И звёзды (не) отвернулись

«И так сложно поверить и представить,

Тебя рядом нет —

На перекрёстке твоих мыслей на мне запрет.

“Там больше нет никого, ничего” —

Это был твой ответ.

После этих слов мир потушит свет»

«Звёзды» — Molchat Doma

Когда агенты «Аргентума» вместе с Кузнецовым были на задании, вечерело. А когда возвращались, ночь медленно вступала в свои права. На иссине-тёмном небе блестели звёзды. Очередное задание выполнено: можно наконец вернуться в пыльную квартиру, навести порядок и, рухнув на кровать, заснуть. Но тут Сергей вспомнил, что несколько дней назад Дмитрий Сергеевич просил его подойти к нему лично, как только отряд закончит выполнение боевого задания. Плутоний, чуть отдалившись от ребят из «Аргентума», некоторые из которых что-то бурно обсуждали, стоя в кругу, а другие расходились по домам, желая наконец снять рабочую форму и вернуться к гражданской жизни, убедился, что время не слишком позднее для визита — всего девять часов вечера — и пошёл туда, где его сейчас ждали — в кабинет Дмитрия Сергеевича Сеченова. К слову, его и правда ждали. Учёный все те три дня, которые отряд специального назначения обезвреживал террористическую группу в Биробиджане, усердно готовился к предстоящему разговору и его не покидала мысль, что совсем скоро наступит этот момент, когда Нечаев переступит порог кабинета, и академику будет некуда деться. Что нельзя будет, как сейчас, смотря на бегущую стрелку часов, чувствовать накатившую, буквально набросившуюся на сердце тревогу, мучившую, но не готовую растерзать его — с этим делом вполне справится агент, точнее его отказ. Но все думы рассеялись, когда Сеченов услышал звук шагов и раздавшийся голос, извещающие его о прибытии гостя, которого он так долго и мучительно ждал. А теперь думает, что лучше бы Нечаев не приходил... — Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Вы что-то хотели? — Да, сынок... присядь пока. — Ответил директор «Предприятия 3826», стараясь спрятать волнение, параллельно подумав, что Сергей будет, мягко сказать, в шоке от дальнейших его слов, и чтобы хоть как-то снизить эффект от них, следует создать более непринуждённую обстановку. Не будет же майор стоять перед ним по струнке, слушая признание в любви? Дмитрий подходит к агенту по особым поручениям... К этому изваянию, триумфу природы.... да, пускай в данный момент даже скорее триумфу науки, так как работа над постановлением его физической оболочки была кропотливо проделана Сеченовым, он не добавил ни капли «отсебятины», как бы выразился Сергей — лишь полностью восстановил внешний вид Плутония, по истине роскошный. Ох, знал бы его мальчик, как Дмитрий Сергеевич прекрасно понимал фразу, брошенную самим Серёжей как бы в шутку в неформальной обстановке, а точнее на даче академика, о том, что Нечаев являлся первым парнем на деревне в юношестве. Да и сейчас, если бы не агрессия, вызванная посттравматическим расстройством, он явно остался бы самым первым парнем на Предприятии. И всё же продолжает оставаться таким для Волшебника. Плевать на то, что других жителей деревни, откуда родом Нечаев, он не видел. Дмитрий обязательно устранит возможность контроля сознания через модуль «Восход», и припадки, в которых Нечаев отправлялся в «Лимбо», а его тело тем временем кромсало и терзало всё и всех на своём пути. Взгляд, полный вселенской боли, приправленной щепоткой страха, которую всё же не удалось скрыть, устремляется на майора. Академик чувствует, как в следующее мгновение его мир будет трещать по швам, и он умрёт в момент, когда Нечаев развернётся и уйдёт, бросив пару-тройку оскорблений, которые будут представать перед Сеченовым в предсмертной агонии. Если он всё же переживёт отказ, они будут всплывать в памяти в особенно тяжёлые моменты, например, когда он не сможет спасти человека, когда грандиозное открытие провалится, и медленно убивать его изнутри... если после этих слов, конечно, он вообще будет в состоянии мечтать. Безумно хочется взять агента за руку, расположить свою ладонь у него на щеке, спине, на этих широких бёдрах, что ненароком приковывали взгляд светила науки. — Серёж... — гений отводит взгляд и вздыхает, чувствуя, как на него нашла волна тяжести. Моргает и сглаживает слюну, стараясь даже в этом положении дел скрыть ком, застрявший в