Синий час за бортом

Февраль 2016

Максим

      Максим сидел в тренерской, машинально постукивая пальцами по столу. В широкой мужской груди крепчал мороз.       За последние месяцы Яна окончательно превратила его жизнь в кошмар. Её навязчивые сообщения, «случайные» встречи после пар, намёки, которые она теперь делала даже в присутствии студентов, — всё это выматывало его. Сначала Максим терпел, отшучивался, пытался делать вид, что не замечает. Но Яна только больше раззадорилась.       Заваривая самый дешёвый кофе три в одном, Стрельцов вспоминал, как неделю назад она подошла в коридоре, прижалась слишком близко – настолько, что пришлось отодвинуть её рукой. И взгляды студентов, устремлённые на них, были удивлённые, осуждающие, смешливые. Это стало последней каплей.       — Всё, хватит, — сказал он себе вслух и поднялся.       Через полчаса он сидел напротив замдекана психологического факультета, рассказывая всё – от начала и до конца. Слова давались с трудом — унизительно признавать, что двадцатилетняя студентка способна довести тебя, сорокалетнего мужика с блестящей карьерой, до такой точки. Но выбора не оставалось.       — То есть, — уточнила женщина, поправив очки, — Вы утверждаете, что студентка Яна Игоревна Лукшис проявляет к вам… Э-э… Навязчивые знаки внимания?       — Да, — сухо ответил Максим. — И это продолжается уже далеко не первый месяц. Замдекана и секретарь ошарашенно переглянулись. Записали. Кивнули. И выдали ровное: «Мы разберёмся».       Яну вызвали на ковёр на следующий же день. Максим, проходя по коридору, слышал её громкий голос за закрытой дверью: резкий, дерзкий, почти срывающийся на визг.       — Он всё это придумал! Он сам ко мне лез! И к тому же! Максим Эдуардович встречается с Кирой, весь факультет об этом знает! Поселил её у себя, хотя она зарегистрирована в студенческом общежитии! Вот пусть он Вам и объяснит, почему студентка ночует у преподавателя!       Максим застыл в коридоре, холодея. Внутри всё рухнуло. Он понимал: вузы, как и любое учебное заведение, — особый мир, в котором слухи – тем более такого характера – расползаются мгновенно. Завтра уже вся кафедра будет шептаться, а через неделю об этом узнают и все студенты потока.       «Чёрт, — подумал он, сжимая кулаки. — Чего я вообще ожидал? Что всё решится тихо? С Яной – никогда».       Ему хотелось ворваться в кабинет, закричать, что она врёт, что всё это – сплошная грязь, но здравый смысл удержал от фатальной ошибки: чем больше эмоций, тем хуже. Он отвернулся и пошёл прочь, чувствуя, как каждая клетка тела наливается усталостью.       Вечером Максим долго сидел, не включая свет. Только настольная лампа освещала стол с ноутбуком и чашкой чая, давно остывшей. Кира уже спала.       Он думал о ней. О её смехе, о том, как она сидела вот здесь, прямо на этой на кухне, зажав в руках кружку и пряча глаза, рассказывая про ссоры с матерью. Тогда ему казалось, что он способен защитить её. Что их история — это не ошибка, а что-то настоящее.        А теперь? Теперь её имя прозвучало в устах Яны, как обвинение. Как главное оружие.       — Может, я и правда всё испортил… — выдохнул он в пустоту.       