Тени забытого прошлого

Тяжёлые, свинцовые тучи, казалось, вросли в самое небо над Югакурэ, сомкнувшись плотной, непроглядной пеленой. Словно небеса раз и навсегда решили скрыть деревню от солнечного света, обрекая её на вечный сумрак. Холодный осенний дождь, не прекращавшийся уже несколько дней, монотонно барабанил по соломенным крышам домов и гладким камням площади. Особенно упорно потоки воды бились о камни «Сердца Югакурэ» – места, где когда-то был заключен хрупкий мир между кланами. Вода смывала последние тёмные подтёки, оставшиеся после недавних событий, но страх, поселившийся в сердцах жителей, она смыть была не в силах. Деревня дышала тревогой. По мокрым, скользким тропинкам люди передвигались быстро, озираясь, и каждый встречный вызывал настороженный взгляд. Дети, обычно шумные и беззаботные, теперь играли тихо, перешёптываясь и прячась за широкими рукавами кимоно своих матерей. Чувствовалось, что Югакурэ изменилось навсегда. Невидимая, но ощутимая стена выросла между кланами Мацураси и Ёсиока. А в самом центре этой стены, как живое олицетворение раздора, стоял Хидан – маленький изгой. Его имя теперь произносили лишь шёпотом, с примесью страха и осуждения. В доме клана Ёсиока царила гнетущая, почти осязаемая тишина, нарушаемая только завыванием ветра в щелях и стуком дождя по крыше. Отец Эбби, его лицо осунувшееся от забот, механически перебирал свитки с отчётами о доходах. Пальцы, обычно твёрдые и уверенные, теперь слегка дрожали, разглаживая пожелтевший пергамент. На низком столике перед ним лежала кипа документов, исписанных мелким, аккуратным почерком, но взгляд мужчины блуждал где-то далеко. Он скользил по бумажным перегородкам сёдзи, по едва заметным узорам на них, словно надеясь найти в этих линиях ответы на мучившие его вопросы. Мать Эбби сидела неподвижно у очага ирори, где обычно кипел котелок с ароматными целебными травами. Но сегодня очаг был холоден и пуст. Вместо привычного уюта в воздухе витал горьковатый запах сухих цветов хризантемы и полыни – лекарства от тревоги, которое она сушила в дальнем уголке комнаты. Игла в её руке дрожала, оставляя неровные, кривые стежки на подоле кимоно, которое она пыталась чинить для дочери. Сама Эбби прижалась лбом к холодному стеклу окна, наблюдая, как струи дождя стекают вниз, рисуя причудливые водяные дорожки. За мокрым стеклом, в этих потоках, мелькали отражения недавнего прошлого. Вот Хидан, корчащий смешные рожицы и хохочущий над её неуклюжими попытками управлять своей стихией воды. Вот их бегство от стаи волков, его сильная рука, резко схватившая её за запястьсть и потащившая в безопасное место. Капли стекали по стеклу, сливаясь в ручейки, словно окно плакало вместе с ней, размывая и искажая дорогие лица, превращая их в призрачные, неуловимые пятна. — Эбби-тян… — тихо, почти беззвучно, начала мать, не отрывая взгляда от кривых стежков. Её голос дрогнул, тонкий и напряжённый, как струна сямисэна перед самым разрывом. — Мы говорили сегодня с Кенджи-сэнсэем. И со Старейшинами Совета. Сердце Эбби сжалось в ледяной комок. Она знала, о чём сейчас пойдёт речь. Её пальцы судорожно впились в деревянный край оконной рамы, от напряжения побелев на костяшках. — Ты больше не должна общаться с Хиданом, — сказал отец, с резким движением откладывая в сторону нечитаемый свиток. Голос его звучал твёрдо, но в глубине усталых глаз читалась тревога, граничащая с отчаянием. — Вне тренировочных занятий. Совсем. Вообще. То, что он сделал с Таро… — Он защищал меня! — вырвалось у Эбби прежде, чем она успела подумать, хотя при воспоминании окровавленного, избитого лица Таро её до сих пор подташнивало. — Таро оскорбил нас обоих! Он первый задирал! — Защищал?! — Отец резко вскочил на ноги. Старый деревянный пол жалобно скрипнул под его тяжестью. — Это была не защита, Эбби! Это была бессмысленная, звериная жестокость! Он наслаждался этим! Ты же видела его глаза в тот момент! Он сжал кулаки до хруста, вспоминая, как Хидан, с той своей жуткой, недетской улыбкой, методично, с остервенением бил кулаками по лицу уже беззащитного Таро. — Он опасен. Он может