인연 | Inyeon

Селин распахнула дверь сама. На её лице застыло удивление, даже больше чем просто удивление. Но она не произнесла ни слова о том, что Руми делала на пороге её дома. Отступила в сторону, приглашая войти жестом. Внутри всё было так, как помнила Руми. Безупречная чистота, лёгкий аромат стирального порошка и лимонного масла. На пороге Руми сняла обувь и аккуратно поставила рядом с туфлями Селин, как в старые времена. Бледно-кремовые стены, фотографии в рамках, безупречно симметрично выстроенные вдоль коридора. Единственное отличие – давящая тишина, полная невысказанных слов и сожалений. — Я поставлю чай, — пробормотала Селин и скрылась на кухне. Руми прошла в гостиную. Новый диван, но знакомые декоративные подушки. Она машинально коснулась одной из них – тёмно-синей, бархатной, с вышивкой, нити которой начинали расходиться. В памяти всплыло, как в детстве она сидела на полу, поджав ноги, и отрабатывала дикцию и дыхание, а Селин стояла в дверях и говорила ей не горбиться – держать осанку. У неё было хорошее детство. Не безмятежное, не лишённое горечи, но хорошее. Безопасное. Селин была тверда в том, что считала важным. Никогда жестокой или холодной, но решительной и заботливой, стремящейся оградить Руми от чужих глаз. И всё же, стоя здесь, Руми не могла отрицать, что обида всё ещё гложила её. Боль от двери, закрывшейся слишком рано. Отказ, когда она так отчаянно нуждалась в одобрении. Селин вернулась с двумя чашками чая и поставила одну перед Руми. Она смотрела, как поднимается пар, но не притронулась к чашке. — Я хотела поговорить с тобой сегодня в агентстве, — сказала она. — Я почувствовала себя плохо, — ответила Селин. Она села в кресло, аккуратно сложив руки на коленях. — Не думала, что ты придёшь. — Я тоже не думала, что смогу, — призналась Руми. Несколько долгих секунд они сидели в молчании. Чай остывал между ними. — Ты была добра ко мне, — сказала Руми. — Я часто об этом забываю, но никогда не смогу забыть навсегда. Взгляд Селин стал тяжёлым, но она ничего не сказала. — Я выросла в достатке. Ты относилась ко мне как к родной дочери, и я знаю, что благодаря тебе у меня была жизнь, о которой я не могла и мечтать. — Руми глубоко вздохнула, спокойно, но тяжело. — Но, думаю, мне нужно было уйти ещё и поэтому. Потому что мне было больно оставаться в месте, где я чувствовала себя настолько защищенной, что не могла дышать. — Ты думаешь, я задушила тебя, — произнесла Селин. — Думаю, ты отняла у меня то, что я любила, то, о чём я мечтала, — ответила Руми. — И я знаю, что это было не из жестокости. Я знаю, что ты пыталась меня защитить. Теперь, когда я сама работаю с айдолами, я понимаю это яснее, чем когда-либо. Но… мне всё равно было больно. И я не знаю, как перестать злиться из-за этого. Селин опустила глаза. Она потянулась к чашке, но не сделала глотка. Её голос звучал тихо, когда она заговорила снова: — Я не прошу тебя перестать злиться, — сказала она. — Я просто хочу, чтобы ты знала, что я сделаю всё, чтобы ты меня простила. Всё, чтобы исправить то, что натворила. Если это вообще возможно. Руми долго молчала. Затем, без предупреждения, она поставила чашку на стол и подняла взгляд. — Ты знаешь человека по имени Гви-Ма? Селин напряглась, и Руми внимательно следила за ней. — Он управляет звукозаписывающей компанией, которая, вероятно, мало кому известна, но у меня есть основания полагать, что это прикрытие для чего-то большего. И он… — её голос дрогнул, — он причинил боль тому, кто мне дорог. Очень дорог. Селин не ответила сразу. Её лицо оставалось непроницаемым, но Руми заметила проблеск узнавания в её глазах. Лёгкое движение челюсти. Безмолвный подсчёт. — Почему ты спрашиваешь о нём? — медленно спросила Селин. — Потому что мне нужно знать, на что он способен, — ответила Руми. В воздухе словно похолодало, несмотря на чай. Несмотря на знакомые стены. Несмотря на старые бархатные подушки и аромат лимонного масла. Селин откинулась на спинку кресла. Её пальцы крепче сжали чашку. — Я его знаю, — подтвердила она. Подробности последовали не сразу. Её взгляд опустился на остывающий в руках чай, и на мгновение Руми засомневалась, ответит ли она вообще. Но затем Селин выдохнула – неспешно и тихо, словно собиралась раскопать что-то, спрятанное по веской причине. — Он не всегда был таким, — начала она. — Когда мы были моложе, Гви-Ма был… Амбициозным, энергичным. Может быть, немного неуравновешенным, но талантливым. Он учился у нескольких уважаемых продюсеров. Писал песни. Все думали, что он добьётся успеха. Руми слушала внимательно. Не перебивала. В голосе Селин послышалась сталь: — Но он так и не добился его, и вместо того, чтобы тихо уйти в тень, он озлобился. Начал работать с сомнительными спонсорами, брать деньги в конверте. Он делал деньги, обещая отчаявшимся ребятам мечту. А когда они не могли её осуществить, он находил другие способы нажиться на них. Она замолчала. — Наркотики. Долги. Отмывание денег через