И звёзды (не) отвернулись

Когда агенты «Аргентума» вместе с Кузнецовым были на задании, вечерело. А когда возвращались, ночь медленно вступала в свои права. На иссине-тёмном небе блестели звёзды. Очередное задание выполнено: можно наконец вернуться в пыльную квартиру, навести порядок и, рухнув на кровать, заснуть. Но тут Сергей вспомнил, что несколько дней назад Дмитрий Сергеевич просил его подойти к нему лично, как только отряд закончит выполнение боевого задания. Плутоний, чуть отдалившись от ребят из «Аргентума», некоторые из которых что-то бурно обсуждали, стоя в кругу, а другие расходились по домам, желая наконец снять рабочую форму и вернуться к гражданской жизни, убедился, что время не слишком позднее для визита — всего девять часов вечера — и пошёл туда, где его сейчас ждали — в кабинет Дмитрия Сергеевича Сеченова. К слову, его и правда ждали. Учёный все те три дня, которые отряд специального назначения обезвреживал террористическую группу в Биробиджане, усердно готовился к предстоящему разговору и его не покидала мысль, что совсем скоро наступит этот момент, когда Нечаев переступит порог кабинета, и академику будет некуда деться. Что нельзя будет, как сейчас, смотря на бегущую стрелку часов, чувствовать накатившую, буквально набросившуюся на сердце тревогу, мучившую, но не готовую растерзать его — с этим делом вполне справится агент, точнее его отказ. Но все думы рассеялись, когда Сеченов услышал звук шагов и раздавшийся голос, извещающие его о прибытии гостя, которого он так долго и мучительно ждал. А теперь думает, что лучше бы Нечаев не приходил... — Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Вы что-то хотели? — Да, сынок... присядь пока. — Ответил директор «Предприятия 3826», стараясь спрятать волнение, параллельно подумав, что Сергей будет, мягко сказать, в шоке от дальнейших его слов, и чтобы хоть как-то снизить эффект от них, следует создать более непринуждённую обстановку. Не будет же майор стоять перед ним по струнке, слушая признание в любви? Дмитрий подходит к агенту по особым поручениям... К этому изваянию, триумфу природы.... да, пускай в данный момент даже скорее триумфу науки, так как работа над постановлением его физической оболочки была кропотливо проделана Сеченовым, он не добавил ни капли «отсебятины», как бы выразился Сергей — лишь полностью восстановил внешний вид Плутония, по истине роскошный. Ох, знал бы его мальчик, как Дмитрий Сергеевич прекрасно понимал фразу, брошенную самим Серёжей как бы в шутку в неформальной обстановке, а точнее на даче академика, о том, что Нечаев являлся первым парнем на деревне в юношестве. Да и сейчас, если бы не агрессия, вызванная посттравматическим расстройством, он явно остался бы самым первым парнем на Предприятии. И всё же продолжает оставаться таким для Волшебника. Плевать на то, что других жителей деревни, откуда родом Нечаев, он не видел. Дмитрий обязательно устранит возможность контроля сознания через модуль «Восход», и припадки, в которых Нечаев отправлялся в «Лимбо», а его тело тем временем кромсало и терзало всё и всех на своём пути. Взгляд, полный вселенской боли, приправленной щепоткой страха, которую всё же не удалось скрыть, устремляется на майора. Академик чувствует, как в следующее мгновение его мир будет трещать по швам, и он умрёт в момент, когда Нечаев развернётся и уйдёт, бросив пару-тройку оскорблений, которые будут представать перед Сеченовым в предсмертной агонии. Если он всё же переживёт отказ, они будут всплывать в памяти в особенно тяжёлые моменты, например, когда он не сможет спасти человека, когда грандиозное открытие провалится, и медленно убивать его изнутри... если после этих слов, конечно, он вообще будет в состоянии мечтать. Безумно хочется взять агента за руку, расположить свою ладонь у него на щеке, спине, на этих широких