인연 | Inyeon

Типичная переменка в музыкальной школе. Двадцать минут шуршания обёрток, гомона в коридоре и неизбежной схватки с торговым автоматом. Руми, уединившись в студии, сидела на краю скамьи, пролистывая ленту телефона, убивая время. За последние десять минут перед её глазами промелькнула вереница роликов: рецепт чау-мейна, фан-кам с приглушённым звуком, какой-то мультик про собаку. Видео с медузами она не собиралась смотреть, но рука дрогнула сама собой. Они скользили, словно призраки – мягкие и безмятежные в лазурной глубине океана, мерцающие, безмолвные и хрупкие в своей грации. Руми почти уверена, что это отрывок из документального фильма с Netflix, но сейчас её слишком захватило завораживающее зрелище, чтобы вслушиваться в закадровый голос. На мгновение мир сузился до этого: движения и неподвижности. Воспоминание о стекле аквариума. Прикосновение плеча к её плечу. Тепло рукава Джину коснулось её руки. Всё это медленно и мучительно всплывало в памяти, но, как только она осознала себя в этом водовороте воспоминаний, Руми заблокировала телефон и сложила руки на коленях, делая вид, что ничего не произошло. Щёки предательски вспыхнули румянцем, а сердце совершило тот самый раздражающий кувырок, который оно проделывало всякий раз, когда её мысли обращались к нему. Мгновение спустя дверь со скрипом отворилась. Первой вошла Эри, уже разворачивая батончик мюсли, за ней потянулись другие девочки, хихикая над чем-то в телефоне. Руми наблюдала, как они устраиваются – никакой суеты, никакого баловства. А потом, не особо задумываясь, она снова посмотрела на Эри и решилась на ещё одну глупость, которую давно хотела совершить. В конце концов, любопытство взяло верх. — Привет, Эри, — мягко произнесла Руми, и на её губах расцвела нежная улыбка. Она подошла к своей ученице. — Тебе нравятся уроки в этом семестре? Девочки по-прежнему были поглощены своей болтовнёй, но Эри на секунду отвлеклась и подняла взгляд. Сначала на её лице отразилось недоумение, вполне закономерное, учитывая неожиданное внимание, но замешательство быстро рассеялось. Из всех учениц Руми особенно была близка с Эри, и это чувствовалось по тому, как легко девочка расслабилась в её присутствии. — Всё хорошо, — ответила Эри, слегка пожав плечами, а затем добавила с застенчивой улыбкой. — Вы всегда проводите уроки весело, учитель. Руми тепло улыбнулась в ответ. — Рада это слышать. Она на мгновение замолчала, переводя взгляд на окно, сквозь которое солнечный свет лился на потёртые половицы. Затем, словно мысль только что пришла ей в голову, спросила: — Ты давно слышала что-нибудь о Юне? Эри кивнула, стряхивая крошки с пальцев. — Немного. Мы иногда переписываемся в Kakao. — В этом семестре она не записалась на курсы, — заметила Руми. — Просто интересно, как у неё дела. Когда Эри начала ёрзать, Руми внезапно охватило дурное предчувствие. — Юна очень хотела… Но она сказала, что дома всё не очень хорошо. Слова Эри обрушились на голову Руми, как снег в июле, заглушая болтовню других учеников. Она знала, что Джину мог не захотеть, чтобы его сестра продолжала заниматься с учительницей, которая оказалась… Неудачным вариантом его отношений. Но слышать это из чужих уст было всё равно больно. Руми медленно кивнула. Выражение её лица оставалось спокойным, но в груди что-то болезненно сжалось, как всегда, когда она думала о Джину. Руми знала, что Джину один держит всё в руках. Что он горел с обеих сторон, лишь бы свет не погас, еда была на столе, и мир не рухнул у них под ногами. Она также знала, что их мать больна уже много лет, но лишь по обрывкам фраз, которые он неосторожно выронил во время разговоров. Джину никогда не распространялся об этом, не вдавался в подробности, когда они ещё пытались быть чем-то друг для друга. Независимо от того, насколько они сблизились, эта дверь оставалась закрытой. А теперь ещё и это – узнавать о последствиях из мягкого голоса Эри, а не из его собственного. Ей напомнили, что существуют целые главы его истории, которые ей никогда не предлагали прочитать. И это кольнуло. Эри опустила взгляд, теребя край обёртки, и добавила почти шёпотом: — Юне тоже пришлось бросить школу в этом семестре. Руми напряглась, и эти слова прозвучали тяжелее всего