продажу альбомов, подставные компании. Бог знает что ещё. В животе у Руми всё сжалось. — Я слышала только слухи, — добавила Селин, — пока один из наших стажёров чуть не связался с ним. Парень из Пусана. Мы вовремя вытащили его, но… — Она покачала головой. — Гви-Ма знает, как действовать так, чтобы закон не обращал на него внимания. Вот почему он так долго оставаться на плаву. Пальцы Руми сильнее сжали кружку. — Значит, ты понимаешь, что нельзя позволить ему продолжать ломать жизни. Селин подняла взгляд, её глаза сузились. — Кому он причинил боль? Руми колебалась, но ответила прямо: — Его зовут Джину. Это имя, очевидно, ничего не сказало Селин, но Руми продолжала: — Он пытался заключить контракт с Гви-Ма от отчаяния. Он работал не покладая рук, чтобы прокормить свою мать и сестру. Он просто хотел вырваться из нищеты. И за это его избили до полусмерти на глазах у его семьи. Лицо Селин помрачнело, но она молчала. — Поэтому я прошу тебя, — вполголоса сказала Руми. — Как человека, который всё ещё связан с индустрией и обладает властью… Нажми на нужные рычаги. Сожги мосты. Сделай так, чтобы Гви-Ма больше не смог его тронуть. Селин закрыла глаза. — Ты просишь слишком многого, Руми. — Ты сама сказала, что сделаешь всё, что угодно. Эти слова прозвучали тяжело, возможно, слишком тяжело. Селин снова открыла глаза, и, хотя выражение её лица оставалось напряжённым, в нём появилось что-то мягкое. Она поставила свою чашку рядом с чашкой Руми, и теперь в тишине между ними стояли две кружки. — Я позвоню, — наконец сказала она. — Не могу обещать, что он исчезнет в одночасье, но я могу сделать так, что ему станет очень, очень неуютно оставаться в этом бизнесе. Руми выдохнула, только сейчас осознав, что сдерживала дыхание. — Спасибо. Селин ещё мгновение изучала её, словно мать, смотревшая, как девочка, которую она вырастила, превращается в женщину, которой она является сейчас. — Этот… Джину. Он, должно быть, много для тебя значит. Руми не ответила. Она просто встала, слегка поклонилась в знак благодарности и повернулась к двери. Она уже почти дошла до порога, когда Селин заговорила снова: — Я не отказываюсь от своих слов. Руми оглянулась, лишь на мгновение, чтобы увидеть лёгкую улыбку. — Если тебе что-нибудь понадобится, — более мягко добавила Селин, — обратись сначала ко мне. В конце концов, ты всё ещё моя дочь. На мгновение Руми замолчала. Затем тихо произнесла: — Я приду. Но ты должна позволить мне прийти такой, какая я есть. Не той девочкой, которую ты вырастила. Не той, кем ты хотела меня видеть. Селин кивнула и на этот раз не стала спорить. Руми вышла, и от её одежды всё ещё пахло лимонным маслом. Казалось, что, возможно, что-то, что долгое время разделяло их, наконец-то начало рушиться.

***

Путь к выздоровлению никогда не бывает прямым, но Джину принимал свои раны со спокойной, выстраданной дисциплиной человека, привыкшего к боли. Синяки сходили постепенно, переливаясь от синих оттенков к желтым, и наконец исчезали, но ребра болели долго. Как и усталость, как и страх. Но теперь он был не один. В тот день, когда его впервые выписали из больницы, Руми ждала его. Формально за рулем сидела Мира, а на пассажирском сиденье Зои с Юной на коленях – она, но именно Руми оставалась на заднем сиденье, переводя взгляд с ускользающих уличных фонарей за окном на бледное лицо Джину. Их плечи соприкоснулись, когда машина вошла в поворот. Она ничего не сказала, и он тоже. Достаточно было просто возвратиться домой. Селин сдержала свое обещание. Руми не знала, как именно – за какие ниточки она дернула, кого предупредила, о чьей помощи попросила – но чувствовала, что хватка Гви-Ма ослабела. В студии больше не шептались за спиной. Одного из его подопечных уволил хореограф, с которым Руми была знакома. Гви-Ма все еще был где-то там, но больше не рядом с Джину. Этого было достаточно. Джину никогда не спрашивал ее, что она сделала. Но однажды она получила сообщение: «Спасибо». В ответ она отправила стикер с уткой, держащей цветок, но ответа не последовало. Недели шли своим чередом, и Юна наконец-то вернулась в школу. Когда Руми увидела девочку снова в школьной форме, с ее сердца словно упал камень. Но Джину все еще было тяжело. — Тебе не нужно было платить за ее учебу, — сказал он однажды вечером скрестив руки на груди, пока Руми помогала раскладывать продукты по их слишком маленькому холодильнику. — Нет, — согласилась она. — Но я хотела. — Мы не можем принимать такую помощь… — Ладно, — перебила она, не глядя на него и ставя на стол корзинку с мандаринами. — Считай это одолжением. Он приподнял бровь. — Ты говорила то же самое про мои больничные счета. — Именно, — ответила Руми, ловко очищая мандарин и протягивая ему. — Это значит, что у тебя впереди целая жизнь, чтобы отплатить мне. Так что лучше живи долго. Джину промолчал, но взял фрукт. Не так напряженно и с горечью, как раньше, а скорее с какой-то тихой усталостью и готовностью сдаться. А