бёдрах, что ненароком приковывали взгляд светила науки. — Серёж... — гений отводит взгляд и вздыхает, чувствуя, как на него нашла волна тяжести. Моргает и сглаживает слюну, стараясь даже в этом положении дел скрыть ком, застрявший в горле, поскорее вернуться в приемлемое состояние. И, собравшись с силами (либо сейчас, либо никогда), искав поддержку в серо-голубых глазах, выпаливает: — Я тебя люблю. Не по-отечески. Немая сцена. Агент некоторое время моргает, но не двигается с места, пытаясь понять, какого чёрта только что произошло. — Дмитрий Сергеевич... Вы шутите? Это... Какая-то проверка, да? — Только и мог выпалить Нечаев, пребывая в ахуе искреннем шоке от сказанного Сеченовым. Да, не каждый день услышишь признание в чувствах, тем более здесь, в Советском Союзе, где любовь к мужчине является государственным преступлением... тем более, блять, признание от такого человека.... От него. Нечаев и мечтать себе запрещал о подобном исходе событий — как человек, который взошёл на Олимп знаний, человек, воспевший советскую науку в областях нейрохирургии и робототехники, один из самых светлых умов Советского Союза (для Нечаева, конечно, самый светлый), да, чёрт побери, тот, кто восемнадцать часов, практически сутки провёл за операционным столом без отдыха, сражаясь в схватке со смертью, когда счёт шёл на часы, и всё же вытащил майора с того света, может испытывать романтическую любовь к нему? К солдату, который совершенно не отличался выносливостью или физическими данными среди сослуживцев, к обычному парню из деревни, вырасшему без матери и отца? Быть может, Нечаев умер и уже в раю? Да, вообще-то идеология отрицает существование Бога, но разве может ситуация принять настолько счастливый конец — неужели любовь, прикрытая отцовской, на самом деле была романтической? — Нет... к несчастью. — Дмитрий очень пытался подавить вздох, но Сергей всё же его услышал. Сеченов усмехнулся, что было странно в данной ситуации. — Теперь ещё более советсно называть тебя сынком. «Волшебник» улыбнулся с печалью. В его улыбке словно были собраны страдания всех людей мира. — К счастью, Дмитрий Сергеевич. Майор сделал шаг вперёд, сжав академика в объятиях. Ему безумно хотелось поцеловать доктора наук, но нужно было получить согласие от него — и ранее больше серые глаза приобрели небесно-, васильково-голубой оттенок, с безмолвной мольбой смотря в его медово-орехово-карие, утопая в блеске янтаря. Это мгновение было тягучим по сравнению с остальными... Дмитрий чуть заметно склонил голову, прикрыл глаза, и Сергей его поцеловал, стараясь уничтожить, стереть боль и печаль с его улыбки, с его души. Стараясь стереть те плохие чувства, которые Сеченов шестнадцать лет носил под сердцем, будучи уверенным, что П-3 обматерит его и уйдёт в закат, оставив на столе заявление об увольнении. И морщины на лице Дмитрия Сергеевича чуть разладились, в глазах появились блики, а на устах — улыбка. Он словно помолодел. И именно с такой искрой во взгляде он смотрел на новое открытие... Но во взгляде министра промышленности Сергей читал особенную нежность, накопившуюся за долгие годы их взаимодействий. Ту, которую Дмитрий старался подавлять, но которую теперь смог выплеснуть. Рука академика, рука творца, божества, изваявшего Нечаева заново, опустилась на щеку его творения — майора (тот сразу же так аккуратно, как мог, обхватил её своей), и Дмитрий подарил ему поцелуй. Сеченов знал, что Нечаев скорее делает, а затем думает (да и выражать чувства ему гораздо удобнее действиями), и именно поэтому он расспросит солдата о том, почему он любит академика, чуть позже.... чуть позже он смутит майора, заставит объясниться на словах, дабы на самом деле немного порадовать эго — Дмитрий и так прекрасно понимает всё без слов. А сейчас им предстоит целая ночь, и звёзды на их небосводе стали светить гораздо ярче.