остального. — У них не было денег на обучение, — пояснила Эри, не поднимая глаз. Шум вокруг них не стих, но будто бы стал тише. Руми оставалась неподвижной. Она не показывала, как ей больно, но что-то в её груди перевернулось – медленно и неумолимо, как нить, натянутая до предела. Она вспомнила зимний концерт Юны – как сильно та изменилась за эти несколько недель, как тихо гордилась её успехами. Она вспомнила, как Джину забирал её каждый день, даже если был занят. Но затем она вспомнила, как он никогда не пускал её дальше порога. Как он дарил ей тепло, внимание, даже проблески привязанности, но никогда не доверял до конца. Никогда не открывал всю правду. Руми заставила себя говорить спокойно. — Спасибо, что рассказала мне. Эри кивнула. Больше нечего было сказать. Перемена закончилась прежде, чем они успели это осознать. Другие ученики начали возвращаться в студию, смех и шаги эхом разносились по деревянному полу. Руми поднялась со скамьи и, не поднимая глаз, вернулась к пианино, чтобы разгладить складки на нотном листе. Она не позволила себе зацикливаться на этом – не здесь, не перед кем-либо. Но образ не отпускал: Юна в последний раз собирает свои учебники. Джину задерживается на работе. Дом, которого Руми никогда не видела, всё дальше и дальше уходит из зоны досягаемости. Когда она снова заговорила, её голос звучал так же ровно, как и всегда. — Хорошо, начнём с самого начала. Давайте ещё раз пройдёмся по этому пассажу. Зазвучала музыка. Их голоса слились с ней. Но на протяжении всего урока её сердце билось в такт правде, которую она наконец-то осознала: любовь ничего не значит, если тебе не позволяют разделить бремя другого, хотя бы малую его часть. И иногда неважно, насколько ты готова помочь – если тебя не собираются впускать.

***

Даже в выходные в здании компании царило оживление: стажеры сновали между студиями, сотрудники неспешно потягивали кофе в холле, а из-за стен доносились отголоски музыки. В последнее время Руми приезжала помогать юным айдолам оттачивать дыхание перед выступлениями, отдаваясь работе с тем же рвением, что и всегда. Встреча с Селин не входила в её планы. Пожилая женщина стояла в коридоре перед студией «Б», как всегда, безупречная в строгом костюме кремового оттенка и мягкой лавандовой блузке. Аккуратно зачесанные волосы, планшет под мышкой, телефон в другой руке. В ту долю секунды, что Селин смотрела на Руми, её лицо едва заметно изменилось, но этого было достаточно, чтобы понять: она тоже не ожидала этой встречи. — Руми, — произнесла она с теплотой, смешанной с удивлением. — Я не знала, что у тебя сегодня здесь занятия. — Просто заехала проведать нескольких стажеров, — вежливо и осторожно ответила Руми. — Думала, в выходные будет потише. — Ты всегда умела проскользнуть незамеченной. Наступила короткая пауза. Селин сделала шаг вперёд, смягчившись. — Тебя давно не было дома. Руми с трудом сглотнула. — Была занята. — Ты всегда занята, — мягко заметила Селин. — Но раньше это тебя не останавливало. Руми промолчала. В голосе Селин не было враждебности – лишь знакомая нотка беспокойства – но ей всё равно захотелось отступить. В её присутствии всё казалось тяжелее. Тишина между ними была ощутимой. Не совсем ледяной, но напоминающей о временах, когда было теплее. Руми опустила взгляд на папку в руках, делая вид, что что-то проверяет. — Я не знала, что ты здесь будешь. — Я одна из руководителей агентства, — ответила Селин, тронув губы едва заметной улыбкой, но глаза оставались серьёзными. — Трудно вечно меня избегать. Руми никак не отреагировала на это. Она никогда не реагировала. — Я здесь только ради детей. Селин коротко кивнула. — Им повезло, что у них есть ты. Что-то в этих словах заставило Руми выпрямиться. Не из гордости, а скорее инстинктивно – словно она готовилась к чему-то, что так и не произойдёт. — Что ж, — произнесла Селин после паузы, поворачиваясь обратно к коридору. — Не буду тебя задерживать. — Да, я и не собиралась задерживаться. Руми не хотела звучать грубо, но ответ прозвучал резче, чем она рассчитывала. Селин на мгновение оглянулась через плечо, а после удалилась, уверенно отбивая ритм каблуками по полу. Оставшись одна, Руми шумно выдохнула, но это не принесло облегчения.