когда Юна вбежала на кухню, вопя, что нашла у Руми в сумке тайник с лакомствами, этот момент был упущен. С тех пор Руми стала неотъемлемой частью их семьи. Не каждый день, но достаточно часто, чтобы Дерпи, их кот с неизменно непроницаемым выражением морды, начинал ждать ее у двери к обеду. Руми всегда что-нибудь приносила: имбирный мед для больного горла госпожи Чон, новые носки для Юны, сушеные анчоусы, на которые Дерпи смотрел как на священное подношение. Даже если у нее ничего не было с собой, она приносила истории, тепло и молчаливое утешение. Мать Джину заботилась о ней, как о родной дочери, и начала вязать ей шарф “на случай, если в этом году зима наступит раньше”. Когда Руми впервые надела его, то едва не расплакалась. Это была всего лишь мелочь. Мягкая пряжа цвета овсянки, немного более плотная с одной стороны. Но она знала, что это значило; знала, что любовь порой проявляется в вещах, сделанных своими руками, когда не знаешь, как еще сказать, что хочешь, чтобы ты остался. И она осталась. Она обнаруживала себя по воскресеньям после обеда складывающей белье вместе с госпожой Чон. Смотрела фильмы ужасов с Юной после ужина. Позволяла Джину прислониться к ней на диване, притворяясь, что почти спит, чтобы ему не приходилось признаваться, как ему это нравится. Это было странно. После всего, что они пережили – после молчания, ссор, разбитых сердец – их вновь связало не какое-то грандиозное событие, а крошечные, едва заметные детали. Теплая еда, починенная одежда, совместные вечера. И в тот самый момент, когда Руми это осознала, Джину позволил ей поправить грелку под его рубашкой, не поморщившись. Позволил ей привнести тепло туда, где всегда царил холод. Позволил ей любить его не словами, а очищенными апельсинами, заваренным чаем и заботой, не требующей ничего взамен. Джину больше не отталкивал ее, а Руми, в свою очередь, больше не боялась давать ему слишком много. Она просто… была дома.

***

Вечеринка в квартире у девочек всегда была мини-хаосом. Сегодняшний вечер не стал исключением. Мира и Зои с головой ушли в какую-то нелепую настольную игру, откопанную на барахолке, с карточками, пластиковыми коронами и множеством забавных, но непонятных деталей. Юна, с азартом в глазах, задыхалась от смеха, пытаясь удержать крошечный скипетр вертикально, пока Мира с преувеличенно драматичным британским акцентом зачитывала штрафную карточку. Зои, полулежа на диване, винила в поражении "социальный гнёт" и неудачный бросок кубика. В гостиной царил громкий смех, подушки были разбросаны по всему полу, а плейлист метался от ностальгического кей-попа до проникновенных баллад в стиле трот. И конечно, кто-то снова умудрился разлить дынную газировку на ковёр, хотя виновник пока оставался в тени. Руми нашла себе место за обеденным столом. Рядом с ней сидел Джину, достаточно далеко от кипящего хаоса, чтобы насладиться тишиной, но все еще в зоне слышимости, чтобы уловить, как Мира угрожает выгнать Юну за то, что та накопила слишком много карт силы. Между ними стояла почти пустая бутылка соджу, пара рюмок и небольшая тарелка с клубникой, разрезанной пополам. Они перебрасывались короткими фразами, наслаждаясь дружеским молчанием. Никаких ожиданий, никакого давления. Просто приятно ощущать присутствие друг друга рядом. Но внезапно… — Ты когда-нибудь хотела стать айдолом? Голос Джину прозвучал мягко, почти неслышно на фоне общего гама. Он смотрел на стол, на зеленую бутылку, в которой отражался свет кухонной лампы, и постукивал большим пальцем по бокалу, прежде чем опустить руку. Руми моргнула, застигнутая врасплох. На фоне этого гвалта ей было сложнее увильнуть от ответа, как она обычно делала. Вместо этого она слегка откинулась на спинку стула и устремила взгляд в потолок, словно там был написан ответ. — С чего вдруг такой вопрос? — спросила она. Джину пожал плечами. — Просто подумал. Ты всегда так заботишься о своих стажерах. Хорошо с ними ладишь. Знаешь все уловки, все советы по выживанию… Как человек, который прошел через эту систему. — Я не прошла её так далеко, как кажется, — медленно и взвешенно ответила Руми. —Селин не позволила мне пройти прослушивание. Никогда. Джину поднял взгляд и слегка нахмурился. — Почему? Руми шумно выдохнула и опустила взгляд на свои руки. Она разглядывала ногти, на указательном пальце все еще виднелась едва заметная мозоль от игры на пианино в начале недели. — Моя мать была айдолом. Её звали Ми Ён – возможно, ты слышал о ней. Джину замер. Руми не нужно было поднимать глаза, чтобы увидеть, как на его лице отразилось понимание. — Она умерла, когда я была еще младенцем, — продолжила Руми. — Осложнения после родов. Индустрия её любила… Но она же ее и съела. Селин… Она была её лучшей подругой. Она взяла меня к себе и вырастила, как родную дочь. Небольшая пауза повисла в воздухе, прежде чем она добавила: — Ей не нравилась идея, что я пойду в шоу-бизнес. Она говорила, что не хочет, чтобы я стала еще одной