Стыд душил сильнее злости. Он боялся за Киру. Только за Киру – не за себя. Её жизнь только начиналась, а он втянул её в такое болото, после всего того, что эта девочка пережила.       Стрельцов закрыл глаза и почти физически почувствовал: точка невозврата пройдена.       Снег шёл второй день. Не снег даже. И не жалкое его подобие, а нечто среднее между дождём и ледяной крупой. Он забивал собой щели между плитами тротуара, превращался в серую, вязкую кашу под колёсами редких машин. Максим шёл по этому месиву, и влага изредка просачивалась сквозь небольшие трещины в подошве. Холодные уколы в кожу были единственным ясным ощущением в сплошном ватном тумане, в который превратилась его голова после разговора в деканате.       Кабинет пахнет пылью, старым деревом письменного стола и дешёвым одеколоном заместителя заведующего кафедрой физического воспитания. Сам же заведующий кафедрой, мужчина с лицом, на котором навечно пропечаталось выражение лёгкой гастритной боли, смотрел куда-то мимо него, в потолок, затянутый жёлтыми разводами от бесконечных сезонных протечек.       — Понимаете, Максим Эдуардович, это очень щекотливая ситуация, — голос зама был ровным, безразличным, будто он диктовал очередной протокол о затоплении подвала. — Студентка подаёт встречную жалобу. Говорит о… Неподобающем поведении с Вашей стороны – даже о непозволительном. И подтверждает… Определённые детали о проживании другой студентки в Вашем личном жилье.       Максим сжал кулаки в кармане потрёпанной куртки. Неподобающее поведение. Это звучало так же чётко, цинично и с ядовитым подтекстом, как и само её имя – Яна. Она не просто отрицала его обвинения в домогательствах — она контратаковала. И била точно в больное место – в Киру.       Он представил, как Яна стоит здесь же, перед этим столом. Не плачет, нет. Её глаза, холодные, как эта февральская слякоть за окном, блестят от возмущения, которое выглядело настолько искренним, что в него нельзя было не поверить. Её голос, дрожащий от «справедливого гнева»: «Он приревновал! Я отказала ему, вот он и решил мне отомстить! А ещё он живёт с этой активисткой – несчастной Кирочкой из группы «Психологии в образовании»! Он её поселил у себя уже давно! Это же аморально!»       И заведующий, этот уставший от всего мужчина, видел перед собой не факты, а драму. Неудобную, грязную, пахнущую скандалом. А скандалов здесь боялись пуще проверок Рособрнадзора.       — Вам, Максим Эдуардович, стоит быть осмотрительнее, — заключил заместитель заведующего кафедрой, наконец посмотрев на него. Взгляд был тяжёлым, укоряющим. — Студенты — народ впечатлительный. А Ваша… Личная жизнь не должна становиться достоянием общественности. Думаю, на этом мы вопрос исчерпаем. К обоюдному удовлетворению.       «Обоюдному», — мысленно повторил Максим, выходя на улицу. Горькая усмешка застряла комом в горле. Удовлетворение.       Он чувствовал лишь тягучую, тошную ярость. Ярость на Яну, на этого чинушу, на весь этот прогнивший насквозь мир, где правда тонула в луже дешёвых интриг и показной порядочности.       Он закурил, прячась от сырости под козырьком подъезда. Сигаретный дым смешивался с паром от дыхания, превращаясь в ледяную пелену. В кармане завибрировал телефон – сообщение с неизвестного номера:

«Ваши проблемы только начинаются. Мама Вашей девочки уже в курсе. Ждите гостей!»

      Текст был коротким, как удар ножом. Но сомнений в отправителе у Максима не было – Яна. Кто же ещё? Она не просто отбилась — она пошла в наступление, найдя союзницу в самом неожиданном месте.

Кира

      Телефон Киры зазвонил неожиданно резко, когда она сидела в аудитории и делала вид, что слушает лекцию. На экране высветился контакт, от которого она не брала трубки уже почти месяц: «Мама». Девушка вздрогнула.       — Кира, выйди! — шепнула соседка, заметив, как та побледнела.       Кира почти выронила телефон из дрожащих рук, но всё же подняла трубку и вышла в коридор.       — Ну? — голос матери был колючий, срывающийся на крик. — Это правда?!       — Что… Что правда? — растерянно спросила Кира, хотя сердце уже проваливалось вниз.       — Что ты живёшь у этого… Мужика! — Полина Андреевна почти захлебнулась от злости.       — Что ты ночуешь у него! Мне сегодня такое рассказали…       Кира прижала трубку к уху, чувствуя, как щеки заливает жар. Она даже не сомневалась, откуда ноги растут.       — Мама… Это не так, — выдохнула она, попытавшись оправдаться. — Я у него не живу, я просто… Иногда приходила…       — Молчать! — перебила мать. — Ты позоришь меня! Ты думаешь, я не знаю, чем это всё кончится? Он использует тебя, а потом бросит! И ты снова будешь винить всех подряд в своих бедах!       Где-то в глубине души Кира понимала: возражать бессмысленно. Любое слово, сказанное ею сейчас, будет только топливом для материнской ярости.

Яна

      Янин очередной вызов в деканат не прошёл для её репутации бесследно, обернувшись унижением, — на неё теперь смотрели с подозрением, задавали вопросы, явно не веря в происходящее в святых стенах вуза. Вышла она оттуда бледная, с дрожащими губами, и злость кипела внутри.       «Ах так, Максим? Значит, решил избавиться от меня? — думала она, шагая по коридору. — Ну посмотрим, кто кого».       Вечером, сидя за ноутбуком, Яна нашла страницу Полины Андреевны в соцсетях – сделать это было не так уж и трудно. С фотографии на неё смотрела женщина с жёстким взглядом, в строгой кофте, с аккуратно уложенными волосами. В друзьях у неё — знакомые Киры, несколько преподавателей, сама Кира, две другие дочки, муж… И всё.       Яна недолго думала над текстом первого сообщения:

«Здравствуйте, Полина Андреевна! Хочу поговорить о Вашей дочери. У нас с Вами есть общий враг — преподаватель Максим Эдуардович Стрельцов. Он портит жизнь и Вашей дочери, и мне. Может, вместе мы сможем что-то сделать с его поведением?»

      Ответ пришёл почти мгновенно:

«Здравствуйте, Яна. Да, у моей дочери действительно есть такие проблемы, но на каком основании я должна Вам верить сейчас и тем более – помогать?»

      Яна вполне ожидала подобного ответа, поэтому быстро напечатала:

«На том основании, что данный преподаватель соблазнял и меня тоже – сообщения сейчас перешлю.»

      Девушка, сделав несколько подтверждающих скриншотов переписок с Максимом, без всякого сомнения отослала их Полине Андреевне. И, увидев две галочки напротив сообщения, добавила:

«Звоните мне в любое удобное для Вас время. Адрес Максима я Вам дам. Мы должны его проучить».

      Полина Андреевна напечатала:

«Спасибо за информацию. Я подумаю обо всём, что Вы сказали, Яна.»

      Яна улыбнулась – вот он, первый настоящий союзник.       В следующие дни всё смешалось: Полина Андреевна звонила в деканат, требовала встречи, писала жалобы. Яна помогала, подбрасывала детали, раздувала слухи.