***

Их вечеринки с играми были чем-то вроде священного ритуала, и Зои, как всегда, подготовила тематические угощения: крендельки в форме сердечек, приторно-розовая газировка и устрашающее количество мармеладных червячков. Руми свернулась калачиком на ковре, подложив под локоть подушку и освободив ноги от домашних тапочек. Мира, сидя в позе лотоса у кофейного столика, тасовала колоду карт с расчётливой ловкостью шулера, некогда промышлявшего в подпольных казино. Зои же, с преувеличенной драматичностью, зачитывала правила карточной игры, обещавшей «раскрыть ваши самые глубокие тайны и укрепить узы дружбы». Покупка этой игры, совершённая в порыве импульса в модном книжном магазине две недели назад, казалась ей гениальной идеей. Руми чувствовала усталость – лицо ныло от бесконечных сценических гримас, горло саднило после многочасовых вокальных упражнений – но на душе было как-то легче, чем в последние дни. Она чувствовала, что друзья стараются. Не с той сочувствующей жалостью, которую обычно проявляют к раненым, а с заразительной энергией, с шумной, навязчивой любовью, которая не спрашивает, всё ли в порядке, но неизменно заставляет тебя улыбаться. Мира, ловким движением, бросила карту на стол, указывая на неё пальцем. — Выбирай: съешь цедру целого лимона или напиши своему бывшему: «Ты все еще снишься мне». — Лимонная цедра, — не задумываясь ответила Руми. — Трусиха, — усмехнулась Зои. — Да ладно, Золотой Мальчик наверняка видит тебя во сне. — Фу, — театрально простонала Мира. — Даже не упоминай его имя… Зои, с выражением высшей степени важности, наклонилась через стол и переплела их мизинцы. — Возможно, нить судьбы всё-таки связала нас троих. Кому нужны парни, когда у тебя есть лучшие подруги, готовые накормить тебя мармеладными червями и испепелить твоих врагов словом? — Легко тебе говорить, — сухо заметила Руми. — Но я знаю, что ты бы променяла всё на улыбку того бариста, который однажды угостил тебя бесплатным латте на овсяном молоке. — Того, у которого глаза спрятаны под чёлкой? — уточнила Мира. — Как он вообще умудряется не перепутать заказы? Зои даже не попыталась отрицать очевидное. — Ну да, есть такое. Я эмоциональна, но не отличаюсь моральной стойкостью. Эта фраза вызвала взрыв смеха – громкого, искреннего, такого, который вырывается из тебя, когда тело вдруг вспоминает, что еще умеет радоваться. Руми откинулась на подушки, позволяя себе расслабиться. Только сегодня вечером. Только на время, достаточное, чтобы заглушить эхо голоса Джину в своей голове. Она даже не заметила звонка, пока Зои не подтолкнула телефон к ней по ковру. Экран, вибрируя, еще раз загорелся, прежде чем Руми перевернула его. Неизвестный номер. На мгновение она заколебалась, а затем ответила. — Алло? В трубке раздался виноватый голос. — Госпожа Руми? Прошу прощения за беспокойство. Это ночной охранник из Хан-билдинг. Там, где находится ваша студия? Руми резко села. — Да? — Тут… какая-то девочка. Говорит, её зовут Юна. Она плачет и спрашивает вас. Я не хотел сразу звонить в полицию, на случай, если это какое-то недоразумение, но она выглядит очень напуганной. У Руми перехватило дыхание. — Я буду там через пятнадцать минут, — выпалила она, уже поднимаясь на ноги. Мира и Зои встревоженно посмотрели на нее, поражённые внезапной переменой