втянуть тебя во что-то ужасное. Нет. Больше никаких игр, никаких разговоров, никаких встреч. Только тренировки под строгим присмотром. Поняла меня? Эбби молча кивнула, с трудом сглотнув подступивший к горлу горький комок. Монстр? Да, Хидан был монстром в глазах деревни. Но он был и её монстром. Единственным, кто не видел в её странном даре управления водой проклятия или уродства, а лишь удивительную, пугающую силу. Единственным, кто вставал на её защиту, пусть и чудовищными, нечеловеческими способами. Глупая, наивная надежда теплилась где-то в глубине её сердца: «Он не такой плохой, как все думают. Он просто… не знает, не понимает, как можно по-другому. Ему не показали». Атмосфера на тренировках с Кенджи-сэнсэем стала невыносимо гнетущей. Сам сэнсэй изменился до неузнаваемости. Терпеливый, мудрый наставник исчез, его место занял жёсткий, холодный как скала командир. Его взгляд, прежде доброжелательный и испытующий, теперь превратился в ледяной кинжал, пронзающий каждого ученика насквозь при малейшей оплошности. Рядом с тренировочным полигоном теперь постоянно, словно тень, дежурил молчаливый шиноби в безликой маске – Акаги, присланный Советом специально для наблюдения за Хиданом. Его длинный чёрный плащ с капюшоном сливался с серой пеленой дождя, а маска, стилизованная под лисью морду, была абсолютно бесстрастна и непроницаема. Изменился и сам Хидан. Его дерзкая, вызывающая манера поведения сменилась леденящей душу, гробовой замкнутостью. Он выполнял все упражнения и приказы с пугающей, механической точностью. Его удары по соломенным манекенам были по-прежнему сокрушительно сильны, но в них не было ни капли прежнего азарта, той дикой радости от собственной мощи, которая раньше его переполняла. Он больше не дразнил Эбби, не подмигивал ей украдкой. Он вообще перестал смотреть в её сторону. Когда Кенджи ставил их в пару для отработки блоков и захватов, Хидан касался её руки или плеча только в строго необходимых точках, и каждое такое прикосновение было холодным, как прикосновение камня. Его бледно-лиловые глаза, всегда такие живые, выразительные, полные озорства или ярости, теперь казались пустыми, потухшими. Лишь изредка, когда он на мгновение забывался, думая, что никто не видит, в их глубине вспыхивал короткий, ослепительный луч абсолютной, первобытной ярости. Во время коротких перерывов, под шум дождя и пристальным взглядом Акаги, Эбби рискнула прошептать: – Хидан… а как Таро? Он… поправляется? Хидан лишь резко пожал узкими плечами, уставившись куда-то в серую даль за оградой площадки. Его пальцы нервно теребили отколотый кусок дерева от тренировочного столба, превращая его в мелкие щепки. – Живой. Ходит. Нытик. – А ты? Отец? Совет? Что они… – она не договорила. Холодная, безрадостная усмешка скользнула по его губам, на миг обнажив острые зубы. – А им какое дело? Посадили на цепь. Как злую собаку. Вот и всё. Он резко швырнул камень в ближайшее дерево за пределами площадки. Удар был такой силы, что толстая кора на стволе вздыбилась, обнажив светлую, сочащуюся древесину – свежую рану. Акаги не пошевелился, лишь его лисья маска плавно повернулась в их сторону. Хидан резко замолчал, но на его тонкой шее отчётливо забилась и запульсировала напряжённая жилка. Однажды вечером, когда дождь наконец стих, превратившись в мелкую, почти невесомую морось, Эбби, нарушив родительский запрет, осторожно пробралась к заросшему ручью на самой окраине деревни – к их тайному месту, где они прятались после той истории у «Плача Луны». Старый, покосившийся дощатый мостик жалобно скрипел под её легкими шагами. Вода в ручье, обычно журчащая, казалось, замерла, боясь нарушить зыбкую тишину. Он уже был там. Сидел на мокром, скользком бревне, бездумно швыряя плоские камешки в тёмную, почти чёрную воду. Ни костра, ни огонька – только сырость, пронизывающий холод и тишина. Его одежда промокла насквозь и прилипла к телу, а всегда взъерошенные, торчащие в разные стороны волосы были приглажены водой и лежали мокрыми прядями. — Зачем пришла? — спросил он глухо, не поворачивая головы. Голос звучал низко, хрипловато, в нём слышалась