Кира

      Кира услышала скрежет пальцев по железной двери, но не как обычно — нервный, торопливый, каким он бывал, когда Максим забывал что-то дома. Этот скрежет был тяжёлым, окончательным. Кира долго думала, открывать дверь или нет, но глазка у Максима не было, а район был весьма приличным для преступлений, поэтому она все-таки провернула пару раз ключ в замке. Дверь распахнулась, впустив в тёплую, наполненную запахом чая и печенья квартиру струю ледяного воздуха и… Её мать.       Полина Андреевна стояла на пороге, снимая мокрые сапоги с каблуками, стёсанными набок. Её пальто, некогда дорогое, но сильно поношенное, висело мешком, подчёркивая резкие углы плеч. Лицо было бледным, губы сжаты в тонкую белую нитку. Но не это пугало. Пугали глаза. Глаза, в которых бушевала странная смесь триумфа, боли и животного страха.       — Собирай вещи, — голос был сиплым, без эмоций – это был настоящий, не обсуждаемый приказ.       — Мам? Что ты тут… Как ты нашла?..       — Мне хорошие люди всё рассказали! — Полина Андреевна бросила на дочь взгляд, полный такого отвращения, будто она была не человеком, а вредным насекомым. — Про твоего… Благодетеля. Про то, как ты здесь живёшь. Всё понятно стало. Почему из общежития сбежала. Почему врала. ­      — Врала, потому что ты бы всё равно не стала меня слушать! — вспыхнула Кира.             Девушка чувствовала, как от острого материнского взгляда начинают дрожать конечности, но сдаться, пройдя через все трудности, войдя в такие замечательные отношения, где её действительно понимают и любят, было для неё самой настоящей слабостью. Если есть возможность побороться, она будет бороться до конца.       — А что мне слушать? Бредятину твою? — хмыкнула Полина Андреевна, проходя в кухню и отдавая новый приказ: — Чаю мне налей. И шмотки свои собирай иди.       Кира взяла с сушилки самую белоснежную кружку – мать всегда придиралась к чистоте посуды – и плеснула кипятка.       — Это никакая не бредятина, — стоя спиной к матери, говорить было в разы легче – не расплачешься. — Он меня действительно любит.       Полина Андреевна вальяжно развалилась на стуле.       — Кому ты лечишь, Кира? — хохотнула женщина. — Я прекрасно знаю, за что любят таких, как ты. Ты же любому дашь бесплатно! А у этого, видимо, денег на нормальных шлюх нет, что он тебя у себя поселил под благим предлогом.       Киру охватила ярость. Никто никогда больше не посмеет говорить о ней и её травме в таком ключе. Она схватила кружку и окатила некогда родного, даровавшего ей жизнь человека кипятком.       — Заткнись! Я никуда с тобой не поеду, — глядя на мать исподлобья, процедила сквозь зубы Кира, пока мать не успела опомниться, охая от шока и боли, отдирая прилипший свитер к животу.       — Ах ты мразь! — накинулась на девушку Полина Андреевна, вцепившись в светлые волосы дочери. — Вот так ты уважаешь мать, которая дала тебе всё?! Вот так, да?! Из-за какого-то ёбыря убить готова?! — шипела она, одаряя лицо дочери звонкими пощёчинами.