в её лице, но Руми, не теряя ни секунды, схватила ключи и накинула первую попавшуюся под руку куртку. — Всё в порядке? — спросила Зои. — Это одна из моих учениц, — ответила Руми, на ходу. — Она в студии. Что-то случилось. Никто не стал задавать лишних вопросов. Мира уже обувалась, а Зои натягивала толстовку с капюшоном, валявшуюся на спинке дивана. Они ехали с ней. Конечно, ехали. Потому что, если нить судьбы и связывала кого-то с ней, то это были они. Не Джину. И никто другой. Но даже несмотря на это, Руми не могла избавиться от страха, который поднимался в её груди, как приливная волна, когда двери лифта закрылись. Зачем Юне было приходить к ней? И что, чёрт возьми, могло заставить её прийти туда одной, посреди ночи? Они добрались до здания в рекордно короткие сроки. Мира едва успела припарковать машину, как они втроём уже неслись по тёмному вестибюлю, где охранник с обеспокоенным видом махал им рукой. В коридорах было темно и тихо, каждый шаг отдавался гулким эхом. — Она там, — пробормотал охранник, указывая на небольшую зону ожидания возле лифтов. Руми сразу же заметила Юну, съёжившуюся на скамейке возле её студии. Плечи девочки дрожали под тонкой толстовкой с капюшоном, а лицо было залито слезами. В руках она судорожно сжимала телефон, на экране которого вспыхивали непрочитанные сообщения. — Юна, — выдохнула Руми. Девочка подняла голову, и в тот самый момент, когда она увидела Руми, что-то внутри неё окончательно сломалось. Юна, спотыкаясь, бросилась вперёд и, как потерявшийся ребёнок, прижалась к Руми, вцепившись в её пальто. — Учитель Руми… — всхлипнула она. — Джину… Он в больнице. Руми напряглась, обнимая девочку. Она оглянулась на Миру и Зои, но увидела лишь заплаканное лицо Юны и то, как её трясёт от рыданий. — Что случилось? — спросила она, стараясь сохранить спокойствие в голосе. — Это был несчастный случай? Юна с трудом сглотнула. — Н-нет… Это не… Я не знаю. Мы ужинали. Я, он и мама. А потом пришли эти люди. Сначала они ничего не говорили, просто схватили его и начали… Её голос сорвался под гнётом страшных воспоминаний. — Они били его, учитель, — задыхаясь, прошептала она. — Снова и снова. Им было всё равно, что мы там. Я кричала… пыталась их остановить, но они просто… у него было столько крови… Руми почувствовала, как кровь стынет в её венах. Она крепче обняла Юну. — Где твоя мама сейчас? — прошептала она. — Она вызвала скорую, когда они ушли. Она тоже в больнице. Но я убежала. Я не знала, что делать. Я не знала, к кому ещё можно обратиться. — Ты поступила правильно, — пробормотала Руми, успокаивающе поглаживая её по спине. — Ты сделала именно то, что нужно было сделать. Мира уже поправляла куртку на плечах Юны, осторожно усаживая ее обратно на скамейку. Зои, с лихорадочной скоростью, набирала номер больницы. Но сердце Руми бешено колотилось, потому что что-то было не так. Что-то здесь не сходилось. Она не знала, что именно, но на Джину не стали бы нападать просто так. Не без причины. Тем не менее, она подавила в себе нарастающее беспокойство, решив, что сейчас не время задавать вопросы. — Я поеду к нему, — сказала она, вставая. Юна снова схватила её за рукав. — Пожалуйста… Пожалуйста, не ненавидь его. Руми посмотрела в глаза девочки – мягко, но твердо. — Я бы не смогла, даже если бы захотела.

