1
6 июля 2025 г., 23:00
Вэй Усянь всегда был в семье Вэй белой вороной. Он не был таким расчетливым, как Вэй Цзюньли, его самый старший брат, не был таким воинственным как Вэй Жуньфэн. Вэй Усянь был нежным, любил музыку, поэзию, да и в целом больше походил на девушку, чем на юношу, в отличии от своих старших братьев, которые взяли от отца его рост, силу и характер. Вэй Усянь же пошел во всём в свою уже покойную матушку. Вэй Лихуа была из невоинственного знатного рода, известного своей ученостью и художественными талантами. Вэй Усянь унаследовал от неё все до последней капли: тонкие черты лица, красивые серые глаза с поволокой, формой напоминавшей глаза феникса, с чуть опущенными внешними уголками, которые придавали взгляду более меланхоличное выражение, когда мать с сыном плакали, их ресницы слеплялись в одинаковые «звездочки», бледную, почти белую кожу, на которой никогда не оставалось синяков, лишь красные отметины, длинные струящиеся и чёрные, как вороново крыло волосы, похожие на самый тонкий и нежный шелк, какой можно было достать в Китае, родинку под правым глазом, которая походила на изящную слезу, походку, легкую и воздушную, с едва уловимым шелестом шелков, на которую старший брат Вэй Жуньфэн язвил: «Иди ровнее, а то напоминаешь маму, когда она крадется к любовнику». Ещё он унаследовал от нее привычку, совершенно по-женски прикрывать рот рукавом своего одеяния, когда смеялся, только вот, Вэй Лихуа делала это, прежде, чем сказать что-то язвительное. Матушку допустили только к воспитанию Вэй Усяня, ведь два других сына всегда считались наследниками и отец возлагал на них огромные надежды. Что же касалось Вэй Усяня, то он уже родился довольно маленьким и слабым, но Вэй Лихуа безумно его полюбила, и пусть лекари говорили, что мальчик не переживет зимы, матушка заботилась о нём, словно о нежном цветке, каким Вэй Усянь и был. Она читала ему сказки о феях и духах, вместо жестоких сказаний о предках, которые рубили друг друга лишь бы попасть к власти, читала сказки о наложницах, покоривших сердце императора своей чистотой и нежностью. Она играла сыну на пипе , ласково направляя свои пальцы, а потом уча Вэй Усяня тому же. Мальчик быстро приловчился легко двигать своими тонкими ручками щипал струны пипы, наслаждаясь звуками, которые она издавала. Именно от неё Вэй Усянь взял чуткость и нежность, он плакал, когда братья приносили с охоты замученных диких кроликов, слезы больно жгли детское личико, когда он прижимал к себе мертвую тушку маленького крольчонка, которого его братья забили насмерть. Вэй Усянь был слишком чутким мальчиком, который родился не в той семье. Даже когда вырос, он не особо поменялся. Он всегда был ниже братьев, по меньшей мере на голову, хрупкий, в нем не было той разрушающей силы, которой владел Вэй Жуньфэн или той расчетливости и жестокости, какая была у Вэй Цзюньли, он был мечтательным, ведь в его голове плотно засел образ красивого императора, который заберет его из родного дома, прямо как в сказках, которые читала ему на ночь матушка.
***
Когда к Вэям прибывали послы из других провинций, все принимали изящного юношу за девушку, настолько хрупким он выглядел. Плечи у него были узкие, покатые, прямо как у красавицы из древних свитков, талия тонкая, изящная, как у девицы, бедра плавные, округлые, похожие на лепестки самых прекрасных пионов, что цвели в саду, в доме господина Вэя. Ноги у Вэй Усяня были длинные, стройные, с тонкими лодыжками. Его хотелось любить, но люди фыркали и бросали на него лишь презрительные взгляды, шепча: «Слишком уж похож на женщину, не удивлюсь, если он обрезанный рукав». И Вэй Усянь действительно им был. Он любил компанию служанок, которые превращали своего господина в самого красивого юношу, такого, который словно сошел со страниц древней легенды. И угораздило его влюбиться в красивого юношу, который совсем недавно поселился в их доме. Янь Сюань разделял его интересы, как казалось Вэй Усяню, он подолгу зачарованно слушал как он играл на пипе, нежно перебирая ее струны своими длинными и красивыми пальцами, с тонкими ногтями. Сердце Вэй Усяня больно ударяется о ребра, он находит в Янь Сюане того, кто понимает его с полуслова и тянется к ему, разделяет его интересы, его желания, его чувства. Наивный Вэй Усянь тянется к Янь Сюаню словно маленький росток к солнцу, но его топчут. Вэй Жуньфэн застает их вместе, в тот самый момент, когда Вэй Усянь был в объятиях Янь Сюаня, тянулся к его губам своими, так отчаянно желая испробовать их на вкус, Вэй Усяню казалось, что они должны быть сладкими словно мед. Вэй Жуньфэн оттаскивает младшего брата от любовника за ворот