Максим и Кира

      Максим, освободившийся сегодня пораньше – к обеду, подойдя к квартире, буквально застыл от шока и ужаса: дверь была открыта наполовину, а внутри помещения слышалась визжащая возня.       — Кир, что случилось? — крикнул он, войдя в прихожую, но, что случилось, он тут же увидел собственными глазами: Полина Андреевна таскала дочь за волосы по всей кухне, осыпая нескончаемыми оскорблениями и претензиями.       Максим мгновенно оказался на кухне, схватил Киру за плечи, оттаскивая и пытаясь выставить себя между женщинами, как живой щит.       — Так вот какой ты, — сказала Полина Андреевна с холодной усмешкой, едва он подошёл ближе. — Ну здравствуй, соблазнитель.       Кира дёрнулась:       — Мама, хватит… Пожалуйста…       — Молчи! — рявкнула та. — Я слишком долго терпела твои истерики.       Максим сжал зубы.       — Полина Андреевна, давайте без сцен. Мы можем поговорить спокойно. Отпустите Киру.       — Спокойно? — женщина шагнула к нему ближе, почти упираясь лицом в его собственное, другой рукой пытаясь ухватить Киру за запястье. — После того, как ты затащил в свою постель девчонку, которая тебе в дочери годится? После того, как ты разрушил ей жизнь?!       — Он не… — начала Кира, но мать резко схватила её за руку и дёрнула к себе.       — Тебя я дома проучу, — процедила она сквозь зубы. — А ты, — её взгляд метнул молнии в сторону Максима, — ты ещё пожалеешь. Я не позволю такому, как ты, калечить чужих детей.       Максим чувствовал, как внутри всё горит — и одновременно леденеет. Он понимал: каждое слово, сказанное им сейчас, будет использовано против него.       — Я не сделал ничего плохого, — тихо, но твёрдо сказал он. — Я её любил и люблю. И не собираюсь оправдываться перед вами.       — Любишь? — Полина Андреевна издала короткий, злой смешок. — Ты взрослый мужик, тебе явно за тридцать, если уже не за сорок, а она ещё ребёнок! Не смей прикрываться словом «любовь»!       Кира вырвалась из хватки матери и метнулась к Максиму.       — Полина Андреевна, давайте спокойно поговорим! — обняв уткнувшуюся ему в грудь Киру, содрогающуюся от рыданий, рявкнул Стрельцов.       — Молчи! — женщина взвизгнула, и этот звук был похож на скрежет стекла. — Я теперь всё поняла! Ты её… Совратил. Использовал! Мою девочку! Я её растила точно не для того, чтобы её ебали те, кто её в батьки годится! Я пашу на работе, чтоб она училась в большом городе, в престижном вузе, а не была твоей личной проституткой!       Слово повисло в воздухе, тяжёлое, грязное, как плевок. Кира отшатнулась, будто от удара. В висках застучало. Она увидела себя вновь в той тесной комнате Артёма, почувствовала запах перегара и её дешёвых духов, услышала тот самый визг и почувствовала на щеке огненную боль от пощёчины.       — Шлюха! — заорала Полина Андреевна, шлёпнув дочь по плечу.       А потом – ещё удар. И ещё.       — Мама, нет… — её собственный голос прозвучал слабо, словно из другой жизни вовсе.       — Всё не так. Максим мне помог. Он…       — Помог? — Полина Андреевна фыркнула, и её лицо исказилось гримасой презрения. Женщина ткнула пальцем в собственную грудь: — Вот, кто тебе помогал, только ты, свинота, ничего не видишь! На что жили? Он тебе деньги давал? На шмотки? На косметику? Ну? Признавайся!       Она схватила Киру за руку, сжимая так, что девичьи кости затрещали. Боль, знакомая, детская, животная, пронзила её насквозь, парализуя волю. Слёзы выступили на глазах сами собой, предательские, жалкие, словно женщина их и выдавила этим сжатием руки.       — Отстаньте от неё, — голос Максима прозвучал тихо, но с такой спрессованной стальной яростью, что Полина Андреевна на мгновение замерла. — Сейчас же отпустите её и уйдите.       Но было уже поздно. Мать увидела слёзы дочери и восприняла их как признание. Её ярость нашла подтверждение.       — Вон оно что! Потаскуха ты наша! — она рванула Киру к выходу, к двери, которая всё ещё была распахнута, впуская холод подъезда и улицы. — Быстро собрала свои шмотки! Мы едем домой! А с тобой, — она бросила взгляд на Максима, — мы ещё разберёмся. От полиции точно жди привет. Работу больше никогда не найдёшь!       Кира, обессилев от рыданий, уже не сопротивлялась – её мать уже здесь, протестовать бесполезно, без неё она не уйдёт. Внутри всё обрушилось. Было лишь леденящее, знакомое с детства чувство вины и стыда. Стыда за себя, за Максима, за эту убогую сцену унижения.       Она позволила матери, рыдая, запихнуть её вещи в рюкзак, позволила вытащить себя на лестничную клетку. Последнее, что она увидела, оборачиваясь, — лицо Максима. Не яростное, не испуганное. Пустое. Словно в него высыпали весь пепел в страданиях выкуренных ими за жизнь сигарет. Дверь захлопнулась с финальным, унизительным щелчком.       На площадке пахло кошачьей мочой и сыростью. Полина Андреевна, тяжело дыша, тащила её вниз по ступенькам.       — Всё нормально, Кира, всё наладится. Ты повзрослеешь, поймёшь, что мама была права, — её голос вдруг стал мягким, виноватым, слюнявым от слёз. Это было в тысячу раз хуже, чем её недавний истошный крик.       А в кармане пальто у Полины Андреевны беззвучно светился экран телефона. Непрочитанное сообщение от новой «подруги» с Кириного потока:

«Ну как, всё прошло? Держитесь. Этот урод должен ответить за всё! Я с вами».

