Легенда доставки

Ужин был… сносным. Танос привык есть много и вкусно, если пилюль не оказывалось рядом, поэтому еда была как раз кстати. Горячая, жирная, будто в напоминание, что они ещё не совсем мертвецы. Он ел молча, жуя с ленцой, будто опасался, что в тарелке под мясом зарыт подвох. На зубах хрустело — что-то жёсткое, возможно, куриная кость, возможно, что-то похуже. Но Су Бон не жаловался. Под ухом жужжал Нам Гю. Говорил что-то о том, что еда вкусная, о завтрашней игре, о том, куда потратит деньги… Треп. Танос смотрел в бок. Там сидела Чжун Хи. Бледная, с синюшным губами и дрожащими руками. Она не ела. Ковырялась в тарелке, поглядывала на малышку, которой – ого! – принесли белоснежную колыбель. Су Бону было тошно от своих мыслей. Он чувствовал себя мальчишкой-девственником, к которому проявила внимание красивая девчонка. Неловко, страшно и одновременно дико приятно — как будто в этом аду вдруг пробился проблеск чего-то настоящего. Но так просто не бывает. В голове крутились тени — вопросы, страхи, горечь от того, что завтра может стать последним днём. Поэтому больше он на нее не смотрел. После ужина люди в масках убрали посуду, выключили свет. Нам Гю свалился в кровать рядом: — Они сказали, что мы сами решим, кто выйдет из игры. — Я слышал. — Нам нужны союзники, — сказал Нам Гю, кивая в сторону, где возле постели сидели Чжун Хи и Ки Хун. — Вот они. Танос фыркнул, отворачиваясь, будто не придавая значения: — Безумный дед и мать с младенцем? Is this your plan? Голос резкий, но в нём скользнула тень чего-то иного — фальшивого. — Ты думаешь, я тупой и не вижу, как ты к ней стелишься? — усмехнулся Нам Гю, покосившись на Таноса. — Нет, ну, хочешь — выберем другого деда, а? номер 100. От него точно нож в спину получим. Танос усмехнулся в ответ, чуть наклонив голову: — Ну, так и скажи сразу — «я просто выбираю, с кем меньше шансов сдохнуть». На самом деле Су Бон знал, что Нам Гю прав. Да что там — он сам это чувствовал. Крест сегодня опустел. Совсем. И с тех пор тело стало каким-то чужим. Ноги ватные, ладони липкие, в зубах — кислота, а в голове — туман с примесью злобы. Отходняки надвигались, как грёбаная буря, и Танос чувствовал, что завтра в нём останется только пепел от того, кем он был. А вокруг — такие же обугленные. Ки Хун суетится возле Чжун Хи, будто она фарфоровая. Мен Ги молчит, носится один, как таракан после взрыва. А группа из 100, 336, 039 и 203 — да кто они вообще? Лиц нет, одни цифры. Настоящие крысы. Скользкие. Особенно этот 203 — у него глаза, как у паука. Ждёт, когда кто-то споткнётся, чтобы перегрызть глотку. Смешно, но сейчас Танос — именно тот, кто может споткнуться. Сломаться. Стать обузой. И плевать, что он когда-то орал, что яйца у него есть. Яйца не помогут, когда тебя трясёт, как на токе, а внутри хочется выцарапать себя самого из-под кожи. Он не был принцем. Не был спасателем. Он даже человеком не всегда себя считал. Но вот что у него точно было — так это принципы. И если завтра он сдохнет, то хотя бы рядом с теми, кто не попытается его добить во сне. Да. Нам Гю был прав. Хоть раз. — Let’s go, — проговорил Су Бон, вставая с места. Без показушного вопля, но с привычной усмешкой. Без азарта в тоне, но с чем-то другим — с тенью решения, будто внутри всё наконец встало на свои места. Это был уже не совсем Танос. Это был Су Бон. Нам Гю, поёживаясь, накинул на плечи тонкое одеяло и нехотя потопал следом — к кровати, где тревожно ворочалась Чжун Хи, зябко прижимаясь к стене. Ки Хун поднял глаза, когда они подошли. В темноте лица терялись, оставались только тени и силуэты. Его — прямой, жёсткий, с глазами, которые давно уже всё поняли. И Таноса — расслабленного, будто ему плевать, но в этом расслаблении чувствовалась какая-то зыбкость. Нервы. — Чего надо? — тихо. Не враждебно. Просто устало. — Посплетничать, — Танос шлёпается на пол, вытягивая ноги. — Или ты уже всё рассказал? — О чём? — О том, как мы все завтра сдохнем. Нам Гю сзади фыркает. — Не хотел бы я умирать, конечно. — Вдохновляюще, — откликается Ки Хун, глядя в потолок. — Что вам надо? — Союз, — коротко бросает Нам Гю. — На завтрашнюю игру. Четверо — уже почти команда. — И Пиксель! — возмущенным шепотом восклицает Танос, указав пальцем на младенца. — Того – four с половинкой. Ки Хун молчит, смотрит на Чжун Хи. Она спит, сжавшись в комок, будто пряталась от всего мира. Танос невольно тоже смотрит. Потом отводит взгляд. — Она — не пешка. — Голос Ки Хуна резкий. — И ребёнок — не щит. — А кто-то просил? — Танос щёлкает пальцами. — У нас что, разговор про тактику или морализаторскую проповедь? Никто её не тронет. Я не настолько безмозглый. — Спорное утверждение, — бурчит Ки Хун. — Смотри, дед, — усмехается Танос, но глаза остаются холодными. — Завтра мы можем или помочь друг другу, или смотреть, как один из нас захлебнётся кровью. Выбирай. Молчание. Потом — вздох. — Хорошо. Пока. — Ура. Тимворк. Дружба. Сердечки. — Танос поднимает руки в притворном восторге. — Осталось