жертвой этой трагедии… И я ее понимаю. Понимаю. Джину молчал. Его пальцы касались горлышка бутылки, но он не потянулся за ней. — Раньше я репетировала тайком, — тише сказала Руми. — В прачечной, на черной лестнице, иногда ночью под одеялом. У меня были блокноты, исписанные сценическими псевдонимами. Я тратила все свои карманные деньги на дешевые демо-микрофоны. Я так сильно этого хотела. Просто хотела петь, чтобы меня за это хвалили. Хотела чувствовать, что это мое. Она наконец посмотрела на него, и хотя по выражению лица Джину было сложно что-либо понять, его взгляд был прикован к ней. Он словно видел перед собой совершенно другого человека, ту частичку ее, о которой он никогда не догадывался – что-то сокровенное, хрупкое и все еще не залеченное. — И что теперь? — спросил он. — Я все еще пою, все так же преподаю. Это не совсем та мечта, которую я себе представляла, но это хорошая жизнь. Хотя иногда мне все же интересно, как бы все сложилось, если бы… Джину не ответил. Он просто наполнил ее рюмку, затем свою, и молча поднял её. — За другую жизнь, — произнес он. Руми чокнулась с ним. — За те, что у нас все-таки остались. Они выпили, и на миг шум в комнате немного стих. Этого было достаточно, чтобы тишина между ними ощущалась как безопасность, а не как пустота. Этого было достаточно, чтобы Руми вспомнила, что, несмотря ни на что, она не одна.

***

Сон начался в чём-то смутно знакомом, едва уловимом. Был предрассветный час, когда мир окрасился в бледно-голубые тона, и всё погрузилось в тишину. Руми шла по каменной дорожке, поросшей по краям инеем, и тихонько смеялась, зарывшись руками в карманы толстовки. Идущий рядом Джину что-то бормотал себе под нос, отчего её смех становился громче, и он легонько толкал её плечом в своей привычной, беззаботной манере. А следом за ними крались два странных существа. Бесшумно двигался огромный синий тигр. Его шкура вздымалась при каждом вздохе, а жёлтые глаза горели, словно тлеющие угольки. Каждый его шаг был размеренным и осторожным, как будто он был их верным спутником всю жизнь. Над головой порхал трёхглазый ворон, перескакивая с ветки на ветку, и не отставала от компании. Его перья отливали чернильным блеском в утреннем свете, и он то и дело бросал на двоих впереди идущих оценивающие взгляды. Но Руми не испытывала страха. Она знала этих созданий. Тигр вел себя так, словно Джину был его собственностью. Или, может быть, это был зверь Джину? Ворон, странный и сияющий, всегда оказывался где-то поблизости. Их присутствие казалось чем-то привычным, как это часто бывает во сне — не возникало вопросов. Руми бросила взгляд на Джину. Он был в толстовке с капюшоном, чтобы защититься от утренней прохлады. Руми тоже была в толстовке, но в уголках его горловины заметила странные фиолетовые узоры, словно они вились из-под кожи. Она посмотрела вниз и увидела такие же переливы и линии под краем своего воротника, едва заметные и мерцающие, словно живые. Они остановились. Тигр замер позади. Ворон наклонил голову. Когда Руми повернулась к Джину, его взгляд уже пронзал её насквозь. От этого взгляда её сердце пропустило удар. Он коснулся её руки, и они соприкоснулись лбами. Их губы находились на расстоянии короткого вздоха. Губы Руми слегка приоткрылись… И она проснулась. Дыхание сбилось. В комнате всё ещё было темно, сквозь шторы едва пробивался свет зари. В их квартире было тихо, если не считать сопения спящих вокруг: Юна храпела на футоне, разложенном на полу, Мира, как всегда, обнимала Зои, а экран телефона тускло мерцал на фоне кучи одеял. Рядом с ней был Джину. Он крепко спал на полу в гостиной, всего в полуметре от неё. Черты его лица смягчились от отдыха, а губы слегка приоткрылись, словно ему снилось что-то приятное. Их руки не соприкасались, но они были близко. Слишком близко. Словно он повернулся к ней во сне. Словно они были… Руми посмотрела на него, и кровь прилила к лицу. Она вспомнила сон. О тигре и вороне. О узорах на своей коже, о тепле его руки в своей, о почти случившемся поцелуе. Всё это казалось настолько реальным. Настолько, что её сердце бешено колотилось, и Руми почти неосознанно потянулась вверх, чтобы коснуться места чуть ниже ключицы, где во сне вились фиолетовые узоры. Она выдохнула. Это был всего лишь сон. Но её взгляд снова потянулся к Джину, и что-то в её груди шевельнулось – старая боль, невозможное притяжение. Это было так, словно нечто пыталось сказать ей, что за всем этим стояло нечто большее. Что это не возникло из ниоткуда. Джину слегка пошевелился во сне, из его горла вырвался тихий звук, и на мгновение его брови нахмурились. Затем он снова расслабился. И Руми, чьё сердце колотилось как барабан, снова легла. В то утро ей больше не удалось уснуть. Не из-за страха перед сном, а потому что она всё ещё чувствовала его присутствие, словно тепло под рёбрами. И когда она в последний раз бросила взгляд на Джину, она задалась вопросом… Ему тоже это приснилось?