      Яна уже праздновала маленькую победу.

Максим

      На следующий день весь факультет уже знал. Кто-то якобы видел сцену у подъезда, кто-то услышал от Яны, которая не поленилась добавить красок и самых интимных подробностей.       — Представляешь, — шептались в курилке, — её мама приезжала! Скандал устроила!       — Да он сам виноват, куда ему к студенткам лезть…       Максим шел по коридору, а взгляды резали сильнее слов. Даже те, кто раньше здоровался с улыбкой, теперь отворачивались.       Решение уволиться пришло само собой, как единственно возможный исход. Работа в университете теперь была похожа на хождение по битому стеклу. Взгляды коллег — то любопытные, то осуждающие, то сочувствующие — прожигали спину насквозь. Шёпот за спиной затихал, когда он появлялся в тренерской. Заведующий кафедрой смотрел на него с немым укором:       — Я же предупреждал Вас о последствиях, Максим Эдуардович.       Стрельцов лишь обречённо вздохнул.       — Поймите, — продолжил заведующий, — здесь не место для подобных историй. Слишком много слухов. Университету не нужны проблемы. Подумайте о своём будущем.       «Подумайте о своём будущем,» — эти слова застряли в голове. Какое будущее? Всё уже рухнуло.       Вечером он пытался дозвониться до Киры, но телефон был отключён. Сообщения в мессенджерах так и оставались непрочитанными. Она исчезла, и всё, что было между ними, — только сон. А он, скованных по рукам и ногам приятной негой, не смог отстоять то, что было ему дорого.       А было ли дорого вообще, раз так всё получилось?..       Яна же не отступала. Она прислала ему короткое сообщение:

«Ну что, доволен? Без меня тебе лучше не будет. Если все-таки решишь вернуться — я подумаю».