***

Больница Дейрим отсвечивала холодной звездой в ночи – ослепительно белая, стерильная и звеняще тихая, до мурашек. Руми зарылась руками в карманы пальто и торопливо направилась к главному входу, чувствуя, как сердце отбивает бешеный ритм о рёбра. Зои осталась с Юной, и Мира предложила отвезти их домой, как только девочка немного успокоится. Руми почти не помнила, как поблагодарила её, прежде чем выскочить из машины. Теперь любой звук казался оглушительным: скрип туфель по кафелю, гулкое эхо лифта, приглушенное шуршание медсестер за задернутыми ширмами. Подойдя к стойке на третьем этаже, она назвала своё имя и добавила: — Я по поводу Чон Джину… Медсестра за стойкой взглянула на неё с сомнением. — Вы родственница? — Я… — Руми запнулась. Кто она ему? — Я… человек, которому он доверяет. Кажется, этого было достаточно. Выражение лица медсестры смягчилось. — Он в палате 314. Состояние стабильное, но он без сознания. Травмы… серьезные. Руми молча кивнула. Пальцы судорожно вцепились в подкладку пальто. Она не стала спрашивать о характере травм. Ей не хотелось даже представлять. Она шла по коридору, остановившись у двери, внезапно не решаясь войти. Но потом заставила себя. Она должна. Внутри царил полумрак, но она сразу же увидела его. Джину лежал на больничной койке, утопая в бесчисленных слоях марли и бинтов. Один глаз заплыл. На ключице, где больничная рубашка небрежно распахнулась, виднелась запекшаяся кровь, костяшки пальцев были сбиты в кровь. Он казался меньше, чем когда-либо, словно съёжился под гнётом чего-то беспощадного. Руми бесшумно вошла в палату. Она села в кресло у кровати, боясь нарушить его сон. Слёзы не хлынули, но она протянула руку и ощутила, как холодна его ладонь. — Почему ты не позволил мне помочь? Рядом мерно пищали аппараты. Его грудь ровно поднималась и опускалась. Руми осторожно, неуверенно провела большим пальцем по его запястью. — Тебе не нужно было проходить через это одному. Возможно, Джину никогда этого не услышит. Возможно, уже слишком поздно. Но она всё равно произнесла эти слова, потому что боль в её груди требовала выплеснуть их наружу. Она всё еще держала его за руку, когда дверь за её спиной отворилась. Руми вздрогнула и резко обернулась, чувствуя себя виноватой и в то же время опасаясь, что зашла слишком далеко. В палату вошла пожилая женщина. Тонкий шарф на шее, потертая сумка, крепко прижатая к груди, и глубокие, усталые морщины в уголках глаз. Она выглядела так, словно годами терзала себя. Руми открыла рот. — Я… я уже собиралась уходить. Но женщина мягко подняла руку. — Нет. Не стоит. Руми моргнула. — Вы Руми, верно? — …Да. В голосе женщины не было злобы. И холода тоже. Она подошла к противоположной стороне кровати и опустилась в кресло напротив Руми. Её движения были скованными, словно каждый сустав отзывался болью, но она не сводила глаз с сына. — Присаживайтесь, — вполголоса произнесла она. — Я не против. Странно было делить чужое горе. Но Руми кивнула и села обратно на стул. Между ними надолго повисло молчание. Тишину нарушила мать Джину. — Спасибо, — сказала она. — За то, что присмотрели за Юной сегодня вечером. Руми с изумлением повернула голову. — Откуда вы знаете, что она приходила ко мне? — Я всегда просила ее сообщать мне, где она. С тех пор, как у нее появился собственный телефон. Это было… очень важно для нее. Для нас. — Она замолчала с горькой улыбкой. — Мы не могли позволить себе ничего особенного, но мы придумали такой план. Просто чтобы я знала, где она, если что-нибудь случится. Её голос на мгновение дрогнул. — Я получила её сообщение как раз перед приездом скорой. Руми опустила взгляд на свои руки. В горле пересохло. — Она была очень напугана. — Она еще ребенок, — мягко произнесла мать Джину. — А Джину делал всё, чтобы ей не пришлось взрослеть слишком быстро. Слова тяжело повисли в воздухе между