***

Жизнь не поменялась в одночасье. Всё менялось постепенно, как прилив, теплевший с наступлением весны. Никаких громких заявлений, никаких фейерверков – только неуклонное, нарастающее изящество. Джину продолжал работать на трёх работах. Днём он был курьером службы доставки, ночью помогал на кухне, а в перерывах между этим давал уроки игры на гитаре. Его график по-прежнему был жёстким, но в последнее время что-то в нем изменилось. Он больше не делал всё на автомате. Теперь он возвращался домой в тепло – к чистому белью, сушившемуся на балконе, к звону посуды на кухне, куда уже заходил кто-то другой. Иногда, возвращаясь в их маленький дом после полуночи, Джину находил в холодильнике контейнер с надписью «Съешь это, или я буду плакать», написанную почерком Руми. Он всегда ел. И каждый раз, когда Джину говорил ей, что она не обязана ничего делать, Руми закатывала глаза и всё равно делала готовить. Юна и мама начали продавать небольшие изделия ручной работы за пределами школы. Брелоки из бисера, вязаные закладки, маленькие мешочки, сшитые из пожертвованной ткани – всего этого было достаточно, чтобы облегчить ношу, которую Джину нёс на своих плечах. Руми однажды увидела крошечный вышитый мешочек в форме пельменя и купила пять таких. Она дала по одному мешочку Зои, Мире и Селин, а остальные привязала к своей сумке как знак отличия. Джину до сих пор понемногу возвращал ей деньги. Десять тысяч вон здесь, двадцать там. Всегда с виноватым видом, всегда с той же упрямой настойчивостью. Руми принимала это без возражений. Она могла бы сказать ему, что ему не нужно платить ни гроша. Что его жизни было более чем достаточно. Что Руми не мерила их отношения долгами, достоинством или какой-либо книгой учёта, в которой велся подсчёт того, кто дал больше. Но она слишком уважала его, чтобы сказать всё это вслух. Вместо этого однажды в выходные, когда они после обеда вышли прогуляться, она завела об этом разговор настолько непринуждённо, насколько могла. — Я подумывала о том, чтобы открыть ещё несколько классов в студии, — сказала Руми, подталкивая его локтем, пока они ждали, когда на светофоре загорится зелёный. Джину посмотрел на неё. — Да? Я думал, классов уже и без того полно. — Не для вокала, — сказала она. — Что-то новенькое. Он наклонил голову. — И что же это? Руми улыбнулась, глядя в небо. — Гитара. — ...Ты играешь на гитаре? Она рассмеялась, тихо и радостно. — Боже, нет. Я едва могу взять аккорд. Но я знаю очень терпеливого, очень преданного своему делу преподавателя, который мог бы справиться с этой задачей. Ему потребовалась секунда, чтобы понять. Джину с подозрением посмотрел на неё, прищурившись. — Ты имеешь в виду меня. — Я имею в виду, — мило сказала она, — как тебе учитель Джину? Он тут же застонал, проводя рукой по лицу. — Конечно, нет. Ты понимаешь, как это звучит? Это звучит так, будто у меня есть фан-кафе. Руми засияла. — Ты говоришь так, будто это плохо. Джину фыркнул в ответ, но его уши покраснели. В уголках губ притаилась улыбка. Она ещё мгновение смотрела на него, отмечая покатость его плеч, то, как свет играл на изгибе его подбородка. Затем она снова толкнула его локтем, на этот раз не так сильно. — Я серьёзно, Джину. Ты хорошо ладишь с детьми. Ты был бы хорошим учителем. И ты заслуживаешь работы, которая не отнимала бы у тебя всю душу. Он на мгновение замолчал, устремив взгляд на тротуар перед собой. Затем: — Ты действительно думаешь, что у меня получится? — Я знаю. Он снова посмотрел на неё, на этот раз более серьёзно, как будто хотел сказать что-то более глубокое, что-то более важное. Но загорелся зелёный сигнал светофора, и момент снова изменился – ещё одна маленькая доброта, вписанная в их день.