      Максим сжал телефон так, что побелели пальцы. И впервые в жизни у него появилось желание разбить его о стену.       В ту ночь он долго сидел в темноте, слушая тиканье часов. Внутри звучал только один вопрос: где я свернул не туда?       Ответа не было. Только пустота и гулкая боль.       В кабинете ректора пахло бумагой и дорогим – будто из золота сделанным – кофе. На стене висели грамоты, фотографии с конференций, где улыбчивые люди пожимали друг другу руки. Но Максим, сидя на жёстком стуле, не видел всего этого достояния университета с «блестящей репутацией». Его взгляд был прикован к одной строке в заявлении: «Прошу уволить меня по собственному желанию…»       — Максим Эдуардовичч, — сухо произнёс проректор по учебной работе, поправляя галстук, — Вы понимаете, что это решение окончательное? Потом обратной дороги не будет.       Максим поднял глаза. Его лицо было спокойным, даже равнодушным. Внутри же бушевало всё сразу: злость, стыд, обида, но поверх этого — усталость. Та, что выжигает изнутри всё лишнее.       — Понимаю, — ответил он твёрдо. — Я не хочу работать здесь. По личным причинам.       На мгновение повисла тишина. Ректор вздохнул, посмотрел на бумаги, затем на Максима.       — Понимаете… Ситуация сложная. Эти Ваши… Личные обстоятельства слишком широко обсуждаются. Мы… Вынуждены выбирать репутацию вуза.       «Репутацию», — горько усмехнулся Максим про себя. У них репутация дороже всего. Человек — так, отработанный материал, забетонированный в подвальном помещении этого дома идеальности.       — Я всё сказал, — тихо произнёс он.       Заявление «по собственному желанию» – самая унизительная из формулировок. Добровольный уход с поля боя. Полное поражение.       Ректор кивнул и поставил подпись. Вот и всё. Несколько росчерков пера — и закончена целая глава жизни.       Коридор показался Максиму длиннее обычного. Каждый шаг отдавался в ушах и висках ухающим звуком, бьющим по мозгу молотком. Максиму казалось, что стены давят, а взгляды студентов прожигают спину.       У выхода из корпуса он увидел Яну. Она стояла, прислонившись к стене, в короткой куртке, с привычно наигранной улыбкой.       — Ну и чего ты добился? — выплюнула она яд, глядя Максиму прямо в глаза. — Тебя вышвырнули, Хованскую отобрали, а я ведь так и осталась рядом.       Максим уже прошёл мимо, игнорируя фонтанирующий отравой рот Лукшис, но Яна схватила его за руку.       — Ты думаешь, Кира к тебе вернётся? Ха! Она уже под каблуком у своей мамочки. Ты ей теперь не нужен точно!       — Яна, — он остановился и медленно посмотрел на неё. Голос был низким, спокойным, но в этом спокойствии было что-то опасное – настолько опасное, что Максим даже испугался: вдруг он её прямо сейчас ударит? — Всё, что ты сделала, всё, что ты наговорила в деканатах… Тебе самой же аукнется. Я больше не собираюсь участвовать в этих играх.       Она вздёрнула подбородок.       — Игры? А может, ты просто жалкий трус, который не смог удержать ни работу, ни женщину?       Максим молчал. Просто смотрел на неё так, что её улыбка дрогнула. Потом повернулся и пошёл прочь.       — Ты ещё пожалеешь! — крикнула она ему вслед. — Все твои дороги закрыты!       Его шаги гулко отдавались по брусчатке. А внутри вдруг стало странно тихо. Как будто всё плохое, что только могло случиться, уже случилось, и хуже уже быть не может.       Вечером он сидел в раздевалке местного хоккейного клуба. Запах льда и резины, ребячья возня в раздевалке за стенкой — всё это было родным и привычным. Но вместо радости он чувствовал пустоту.       Контракт был заключён на полставки, зарплата – смехотворная. И каждый выход на лёд напоминал о прошлом — о Кире, о Яне, о том, что он сам поставил крест на себе. Но не только этим случаем, а той выходкой в прямом эфире в мае прошлого года, когда оскорбил матраса на матче с финнами. Умей он держать себя в руках, таких проблем в его жизни было бы в разы меньше.       Максим смотрел на ребят, которые гоняли шайбу за стеклом, и думал:       — А ведь когда-то я мечтал о другом.       Но мечты закончились там, в коридоре университета, вместе с его подписью под заявлением. И там, в Федерации хоккея, с подписью Орловой, подтверждающей его полную дисквалификацию.       Единственным способом держаться за блестящее прошлое и был этот местный хоккейный клуб. Дрянная команда, допотопный лед, пахнущий плесенью и ржавчиной, зарплата, которой хватало на сигареты, коммуналку и дешёвую еду. Он тренировал сонных пацанов, чьи отцы видели в них будущих Овечкиных, и вечно пьяных мужиков за сорок, для которых хоккей был единственным оправданием субботних попоек.       Лёд был холодным. Коньки скрипели при движении, оставляя белые царапины. Свисток застревал на мёрзлых губах. И каждый раз, выводя команду на площадку, он видел не пацанов, а её. Киру, испуганно жмущуюся на трибунах с фотоаппаратом в руках. Слышал её смех, заглушённый рёвом шайбы и плексигласом. Теперь трибуны были пусты. Лишь ветер гонял по ним обёртки конфет и пустые пакетики от сухариков.       Это была не работа. Это была каторга. Напоминание обо всём, что он потерял. О доверии, которое растоптал, о слабости, которую проявил, о той хрупкой иллюзии тепла, что сама пришла к нему в дом и которую он не сумел удержать.