ними. Руми не прерывала, давая им осесть. — Я говорила ему, чтобы он этого не делал, — наконец продолжила она. — Я знала, что что-то не так. Он возвращался домой всё позже и позже. Всегда говорил мне, чтобы я не волновалась. Но я же его мать. Я чувствовала. Она замолчала. Её взгляд задержался на синяке на виске Джину. Она не прикоснулась к нему, просто смотрела, словно её грудь разрывали миллион с половиной сожалений. — Он не назвал мне имя, но я знала, что это кто-то достаточно влиятельный, чтобы заманить его обещаниями быстрых денег. Он думал, что делает это ради нас. У Руми перехватило дыхание. — Джину сказал, что всё исправит, — пробормотала женщина. — Сказал, что это не то, чем кажется. Но как еще это назвать, когда незнакомцы вот так врываются в твою дверь? Когда им даже плевать, что маленькая девочка и пожилая женщина кричат, умоляя остановиться? Она остановилась, с трудом сглатывая. — Я бы хотела, чтобы он знал, что ему не нужно было этого делать. Что мы бы справились, перебиваясь с хлеба на воду, и что нам не нужно было, чтобы он бросал всё ради нас. У Руми не нашлось ответа. Лишь монотонное пищание мониторов. Лишь звук собственного сердцебиения, отдающегося в рёбрах. — Он не знает, что я знаю, — тихо произнесла мать. — Так что, пожалуйста… не говорите ему. Пусть думает, что он защищал нас. Это всё, что у него осталось. Руми кивнула. В глазах защипало, но она сдержалась. После этого они сидели молча. Просто две женщины, бок о бок, по разные стороны от юноши, который отдал всё и всё равно остался сломленным.

***

Коридор за дверью больничной палаты был пуст, когда Руми вышла, прижимая телефон к уху. В воздухе стоял запах дезинфицирующих средств и перегретого кондиционера, а её собственное отражение в тёмном окне напротив казалось таким же измученным, как и она сама. — Привет, — отозвалась Зои, взяв трубку. — Мира и госпожа Чон здесь. Только что приехали. — Хорошо, — выдохнула Руми, слегка расслабляя плечи. — С Юной всё в порядке? — Она устала. Мира помогает им готовиться ко сну. Мы решили, что они могут переночевать в твоей комнате. — Всё в порядке, — пробормотала Руми, крепче сжимая телефон. — Не думаю, что им сейчас безопасно возвращаться домой. — Да. Госпожа Чон особо не возражала, когда увидела Юну. Думаю, она просто… не хотела оставлять Джину одного. Руми прислонилась спиной к стене, слегка прижавшись головой к прохладной штукатурке. — Я сказала ей, что останусь с ним, — добавила она. — Только на сегодня. Не хотела, чтобы она заболела от всего этого стресса. Зои на мгновение замолчала. — Ты хороший человек, знаешь об этом? Руми не ответила. Её взгляд устремился на мягкий свет, пробивающийся из-под двери больничной палаты. — Она попросила меня не говорить ему, что она знает, — сказала Руми после паузы. — Знает правду о том, что случилось с Джину. — Это очевидно. Матери всегда всё знают. Руми издала прерывистый вздох, нечто среднее между смешком и вздохом. — Ладно. Я заеду завтра. Мира сказала, мы можем пойти написать заявление в полицию, — мягко сказала Зои. — Пиши, если что понадобится, хорошо? — Обязательно. — Руми? — Да? — Я горжусь тобой. Даже если это чертовски больно. В горле Руми встал ком, и она не знала, что с ним делать, поэтому просто сказала: «Спокойной ночи». Когда Руми вернулась в палату, там царила тишина, такая гнетущая, всепоглощающая тишина. Было далеко за полночь. Город снаружи казался далёким, словно принадлежал совсем другому миру — миру, где люди смеются в кафе, ждут поезда и крепко спят в своих кроватях. Здесь слышались ровный гул аппаратов и слабое, ритмичное пиканье кардиомонитора. Руми снова устроилась на кушетке для посетителей, подтыкая колючее больничное одеяло под колени. Ей не было холодно, но так она хоть за что-то держалась. Джину не шевелился. С тех пор, как она в последний раз проверяла его, с тех пор, как