***

Всё началось с того, что Мира и Зои вели себя странно. Что ж, ладно, это не было чем-то новым. Но когда Руми проснулась и обнаружила, что в квартире подозрительно пусто – ни накрытого стола, ни громкой музыки, ни даже обычного ворчания Миры по поводу какого-нибудь средства для волос, которое Зои «одолжила навсегда», – она поняла, что что-то не так. Зои даже оставила на зеркале стикер, на котором не было ничего, кроме :) и пятнышка блёсток. Подозрительное поведение. Однако у неё не было времени на размышления. Сегодня был последний день её летней вокальной программы, а значит, сегодня был день выступления. А значит, её ждали часы технических проверок, споры с родителями и притворство, будто она не чинила провода от микрофона за пять секунд до выхода детей на сцену. И всё же, пока Руми шла в студию, ее не покидало странное чувство. Небо было слишком голубым. Кричали цикады. Кофе со льдом был в меру сладким. Даже курьер из круглосуточного магазина на углу сегодня вежливо кивнул ей. Может быть, этот денек будет не таким уж и тяжёлым. Когда она пришла в студию, в коридоре уже было шумно. Дети, которые недавно начали брать уроки игры на гитаре у Джину, выходили один за другим, их волосы были взмочены от пота, а гитары неловко перекинуты через плечо, как у маленьких рок-звёзд. — До свидания, учитель Руми! — чирикал один из мальчиков. — У вас сегодня очень хорошо выглядят волосы! — говорил другой. Она махала в ответ, смеясь, и уже закидывала сумку на плечо, заглядывая в гитарную комнату. Там было пусто, но ещё тепло от остатков смеха и струн. Джину, должно быть, уже собрался, что было неудивительно. Он настаивал на том, чтобы работать курьером по выходным («Это помогает мне изучать город», — говорил он, как будто он не местный, как будто Google Maps не бесплатны). Как угодно. Она с нежностью закатывала глаза, просто думая об этом. Руми направилась в класс для вокалистов, ожидая, как обычно, скрипа стульев и голосов родителей, а может, и пролитых коробок из-под сока. Вместо этого свет был приглушён. И комната оказалась заполненной. Все дети выстроились в ряд у зеркальной стены, на них были одинаковые ленты, и они широко улыбались. Родители разбрелись по залу, достали телефоны и уже снимали. Атмосфера… была подозрительно напряжённой. Прежде чем она успела спросить, что происходит, Мира схватила её за локоть и потащила вперёд, как будто сопровождала растерянную знаменитость. — Мира, что за чёрт… — Ш-ш, ты портишь момент. — Какой момент? — Этот момент, — загадочно сказала Мира, продолжая фотографировать на телефон, пока усаживала Руми на складной стул рядом с пианино. — Садись. Улыбайся. Поплачешь потом. Свет стал ярче, и тогда Руми увидела это. Юна. Эри. Все её ученики аккуратно выстроились перед ней, а в центре, с гитарой в руках, закатанными рукавами и слегка растрёпанными от жары волосами, стоял Джину. Он подарил ей мягкую, застенчивую улыбку, от которой у неё заколотилось сердце – то ли от страха, то ли от радости. Затем началась музыка. Сначала она не узнала эту мелодию – её нежно напевали неуверенные голоса, которые с каждой строчкой звучали всё громче. Она не могла разобрать все слова, но услышала своё имя. Потом ещё раз. Потом что-то про разминочные гаммы и про то, что нельзя сдаваться. Что-то про «лучшего учителя во вселенной» (очевидно, это были слова Юны). Голос Эри дрожал на высокой ноте, но она всё равно продолжала петь. Кто-то сзади добавил немного фальшивой гармонии. Джину играл в такт, направляя всех, но не привлекая к себе лишнего внимания. Её дыхание участилось. Руми уже была готова расплакаться, когда из толпы появилась Зои, словно это была её чёртова сцена на фестивале Coachella: кепка задом наперёд, солнцезащитные очки и микрофон в руке. — ЙОООООО, — заявила она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я написала это в туалете, так что вам лучше поплакать, сучки. Руми залилась смехом. Несколько родителей вежливо покашляли. Мира откровенно фыркнула в камеру. Рэп… был абсурден. Нелеп. Что-то о голосовых связках и сердцах воинов и «Учительница Руми обладает диапазоном богини, без сомнений». Но это было так мило, что у неё наворачивались слёзы. Каждый куплет был напоминанием о том, как сильно её любили, даже когда она не знала, как об этом попросить. Когда представление закончилось, дети поклонились. Руми стояла, ошеломлённая. Её щёки были мокрыми. Она сжимала руки на коленях, потому что не знала, что ещё с ними делать. Она посмотрела на Джину, но он уже наблюдал за ней. Их взгляды встретились в другом конце комнаты, и он одними губами произнёс: «С днём рождения». Вокруг раздались аплодисменты, но Руми их почти не услышала. Она была слишком поглощена этим моментом. Она была слишком занята тем, что осознала: возможно, в этом году ей больше не нужно было ни о чём мечтать. К тому времени, когда последний ученик покинул студию после выступления, небо