Когда ставки — мы сами (или же ваншоты по Yumedari)

Юмэко всегда считала, что она одинока в своем безумии, сияющий игрок на краю света, нетронутый настоящими чувствами. После того, как даже президент – казалось бы самый похожий на неё человек, с теми же ценностями и мыслями, который должен бы был понимать её на всё 100, не подтвердил её ожиданий, она уже смирилась, что обречена парить в своём вечном одиночестве нескончаемого сладкого азарта без напарника. Но чем дольше Мидари оставалась рядом с ней, тем больше эта вера начинала рушиться. Сначала она отвергала другую девушку как неустойчивую, в лучшем случае развлекательную, в худшем — жалкую — ту, которая гонялась за болью вместо риска, за зрелищем вместо стратегии. Но затем наступили моменты между ними: смех, который не был наигранным, тихая сдержанность, когда она отказывалась причинять себе вред рядом с Юмэко, тонкий способ, которым ее хаос обострялся в цель. Юмэко видела себя отраженной в этой интенсивности — не в боли, а в жажде чего-то настоящего. И медленно, почти неохотно, ее привязанность перешла от развлечения к благоговению. Она поняла, что Мидари не была ниже ее или рядом с ней — она была ее зеркалом, подражая ей на каждом шагу, грубая и бесстрашная. Такое родство было ужасающим. И все же, это тянуло ее, как течение, против которого она не могла плыть. Мидари тоже изменилась. Когда она впервые встретила Юмэко, она хотела произвести на нее впечатление, шокировать ее, заставить ее посмотреть — хотя бы раз — с чем-то вроде настоящего интереса. Но чем больше она смотрела на игру Юмэко, тем больше она переставала играть и начинала чувствовать. Юмэко не просто искала острых ощущений — она требовала правды. И Мидари, которая всегда затуманивала себя болью, внезапно обнаружила, что хочет быть ясной, видимой, понятой. Впервые в жизни она сдержалась — не из стыда, а потому, что хотела быть достойной внимания, которое Юмэко так свободно и так опасно уделяла. Она начала выбирать риск вместо самоуничтожения, связь вместо зрелища. И где-то между общим молчанием и безрассудной игрой она поняла, что влюбилась в девушку, которая видела в ней не урода, а пару. Они были двумя бурями, кружащими в одном небе — дикими, беспорядочными и, наконец, больше не одинокими.