прошептала его имя себе под нос, втайне надеясь, что он пошевелится. Теперь она просто смотрела на его фигуру под простынями — на то, как поднималась и опускалась его грудь, прерывисто и напряжённо; на багровеющие синяки и белую марлю, обмотанную вокруг его рук. Странно, что неподвижность может вызывать одновременно облегчение и страх. Странно и то, как быстро гнев может покинуть тело, когда человек, на которого ты злился, выглядит вот так. Она вспоминала все те случаи, когда он говорил, что с ним всё в порядке. Сколько раз он просил её не волноваться, всегда отмахиваясь от её беспокойства этой усталой, кривой улыбкой. И, возможно, она позволяла ему это, потому что так было проще, чем лезть с расспросами, проще, чем требовать правды, которой он явно не был готов поделиться. Но теперь эта истина стала слишком жестокой, чтобы её игнорировать. Руми выдохнула. Она откинула голову на стену и закрыла глаза. А потом — тихо, словно шелест переворачиваемой страницы... —...Руми? Она открыла глаза. Сначала ей показалось, что это мираж. Игра света, порождённая усталостью и тоской. Но, взглянув в сторону кровати, она встретилась с взглядом Джину. Его веки были едва приоткрыты, но сомнений не оставалось — он не спал. Лицо его посерело от синяков и ссадин, но глаза — эти усталые, золотистые глаза — нашли её в полумраке. Какое-то время он просто смотрел на неё, словно пытался убедиться, что это не сон. Словно ему было трудно поверить в реальность происходящего. Сердце Руми бешено колотилось в груди. Она отложила одеяло и медленно поднялась, боясь нарушить этот хрупкий момент. — Ты очнулся, — выдохнула она. — Джину… Его губы шевельнулись, едва заметно произнося её имя — тише, чем прежде, словно каждое усилие стоило ему непомерных усилий. Но он не отрывал от неё взгляда. Ей хотелось сказать так много, но слова застревали в горле, отягощённые всем тем, что они не успели сказать друг другу до того, как мир перевернулся с ног на голову. Поэтому она просто подошла к нему и снова взяла его за руку, которая теперь была теплее, чем раньше. Не намного, но достаточно. Руми нежно переплела свои пальцы с его и произнесла то, что рвалось изнутри: — Я здесь. Глаза Джину оставались открытыми. Они не закрылись, как ожидала Руми. Он медленно моргнул, взгляд его оставался затуманенным, словно он заново учился существовать в настоящем. Но он был здесь — дышал, осознавал. На мгновение она замерла, а затем, преодолев разделяющее их пространство, потянулась к графину у его кровати. Вода плеснула в стакане. Руми налила воду, стараясь не шуметь, и вставила в край стакана гибкую соломинку. — Вот, — пробормотала она. — Не торопись. Джину не возражал. Слегка наклонил голову, чтобы сделать глоток — один медленный глоток, затем другой. Его рука слегка дрожала, когда он сжимал край стакана, и Руми поддержала её своей рукой. — Спасибо, — хрипло произнёс он. Она поставила стакан на стол и придвинула стул ближе. — Ты напугал меня до смерти, — тихо сказала Руми, глядя не на него, а на одеяло. — Юна пришла в студию в слезах. Сказала, что ты в больнице. На мгновение в палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным сигналом монитора. — Прости, — наконец произнёс Джину. Она подняла голову и не знала, что чувствовать, глядя на это разбитое выражение на его лице. — Я серьёзно, — добавил Джину, и голос его дрогнул. — За всё. За ту ночь у твоего дома. За то, как я с тобой разговаривал… За то, как я всё бросил. Она внимательно наблюдала за ним, не зная, как справиться с бурей эмоций, терзавших её сердце. Извинения были неожиданными — не потому, что он не должен был извиняться, а потому, что она никогда не думала, что он вообще способен на это. — Я не хотел причинять тебе боль, — продолжал Джину. — Я просто… я не знал, как с этим справиться. Я злился. На себя. На то, как сильно я хотел получить