за окном уже окрасилось в тихий фиолетовый цвет. В помещении всё ещё было тепло от смеха и света, но большая часть шума стихла – стались лишь тихий гул напольного вентилятора и слабый шелест упаковочной бумаги. Руми стояла посреди комнаты, окружённая горой подарков – букетами, рукописными записками и достаточным количеством закусок, чтобы накормить целую группу айдолов. Её каблуки были сняты, волосы немного растрепаны, но она сияла так, как сияют люди, когда их любят по-настоящему. Джину наклонился, чтобы поднять упавшую ленту, и положил её в бумажный пакет. — Ты популярна, — сказал он непринуждённо, стараясь не слишком улыбаться. Она толкнула его ногой. — Ревнуешь? — Нет, — сказал он, выпрямляясь. — Горжусь. Руми сделала паузу. Он всегда так делал – говорил прямо, как будто это были факты. И, может быть, так оно и было. В студии стало тише. Мира и Зои незаметно исчезли, как только закончилось финальное выступление, сославшись на то, что им нужно в магазин за продуктами и «по каким-то странным неотложным делам». Руми не стала их расспрашивать. Она догадывалась, чем они занимались, но, по правде говоря, ей было всё равно. Сейчас она была сосредоточена на другом. Джину стал для неё слишком привычным. В него было слишком легко влюбиться. — Ты выглядишь уставшей, — сказал он, проводя костяшками пальцев по её плечу, прежде чем пройти мимо неё к зеркальной стене. — Я чувствую себя прекрасно, — искренне ответила Руми, опускаясь на низкую мягкую скамейку у окна. — У меня болят щёки от улыбки. Он усмехнулся, достал небольшой свёрток из-за футляра для гитары, который спрятал там раньше. — Эй, — сказал он, откашливаясь. — Прежде чем мы уйдём.... Она подняла голову. — У меня есть кое-что для тебя, — Джину неловко протянул ей что-то, как будто не был уверен, что сделает это. — Я давно откладывал. Руми моргнула, сбитая с толку. — Что… Джину, тебе не нужно было… — Я знаю, — его взгляд не отрывался от неё. — Но я хотел. Она медленно открыла коробку. Внутри были две вещи. Первая – браслет, изящный, сплетённый из фиолетово-синей шёлковой нити, украшенный крошечными каменными бусинами и единственным серебряным кулоном в форме тигриного глаза. Он слабо поблёскивал в свете студийных ламп. — Это называется «Монгдури», — сказал он. — Традиционный амулет. Говорят, он ведёт тебя к той жизни, которая тебе предназначена. Её пальцы всё ещё сжимали нити. Дыхание в её горле стало прерывистым. Второй подарок – маленькая музыкальная шкатулка ручной работы. Она была окрашена в мягкие цвета – лавандовый и серо-голубой – и когда она её завела, раздалась нежная, знакомая мелодия. Она сразу же узнала в ней песню эпохи Чосон, которая, по словам Юны, была любимой у её брата. Она часто напевала её себе под нос, когда нервничала перед выступлениями. Должно быть, Джину сам её записал. — Я… — выдохнула Руми, у неё перехватило дыхание. — Джину, это… это так много. Он рассмеялся, опускаясь на пол напротив неё. — Видишь? Теперь ты знаешь, каково это. Она тоже засмеялась, немного задыхаясь, немного переполненная им. И вот они сидели на полу студии, вдвоём, посреди беспорядка из салфеток, фантиков от конфет и их запутанной истории. Руми сжимала браслет в руке, стараясь не плакать, а Джину опирался на ладони, улыбаясь так, словно не ожидал, что всё окажется таким нежным. — В последнее время мне снились странные сны, — выпалила она, не успев остановиться. Джину приподнял бровь. — Да? Она колебалась. — Мы с тобой. Шли вместе. И там был синий тигр с жёлтыми глазами. И эта птица — ворон, кажется. С тремя глазами. Его глаза расширились. Не от недоверия, а от узнавания. — Тебе тоже это снилось? Тишина между ними изменилась. Она немного искажалась, изгибалась по краям, словно что-то из другой жизни. Руми недоверчиво засмеялась. — Ладно, какого чёрта. Это что, какая-то странная реинкарнация? — Может быть, в прошлой жизни мы были духовными спутниками, — предположил Джину, подыгрывая ей. — Тигр и ворон, вероятно, были нашими фамильярами. — Боже мой, — простонала Руми, закрывая лицо руками. — Может, именно это и пытался мне сказать сон. Что ты всегда меня раздражал. Джину улыбнулся, и это была самая нежная улыбка на свете. — Может быть. Она смотрела на него сквозь пальцы. — Ты думаешь, мы связаны или что-то в этом роде? Его улыбка стала более сдержанной. Джину протянул руку и легонько потянул её за запястье, пока она не опустила руку. Их пальцы соприкоснулись, и она замерла. Браслет всё ещё был тёплым в её ладони. — Не знаю, верю ли я в судьбу, — медленно произнёс он. — Я думаю, что жизнь — это то, что ты создаёшь сам. Что на самом деле ничего не обещано. Даже людям, с которыми чувствуешь себя как дома. Она выдержала его взгляд. — Но если что-то — что угодно — привело меня к тебе, — сказал он низким, ровным голосом, — то я благодарен за это. Как бы много жизней на это ни ушло. И снова сердце забилось быстрее. Джину