбросив олимпийки, остались в майках, мокрых от пота. Воздух был тяжелым, спёртым, пахнущим старым деревом, пылью и концентрированной мужской усталостью.       Они таскали тяжёлые маты, инвентарь, переносные турники – всё было старым, пропитанным годами детского страха и пота. От них поднималась едкая пыль, заставляющая кашлять и щипать глаза. Максим впивался пальцами в шершавый каучук, мышцы на спине и руках напрягались до дрожи, выступая рельефными жгутами под кожей. Каждый мат был как груз прошлого, который он волок на себе, — тяжёлый, неудобный, вонючий.       Он работал с молчаливой, яростной энергией, пытаясь загнать подальше навязчивый образ. Образ девушки с большими, тёмными глазами, в которых читалась не детская глубина и такая же, как у него, отстранённость. Её рука, маленькая и прохладная, в его ладони. Мимолётное, но на удивление яркое ощущение хрупкости и одновременно — скрытой силы.       — А это кто была вообще? — все-таки не удержался Максим.       Сергей фыркнул – он ведь представлял ему Еву, зачем он спрашивает?       — Ева. Из десятого. Умница, но… — он крутанул пальцем у виска. — Со здоровьем проблемы. От физры, считай, свободна. То голова заболит, то ещё что. Учителя не пристают — конфет им носит раз в месяц, все довольны.       Стрельцов покивал, принимая к сведению.       — Могу ещё про кого-нибудь рассказать, чтоб ты прикинул, кого можно освободить за коробку «Рафаэлло»?       Максим не ответил.       — Что, понравилась? — усмехнулся Сергей, который до этого безотрывно копался в инвентаре, а теперь наблюдал за Стрельцовым с хитрым прищуром.       Такое странно было услышать от святого Макеева – жена, дети, преданность… Видимо, работа в школе обесчестила даже такого, как Сергей. Не зря про физруков сочиняют разные пошлые байки.       — Да ну тебя, — отмахнулся Максим, но в голосе послышалась растерянность. — Просто… Необычная.       Сергей пожал плечами.       — Ева очень умная девочка. Тихая. Но в классе её все уважают. Организаторша, концерты ведёт, активистка...       — Понятно… — протянул Максим, но внутри у него что-то подозрительно дрогнуло.       Что-то, чего уже и быть не могло. И не должно.