Легенда доставки

Где-то рядом кричат. Радость, боль — кто разберёт теперь? Чжун Хи стоит, будто прибитая к земле. Взгляд — в пол. Вниз. А там — он. Номер 333. Мен Ги. Когда-то — её. Теперь — просто тело. Сломанное, вывернутое, несуразно сложенное на бетоне, как выброшенная кукла. Он смотрит в потолок мёртвыми глазами. И в этих глазах нет извинений. Она не помнит, как закончилась игра. Только хруст. Только красное пятно на щеке. Только, кажется, Танос кричал — не на неё, в небо. А теперь — тишина. И цифры механическим женским голосом: — Победители: Номер 456. Номер 222. Номер 230. Номер 124. Хочется засмеяться — и, кажется, кто-то действительно смеётся. Истерично. Заливисто. Может, Нам Гю. Может, кто-то другой, у кого на лице кровь и слёзы в равных пропорциях. Забавная компания. Тот, кто уже играл в эти игры и не должен был вернуться. Наркоманы с ломкой, дрожащими руками и выжженной серединой. И новоиспечённая мать, у которой в одной руке ребёнок, а в другой — стиснутая челюсть. Не самые подходящие финалисты, правда? Не герои. Не победители. Просто те, кто выжил. Те, кому повезло. Всё заканчивается, как-то глупо и обыденно. Объявление, шаги, хлопок дверей. Кто-то падает на колени, кто-то поднимает руки, кто-то просто стоит — будто ждёт, что их сейчас заберут обратно, скажут: ошибка. Повторим. Но никто не повторяет. Танос рядом. Он подходит почти неслышно. Взгляд затуманен, лицо как маска, но в пальцах — напряжение, как будто он готов броситься под пулю или — обратно в игру. Он касается её плеча. Она не вздрагивает. Не отходит. Только медленно поворачивает голову, будто вода внутри черепа переместилась. Губы побелели. В глазах — не слёзы. Пустота. Танос смотрит на неё, как смотрят на выживших в авиакатастрофе. Молча. С благодарностью и ужасом одновременно. — Он хотел убить её, — произносит Чжун Хи глухо, чуть качнув подбородком в сторону ребёнка. — Я знаю, — отвечает Танос. Просто. Без «но». Без обтекаемостей. Он не говорит, что всё в прошлом. Не говорит, что она в безопасности. Здесь вообще больше ничего не говорят. Она чувствует, как начинает подтекать кровь. Впиталась в нижнее бельё ещё с утра, но сейчас — теплее, жиже, предательски живое. Пульсирует между ног — как тревожный барабан: не прошло. не закончилось. не залечилось. Нога — будто чужая, налитая, тяжёлая. Ступня не гнётся. Лодыжка будто раздулось изнутри. Каждый шаг — мрак. Но она всё равно стоит. Пиксель — у Ки Хуна. Тот держит девочку так, как будто она сделана из тончайшего сахара. На лице у него — облегчение, злость, тревога. Всё сразу. Нам Гю смеётся. Прекратил, снова начал, потом будто икнул и затих. Солдаты стоят по периметру. В автоматах — патроны. В глазах — пустота. У них нет слов. Только инструкции. Чжун Хи хочет шагнуть — вперёд, назад, хоть куда. Но ноги не слушаются. Мир пошатывается. Медленно. Словно сцена, которую кто-то пытается свернуть, но ткань зацепилась за гвоздь. Она не чувствует, как оседает. Как Танос ловит. Что-то шепчет Ки Хун. Что-то кричит Нам Гю. Но это уже совсем другой воздух. Другая температура. Мир уходит на полтона ниже. Потом — свет. Стерильный, плоский, режущий. Не дневной, не утренний. Больничный. Пахнет антисептиком, капельницей, железом и чем-то сладковато-медленным — как кровь, пролежавшая в воздухе. Чжун Хи приходит в себя не сразу. Сначала — сквозь сон — тяжесть внизу живота. Потом — гул в голове. Потом — воздух, который хочется выдрать из лёгких, потому что он неправильный, слишком лёгкий, слишком чистый. Она открывает глаза. Белая палата. Серый потолок. Кровь в ушах ещё пульсирует, как барабаны на финальной игре. Но здесь тишина. Все слишком спокойно. Она лежит. Под ней — мягкое. Простыня. На животе — чужая ткань. Одеяло. В груди — пустота. Давит. Она медленно поднимает руку. Пальцы трясутся. Капельница. Тонкая трубка, след от укола. Кожа под глазами — сырая, как после слёз. На губах — привкус меди. Никого нет. Сердце замирает — и тут же срывается в бег. Она не зовёт. Не кричит. Она просто лежит. Смотрит в потолок. Медленно, без мыслей, без голоса. Тело ломит. Нога — как налитая свинцом. Пульсирует. Горит. И в этой тишине, стерильной и полной чужого света, Чжун Хи впервые плачет. А потом дышит, дышит, дышит. Пусть боль, пусть темно, пусть в теле — пепел и соль, но сердце ещё стучит. Чжун Хи не знает, сколько прошло — минуты или вечность. Свет не меняется, как будто кто-то застопорил время на «слишком рано». Она слышит только себя — своё дыхание, внутренний шум, биение крови в пальцах. Ни шагов, ни голосов. Всё слишком… далеко. Свет режет глаза, но Чжун Хи не хочет открывать их сильнее. Мир вокруг — белый, холодный, словно вырезанный из стекла. Тишина давит, сжимая грудь тугой, цепкой рукой. Тело — будто камень. Всё внутри — будто зацементировано страхом и болью, которые спрессовались в один невыносимо тяжёлый ком. Скрип двери — едва слышный. Осторожные шаги, как будто человек, вошедший в палату, боится потревожить эту хрупкую, стерильную тишину. Ки Хун. Усталый, потускневший, с лицом, на котором теперь навсегда отпечаталась тень. В руках — банковская карта и сложенный пополам лист. Он стоит на пороге, не приближаясь, как будто не имеет на это права. — Где… моя дочь? — голос Чжун Хи едва шевелит воздух, но в нём трещина. Пугающая. Ки Хун поднимает глаза. Вздыхает. — В другой палате. Врачи говорят, она крепкая. За ней присматривают. Он подходит ближе. Медленно. Оглядывает её — сдержанно, но с тоской, будто смотрит на память, которую не может унести с собой. Протягивает карточку и листок с телефоном. — Деньги, — говорит глухо. — И мой номер. Если вдруг... Чжун Хи поднимает дрожащую руку. Зажимает пластик в пальцах. Пальцы чужие. Тело — не своё. Глаза — стеклянные. Слишком много боли, чтобы дать ей форму. — Что теперь? — спрашивает она. Ки Хун смотрит ей в лицо. Долго. Не как на участницу игр. Как на выжившую. Как на мать. Как на ту, кто должен остаться. — Живи, Чжун Хи, — говорит он. И отворачивается. Его шаги за дверью не звучат прощанием — скорее, бегством. К дочери. К жизни. К новому началу. А в палате остаётся тишина. Слишком тихая, чтобы быть милосердной. Чжун Хи лежит. Дышит. Сердце всё ещё стучит, хотя кажется, будто должно было остановиться. Жить — не подвиг. Жить — катастрофа, если ты не знаешь, с чего начинать. Но она лежит. Сжимает в руке карточку, как доказательство того, что всё это было. Что она — всё ещё здесь. И, может быть, это и есть первый шаг.