наклонился к ней. Не сразу. Не так, как ты делаешь, когда ты в отчаянии, или пьян, или пытаешься что-то доказать. Это было медленнее, мягче. Как будто он запоминал её — взгляд скользил вниз, к её губам, затем обратно к её глазам, проверяя, не отстранится ли она. Если она всё ещё впускала его в себя. Руми не двигалась. Она просто смотрела, как он наклоняется ближе, затаив дыхание, с тихим стуком сердца в груди. Его рука коснулась её щеки, мозолистые пальцы нежно гладили кожу, словно он не хотел ничего сломать. А потом Джину её поцеловал. Сначала это было лёгкое, как пёрышко, прикосновение, вопрос, заданный в тишине. Его губы коснулись её губ, и казалось, что он годами сдерживал этот момент и наконец-то позволил себе сократить расстояние между ними. Руми выдохнула ему в губы, закрывая глаза. Её руки поднялись и вцепились в его рубашку, чтобы удержаться. Поцелуй становился глубже, но не от нетерпения, а с каким-то болезненным благоговением, словно он прощупывал каждую невысказанную мысль, которая когда-либо стояла между ними. Джину наклонял голову, подзывая её ближе, и всё её тело следовало за ним. Он целовал её так, словно не хотел, чтобы это заканчивалось. Его большой палец скользил по её щеке, лаская её лицо, словно это был первый раз, когда кто-то был с ним нежен, и он пытался отплатить тем же. Когда они наконец оторвались друг от друга, то очень-очень неторопливо. Их лбы оставались прижатыми друг к другу. Их дыхание выравнивалось одновременно. Руми открыла глаза первой. Джину выглядел так, будто до сих пор не мог прийти в себя — как будто он не собирался заходить так далеко, но ни за что бы не отступил. — Боже мой... Голос звучал громко. Несомненно, это была Эри. Руми резко выпрямилась, чуть не столкнувшись с Джину. Он тоже вздрогнул и, моргая, посмотрел на лестничную площадку в тот момент, когда Эри выглянула из-за стены, обхватив голову руками, как будто увидела конец света. Юна за её спиной безуспешно дёргала её за край толстовки, пытаясь оттащить назад. — Эри, нет-нет-нет! — Смотри! — воскликнула Эри, драматично указывая на них двоих. — Они целуются! Я знала это! Они точно встречались! Я первая это заметила! Джину застонал и в изнеможении упал на спину, а Руми закрыла пылающее лицо руками. — Боже мой, — пробормотала она, закрывая лицо руками. — Мы забыли, что они всё ещё здесь. — Мы не забыли, — беспомощно сказал Джину. — Они должны были вернуться домой. — Я пыталась тебе сказать! — сказала Юна с лестницы, смущённая и пристыженная, но явно изо всех сил старающаяся не рассмеяться. — Она настояла на том, чтобы оставить свой зонт! — Мне это показалось подозрительным! — Эри гордо фыркнула. — Вы весь день вёли себя странно! Джину посмотрел на Руми, которая изо всех сил старалась не рассмеяться, натягивая толстовку на голову, чтобы полностью скрыть лицо. Он протянул руку и слегка оттянул ткань, чтобы увидеть её глаза. — Ты что, теперь действительно собираешься прятаться? — удивлённо пробормотал он. — Я не знаю, как так жить, — прошептала Руми в ответ. — Это просто унижение на уровне средней школы. Он улыбнулся. — Ну, это же твои ученики. — Это твоя сестра и её лучший друг-гремлин. — Справедливо. Эри снова указала на него. — Я расскажу старшей сестре Мире! — Не говори Мире! — закричала Руми, наконец отрываясь от пола. — Слишком поздно! — Эри уже на полпути к лестнице и тащила Юну за собой. — Я заставлю её купить мне бобу в качестве награды за то, что я оказалась права! Когда их шаги стихли вдали, Руми снова опустилась на землю рядом с Джину, вся красная и всё ещё смеющаяся до слёз. Джину снова вытянулся рядом с ней, проводя рукой по её волосам. — В конце концов, нам придётся всем рассказать. Она вздохнула, прижимаясь к нему. — Да, но я не хотела делать это с тринадцатилетним ребёнком в качестве нашего глашатая. — Ты предпочитаешь пресс-релиз? — Я бы предпочла уединение. — Ну, — сказал Джину, наклоняясь, чтобы поцеловать её в волосы, — по крайней мере, теперь они перестанут пытаться нас свести. Руми закатила глаза. — Они всё равно попытаются. У Эри есть для нас доска в Pinterest, я точно знаю. Он усмехнулся, тепло и низко, в глубине груди. — Пусть. Это мило. Она посмотрела на него, и её рука снова нашла его руку. Теперь их пальцы легко сплетались. Всё по-прежнему казалось немного нелепым — даже абсурдным. Но в то же время реальным. Тёплым. Как смех после долгой зимы. Как что-то, сотканное из снов, которые они не могли объяснить, и из маленьких, незаметных решений, которые они приняли в реальной жизни. — Полагаю, это значит, что теперь мы вместе, — пробормотала Руми. Джину повернул голову и наклонился ближе. — Мы всегда были вместе. — Какой ужас. — Ой, помолчи. И они всё ещё улыбались, когда Джину снова поцеловал её — нежно, неторопливо, удовлетворённо. С любовью, которая ощущалась как натянутая нить, протянувшаяся через всю жизнь и наконец-то правильно завязанная.