горле, поскорее вернуться в приемлемое состояние. И, собравшись с силами (либо сейчас, либо никогда), искав поддержку в серо-голубых глазах, выпаливает: — Я тебя люблю. Не по-отечески. Немая сцена. Нечаев несколько секунд моргает в оцепенении, стараясь понять, что блять только что произошло. А Сеченов мысленно покрывает себя всеми существующими оскорблениями за то, что вообще решился признаться в чувствах. В чувствах, которые терзали его на протяжении шестнадцати лет. Ему страшно. Тревога распространяется по всему телу, словно сильнодействующий лекарственный препарат, который вкалывают людям, которые больны раком, дабы уменьшить боль. Напряжение словно течёт по венам и капиллярам вместе с кровью. Теперь Сергей знает главный, самый страшный секрет директора Предприятия 3826, министра промышленности СССР, тот секрет, за который его вполне могли расстрелять, не взирая на все его чины, на высокий социальный рейтинг, и все его достижения в области нейрохирургии, полимеризации всего Союза. — Так вот почему Вы столько лет один... — только и отвечает агент. — Вы ещё и педик. И звёзды отвернулись. Рухнули с небесной мглы, рассыпались на мириады никчёмных осколочков, таких маленьких, из которых небесных светил уже не склеишь, не соберёшь. Те синие звёзды, до которых ему теперь не оглянуться назад, те звёзды, отражение которых он видел когда-то в глазах агента. Звёзды, к которым шёл столько лет, которые смотрели на него с неба, на которые с Земли смотрел он сам. Прямо как в песне, они возвышались «над постностью и мраком, над пошлостью и страхом», но теперь погасли, оставляя Сеченова во мраке, во тьме. Словно слепого исцелили на пару минут, дали ему увидеть свет, увидеть этот мир, который на самом деле окружал его всё это время, но тот мог лишь слышать его и чувствовать — его окружал мрак — но тут же силы рассеялись, всё погасло снова. Или это был мираж, слепая, как и сам слепой в своей вере, грёза, несбыточная мечта? Дмитрий Сергеевич держит лицо из последних сил, пока майор уходит, топча осколки небесных светил, топча осколки его сердца. Мысленно успокаивает себя, что тот ничего никому не расскажет, всё-таки столько лет они проработали вместе. Да какая теперь разница?! Он, как и ожидалось, отказал. Только Дмитрий Сергеевич не рассчитывал, что ему будет так больно. Академик не ожидал, что звёзды, к свету которых он тянулся через тысячи километров, разом померкнут, не оставив ему ориентира во мгле, не оставив и шанса на счастье, на радость, когда Нечаев заглянет к нему после выполнения задания, на радость новому открытию, да вообще не оставив ему желания больше двигать прогресс советской науки, не оставив возможности близко взаимодействовать с агентом, лишив его смысла жизни (в лучшем случае Плутоний и дальше будет выполнять поручения, но отдалится, испытывая неприязнь... Дай Бог он не возненавидит и не принесёт заявление об увольнении на следующий день...). Последняя фраза Сергея ощущалась так, словно майор дал академику пощёчину или ударил в живот. Факт, что П-3 теперь испытывает к нему отвращение, вместе с болью от его слов, обрушились на Дмитрия Сергеевича с такой силой, что академик, хоть и пытаясь сохранить хладнокровие и остаться в сознании, даже когда его возлюбленный покинул помещение, отвёл взгляд и замолчал, почувствовал, как в глазах навернулись слёзы. Прошло пять минут с того момента, как Нечаев хлопнул дверью. Ровно на такое количество времени хватило сеченовского хладнокровия. Точнее, маски — она тут же треснула. Дмитрий Сергеевич, ранее никогда бы не позволивший себе подобного, опустился на колени и затрясся, но его истерика была безмолвной — чувства раздирали его изнутри, словно волны раздирали корабль, а вместе с тем и пассажиров, во время девятого вала. На линии произошёл скачок напряжения, и лампочка в светильнике, который стоял на столе, являясь единственным источником света в кабинете в этот вечер, разбилась. Вместе с этим надломился и, как казалось, несломимый сеченовский внутренний стержень: он всё же затрясся в рыданиях. Он не был в состоянии думать о том, что если не успокоится, то в палате госпиталя на Предприятии его обнаружат в виде совершенно неподобающем министру промышленности. Сердце отдало резкой болью в момент скачка напряжения. И мир потушил свет.