***

Танос кончился вместе с играми. Он не искал её. Он бухал. Курил. Снова пил. Долго. Тупо. Так, чтобы стереть себя до костей. Первые дни — эйфория. Свобода. Деньги. Долги раздал выборочно, кого-то послал, кого-то заблокировал. На вопросы менеджера отвечал кратким: «все будет, дай подышать». Потом ненадолго остался один. И началось. Ночами мерещился бетонный пол. Кровь на ладонях. Чужое тело в собственных объятиях. Её голос, её губы. Слишком настоящие, чтобы быть правдой. Танос засыпал в подвале с бутылкой и просыпался в аду. Он не знал, зачем выжил. Он не знал, как жить. Нам Гю однажды бросил что-то. Грубое. Правдивое. Танос не ответил. Только выдохнул дым и отвернулся. Но слова остались. Прямо в рёбрах. Давили изнутри. Он проснулся наутро и сам не понял, как ноги повели его к киоску с цветами. Берет пион – потому что нежно-розовый и потому что она тоже была такой — не к месту, не ко времени, не по правилам. Как пион в бетонной мясорубке. Азалию – потому что яркая. И Василек – ну, просто потому что синяя. Он держал их, как держал бы извинение, если бы умел просить прощения. Как держал бы надежду, если бы верил, что её можно заслужить. Три цветка, нелепых, несовместимых, будто из разных историй — как они с ней. Неумело связанные кожаным браслетом вместо красивой ленточки. Он не спешил. Шёл, будто по канату, натянутому над чем-то, что не назовёшь. Пустота, тоска, страх — всё это в нём было, но он шёл. Боль отыграла своё. Остался только гул. Его руки сжимали букет так, что стебли хрустнули — звук, хрупкий и горький, как он сам. В толпе белых сорочек и халатов его яркие, фиолетовые волосы — словно пятно живой краски на фоне стерильной палаты — притягивали взгляд и одновременно пугали. Су Бон увидел Чжун Хи случайно. Не в палате, не среди аппаратов. На лавочке, у стены, под бледным июльским солнцем. С костылём. С пустыми руками. С видом человека, который снова учится дышать. Он подошёл неспешно, словно боясь нарушить хрупкую тишину, что окутывала её. Она заметила его слишком поздно и, неуклюже вставая, сжала пальцы на деревянном костыле. Взгляд невольно упал на букет, который он держал в руках. — Интересный выбор, — тихо сказала она. — В следующий раз приду с пустыми руками, baby, — с лёгкой надменностью и ноткой детской обиды проговорил он. — Пользуйся моей добротой, пока есть. Он замялся, голова чуть наклонилась вбок, будто пытаясь расшифровать знак, который сама жизнь написала для них двоих. Между ними повисло молчание — тяжёлое, неловкое и одновременно такое живое, что казалось, оно может рассказать больше, чем слова. Она едва слышно вздохнула — может, от усталости, может, от боли, а может, от надежды, которую боялась даже признать себе. — Я назвала её Ха Ён, — тихо выдохнула она. Танос улыбнулся — не совсем искренне, скорее тихо и грустно, а потом глухо посмеялся: — Это лучше, чем имя моей матери.