недобрая, предостерегающая нотка. — Родители же запретили. Ты же у них послушная, примерная девочка. Ёсиока. — Я волновалась за тебя, — сказала Эбби, осторожно присаживаясь на сырую землю поодаль. Ей было страшно, но не так, как тогда на площади, когда он бил Таро. Здесь, у ручья, в полумраке, он казался меньше, каким-то… сломанным. Ранимым. — Тебя все теперь ненавидят. Боятся. — И пусть, — он с силой швырнул в воду особенно крупный булыжник. Вода всплеснулась, тяжёлые капли упали на берег. — Они все слабаки. Трусы. Боятся настоящей силы. Боятся всего, что сильнее их жалких кулаков. Он замолчал, а потом добавил тише, почти шёпотом, но с такой горечью, что у Эбби ёкнуло сердце: — Как твой отец. Боится меня. И боится тебя, Эбби. Твоей силы. Только не признаётся. Эбби не стала спорить. В глубине души она знала, что Хидан прав. Но её дар, её связь с водой… она не делала её чудовищем. Она чувствовала себя скорее как сама вода: могла быть спокойной, ласковой, прозрачной, а могла – бурлить, пениться, сокрушать. Все зависело от ветра. — Что теперь будет? — спросила она, чувствуя, как сырой холод от земли подбирается к её ногам, пробирая до костей. Хидан долго молчал, продолжая бросать камешки. Потом медленно поднял голову. В его бледно-лиловых глазах, отражавших тусклый, едва пробивавшийся сквозь облака свет луны, не осталось и следа детской наивности. В них горело что-то чужое, опасное, недетское. — Говорят… — он кивнул куда-то в сторону непроглядной чащи за ручьём. — ...там, есть другие места. Где сила – это единственный закон. Где слабых не прячут и не жалеют. Где можно просто уйти. Стать настоящим шиноби. Не таким… — он презрительно махнул рукой в сторону спящей деревни, — ...не таким, как здесь. Не таким, как они. Впервые за все эти дни в его голосе прозвучала не ярость, а что-то более страшное – горькое, бездонное разочарование и странная, леденящая душу тоска по этому неведомому «где-то», где не было лицемерия. — Здесь всё – обман, Эбби. Дружба кланов… уроки Кенджи… твои цветочки у бань… Всё это – ложь. Красивая упаковка для страха и слабости. Эбби не нашлась, что ответить. Его слова пугали своей взрослой, беспощадной прямотой и ощущением безысходности. Она вдруг ясно почувствовала, как огромная, холодная тень накрывает их маленький мир, да и всю деревню. Это была не просто тень изгнания Хидана из общего круга. Это была тень чего-то гораздо большего, зловещего. Чего-то, что начало прорастать в сердце каждого жителя Югакурэ, как ядовитый плющ, питаясь страхом и недоверием. На следующий день в Палате Совета шли долгие, напряжённые дебаты. Эбби, принёсшая отцу забытые в доме свитки, замерла у тяжёлой двери, услышав обрывки фраз, вырывавшиеся наружу сквозь щели: – ...замечено подозрительное передвижение у северного перевала... знаки... не наши... – ...а клан Мацураси? Что они молчат? Этот мальчишка – он пороховая бочка! Его нужно изолировать! – ...нельзя! Он наследник Мацураси! Пусть проблемный, но наследник! Но контроль... контроль усилить вдвое! Акаги докладывает, что пока внешне всё спокойно, но... — ...а если враг воспользуется моментом? Слишком много трещин... и внутри, и снаружи... мы уязвимы... Глава клана Мацураси, отец Хидана, сидел в стороне, отгородившись от всех каменным выражением лица, на котором читались лишь подавленный гнев и унижение. Эбби тихо поставила свитки на пол у двери и поспешно ушла, не желая быть замеченной. Воздух в деревне, и без того тяжёлый, казалось, теперь был пропитан невысказанными страхами до предела. Тени старых обид, призраки настоящих угроз и мрачные предчувствия будущих бед сплелись в один огромный, гнетущий, нераспутываемый клубок. Эбби знала: Хидан чувствовал это острее всех. Он копил свою ярость. И она больше не верила, что сможет его остановить, когда чаша переполнится. Она лишь чувствовала, как её собственный опасный дар, дремлющий обычно глубоко внутри, отозвался тревожной, нарастающей пульсацией в ладонях, словно резонируя с холодной тьмой, которая всё глубже пускала корни в сердце её единственного друга. Тьмой, которая могла поглотить их всех.