только придумать, кто первый умрёт за общее благо. — Могу предложить тебя, — сухо отзывается Ки Хун. — Not surprised, — фыркает Танос, вставая. — Но я, чёрт подери, ещё красив. Было бы жалко. Он оборачивается. На миг задерживается взглядом на лице Чжун Хи. Она спит. Или делает вид. Он не знает. И не спрашивает. Ночь пахнет пылью, чем-то кислым, чужим. Завтра — неизвестность. Утро сопровождает успевшая надоесть классика. Наверное, Бетховен. Или Моцарт. Или кто-то ещё из тех, чья музыка должна была звучать «величественно», но в этих стенах звучит как зубная боль в черепе. Су Бон в принципе не фанат, но теперь, если он отсюда выйдет — конечно, если — на дух её переносить точно не сможет. Ему будет достаточно одной скрипки в лифте, чтобы сорваться. Ночью караулить никто не стал. Ко вчерашнему ужину полагался алкоголь, а потому спали — как в последний раз. Кто-то уткнувшись в стены, кто-то — в живых ещё людей. Кому-то снились дома. Кому-то — дети. Су Бону снился лес, где между стволов шептали пилюли, и он проснулся в липком страхе, с зубами, стиснутыми до хруста. Никто не говорил об этом. Утро пришло как смерть — бесшумно, без спроса, без выбора. Чжун Хи, прикрываясь тонким, выстиранным временем одеялом, кормила малышку. Движения у неё были тихие, почти церемониальные — как будто весь остальной мир замирал на паузу, пока она делала своё. Танос сидел у стены, притворяясь, что зевает. На самом деле — смотрел. Исподлобья. Молча. Как смотрят на огонь: не для того, чтобы подойти, а чтобы убедиться, что он всё ещё есть. Он удивлялся — не вслух, конечно, — как при таком стрессе у неё вообще не пропало молоко. Игры, кровь, смерть, страх, — всё это должно было давно сжечь её изнутри. А она… держалась. И не просто держалась — продолжала быть матерью. Кормила, укачивала, гладила по щеке. Тихо пела что-то себе под нос — он не слышал слов, но чувствовал их тепло. Возможно, именно любовь к Пиксель держала её в этом мире. Или наоборот — Пиксель держала её. Не дать сойти с ума, не рухнуть, не исчезнуть. Не позволить себе умереть. Он отвернулся. Ему нечего было там ловить. И всё же продолжал украдкой смотреть — как Ки Хун подходит, бережно принимает на руки ребёнка, как они переглядываются, обмениваются короткой фразой — без слов, только взгляд. Вместо мыслей — сухой кашель. Люди в масках с автоматами вели их по коридорам, по полу с потёртыми краями, сквозь свет, который бил по глазам, как по спящему. Танос шёл и почти терялся. Кости ломило, сердце било, как будто не туда. Висело в животе. Он почти не чувствует ног. Пальцы — ватные, губы — как обветренная бумага. Под кожей шевелится страх, но не от игры — от тела, которое сдаётся. Ломка, сука, приходит, как бывшая — не вовремя, с претензиями, с руками в горло. Су Бон с трудом дышит. Сквозь зубы. Мир пульсирует пятнами — красный, белый, синий. Голос в ушах: «Последняя игра. Последняя.» Он упирается в стену — руками, лбом, чем угодно, лишь бы не упасть. В голове гудит, будто кто-то завёл циркулярку. Он ждёт. Себя. Её. Конца. Ки Хун укачивает малышку где-то в стороне. А она — Чжун Хи — появляется из темноты, как тень, как жизнь, как что-то неуместно настоящее в этом хищном, вымершем пространстве. — Ты дрожишь, — тихо говорит Чжун Хи. Он усмехается криво, будто на губах соль от старой раны. — Это я просто в предвкушении. Готов сиять, baby. Как маяк для долбоёбов. Она делает шаг. Потом ещё. И вдруг — слишком близко. Ближе, чем надо. Ближе, чем можно. Он чувствует её дыхание — горячее, как от жара, и тяжёлое, как ночь. — Слушай, если я не выйду... — Не говори. Голос у неё — острый, как стекло, по которому ходят босиком. И он знает: если сейчас не замолчит — порежется. До крови. Он хотел вставить шутку. Лёгкую. Ироничную. Чтобы не умереть от этого жара внутри. Но не успевает. Чжун Хи тянется к нему и целует — резко, неуверенно, будто не умеет, но очень надо. Не романтично. Не нежно. Больше похоже на глоток воздуха после удара током. Он отвечает. Не сразу, но яростно. Губами, зубами, всем телом. Вцепляется в неё — в её затылок, щёки, ключицы. Всё дрожит. Он боится, что сейчас распадётся — она или он. Они не целуются — вжимаются друг в друга, как будто этим можно отогнать смерть. Он почти плачет. Не от чувств — от того, что слишком остро всё. Губы солёные, язык чужой, подбородок в её волосах — мокрый. Он не знает от чего. Пот? Слёзы? Кровь? У неё пальцы вцеплены в его футболку, будто она тонет. А он — уже на дне. Ломка рвёт изнутри, но он держит, держит, пока сердце не закричит: живи, чёрт тебя дери, живи. Когда отрываются — на мгновение наступает тишина. Такая глубокая, будто они вынырнули из воды. Он всматривается в её лицо, как в карту: где спрятан выход, где запретная зона, где можно остаться. И сдавленно выдыхает: — Ну вот. Теперь точно game over. — В конце игры скажешь мне имя своей матери, — с болезненной усмешкой говорит Чжун Хи, прежде чем выйти с коридора, все еще хромая. Танос слышит в этом запрет на смерть.