от тебя всё, что ты мне давала, и как сильно я ненавидел себя за то, что не мог ответить тебе тем же. Руми молчала. — Я думал, что если буду притворяться, что мне плевать на шарф, на струны и даже на еду, которую ты всегда присылала мне домой, то не почувствую, как сильно они мне нужны. Нужна ты. — Он сделал короткий вдох, глядя в потолок. — Но это так. Мне нужно было всё это. Я просто ненавидел то, что это говорило обо мне. Руми покачала головой. — Тебе не нужно было ничего доказывать. Мне никогда не нужно было, чтобы ты всё улаживал. — Я знаю, — пробормотал Джину. — Но я так не думал. — И вместо этого ты оттолкнул меня. — Я не знал другого способа защитить то немногое достоинство, что у меня осталось. — Оскорбляя меня? — В её голосе не было злости, но слова прозвучали достаточно резко, чтобы задеть. Теперь Руми смотрела ему прямо в глаза. — Ты говорил, что я взвалила на себя всю ответственность. Как будто забота о тебе была какой-то… Болезнью, которую я ещё не заметила. Джину вздрогнул. Его голос сорвался, когда он сказал: — Я был жесток. Прости. Снова повисла пауза. Затем он тихо добавил: — Ты была лучшей частью моего дня, каждый раз. Я просто не знал, как позволить себе что-то настолько хорошее. Руми снова почувствовала, как в груди нарастает знакомая боль. Она всё ещё должна была злиться — отчасти так и было, — но в основном она просто устала. Устала любить людей, которые не знали, как полюбить себя настолько, чтобы впустить кого-то в свою жизнь. — Что случилось, Джину? — мягко спросила она. — Почему Юна нашла тебя в таком состоянии? Он колебался, но лишь мгновение. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. И тебе это не понравится. Её руки неподвижно лежали на коленях. — Я кое-что подписал. Контракт, — произнёс он. — С человеком по имени Гви-Ма. Руми не перебивала, но напряглась. Почему это имя показалось ей знакомым? — Он управляет андеграундным лейблом — вроде того. Снаружи всё выглядит блестяще. Он обещает деньги, известность, время в студии, быстрый путь к популярности. Но на самом деле всё грязно. Он отмывает деньги через клубные мероприятия, платит артистам втихаря, использует их для перевозки всякого, когда это необходимо. Сначала я ничего не знал. Не все. Руми сглотнула, недоверчиво приоткрыв губы. — Он сказал, что поможет мне с настоящим дебютом. Он знал о моей семье и сказал, что может помочь. — Голос Джину едва ли был громче шёпота. — Я сказал себе, что пробьюсь, чтобы заработать денег. Достаточно, чтобы помочь маме. Достаточно, чтобы оплатить обучение Юны. Я думал, что справлюсь. — Что изменилось? — Я заколебался, — произнёс он, и глаза его потемнели. — Они хотели, чтобы я сделал то, что я не мог сделать. Я отказался и думал, что смогу уйти. Смех, вырвавшийся у Джину, был горьким и режущим слух. — Но от Гви-Ма не уходят. В ту ночь они пришли к нам домой во время ужина. Я даже не услышал, как открылась входная дверь. Они избивали меня на глазах у Юны и мамы, пока я не потерял сознание. И я позволил этому случиться, потому что был достаточно глуп, чтобы думать, что смогу избежать последствий. — Джину… — Я не смог их защитить, — задыхался он, часто моргая. — Я был уверен, что смогу всё исправить сам. Что избавлю тебя от этого. Избавлю их. А теперь посмотри, что наделал. Наступила долгая тишина. Затем Руми снова потянулась к его руке и сжала её крепче, чем прежде. — Тебе не нужно было защищать меня, Джину. Не от твоей жизни. Не от твоей боли. Так не бывает. Он снова закрыл глаза. — Я боялся, что ты увидишь, как всё это ужасно, и уйдёшь. — Я бы осталась, — тихо сказала она. — Ты даже не дал мне шанса. На мгновение в палате существовали только они: гул техники, тяжесть неприкрытой правды и медленное, болезненное начало чего-то, что однажды могло стать исцелением. Руми не знала, что будет дальше, но она осталась. Как и обещала.