халата, больно сжимая шею, а затем отвешивая звонкую пощечину, от которой у Вэй Усяня на глазах выступают прозрачные слезы, так он ещё больше похож на женщину, на мать. Он дрожит, глядя на брата, который кидает Янь Сюаню мешочек, набитый золотыми монетами, а тот сплевывая, косится на Вэй Усяня и прямо на его глазах принимается пересчитывать деньги. Все было ложью… Запуганный Вэй Усянь смотрит на старшего брата, который возвышается над ним и произносит: — Ты опозорил наш род! Ты — осквернение крови Вэй! — кричал на него Вэй Жуньфэн, а Вэй Усянь лишь свернулся комочком в углу, прижимая к себе колени и стараясь спрятаться от гнева среднего брата. В ушах звенит и следом он слышит голос Вэй Цзюньли: «Если он так любит мужчин — то пусть послужит тому, кто стоит выше него, если он так похож на женщину, то пусть и живет среди них». На том старшие братья и порешили. Вечером того же дня к нему отправили служанок, которые принялись его мыть, расчесывать, красить, наряжать в лучшие шелка, но все они, прежде весёлые и радостные, сейчас были грустными и еле сдерживающими слёзы. Вэй Усянь лишь тихо принял свою участь, не было ни мыслей сбежать, ни желания убить себя. Было лишь слабое ощущение, что сердце вырвали из груди. Янь Сюань не любил его, лишь помогал старшим братьям избавиться от слишком нежного младшего братца.***
Вэй Усяня привезли во дворец, такой большой, красивый, но юноша словно бы не обращал на это внимания. Все его мысли занимал император, который по его представлениям был старым, отвратительным, с жирными руками и гнилыми зубами, и он будет его касаться, а Вэй Усянь и слова молвить не сможет, ведь иначе убьют. Он мало что знал о правителе, но представлял его именно таким, все в его провинции говорили о жестокости нынешнего императора, не может такой человек оказаться красивым или уж тем более молодым, потому-то Вэй Усянь и составил себе такой образ. Его ждут лишь боль, унижение и смерть, да именно так и думал юноша. Когда тяжелые резные двери распахнулись, Вэй Усянь чувствовал как ноги становятся ватными, как дыхание участилось, стало прерывистым, а губы чуть приоткрылись от ужаса, который хватался за него своими цепкими лапами, руки задрожали, пальцы, с изящно подпилиненными ноготками, вцепились в рукава одеяния, кожа покрылась десятью тысячами мурашек, которые неприятно бегали по Вэй Усяню слово стайка насекомых. Голову он не осмеливался поднять, но когда все же первый страх отступил и юноше хватило сил поднять её, он замер и мир перевернулся. На троне перед ним восседал не старый и развратный император, а невероятной красоты молодой мужчина, который был похож на сурового бога войны, который спустился к простым смертным, чтобы почтить их вниманием и получить их дары. Вид у него был, как у человека, которому уже порядком наскучила власть, поэтому он сидел слегка облокотившись на подлокотник трона, подставив изящную руку под подбородок. Лицо у него было с резкими чертами лица, но невероятно благородное, с высокими скулами и губами, которые казалось улыбались совсем редко. Фиолетовые одежды красиво стягивали его высокую и статную фигуру. В нём не было той разрушительной, пугающей силы, какая была у братьев Вэй Усяня. У него был лишь холодный взгляд, который показывал, что правителю нет нужды даже самому браться за меч, все его враги будут падать перед ним на колени, стоит им лишь взглянуть в его глаза. Глаза — серые, как зимнее небо перед бурей, тяжелые и пронизывающе, в них было любопытство и что-то ещё, чего Вэй Усянь не понимал. Когда император сошел с трона, его фиолетовые одежды колыхнулись являя вышитых на них золотых драконов, которые шевелились при каждом шаге, будто были живыми. Вэй Усянь замер, не в силах пошевелится, сердце замерло лишь на секунду, а потом забилось так быстро, словно было жертвой, убегающей от хищника, так гулко, что юноше казалось, что его слышали все присутствующие в тронном зале. — Ваше величество, этот недостойный привез вам, великолепному сыну неба, этот дар. — произнёс Вэй Цзюньли, глубоко склонившись перед императором. Старший брат действительно боялся правителя, Вэй Усянь это видел, когда чуть скосил глаза, глядя на Вэй Цзюньли, что так и лебезил, льстил, пытаясь выцепить для себя хотя бы один взгляд императора, но тот неотрывно глядел на Вэй Усяня. На все слова брата, император лишь махнул рукой, отсылая того прочь, и сосредоточил все внимание на своем подарке. Пальцы аккуратно и нарочито медленно подняли личико Вэй Усяня за подбородок, отчего он вздрогнул точно напуганный котёнок, а с губ сорвался тихий, стыдливый полувздох, полустон. — У тебя такая хрупкая и нежная кожа. — произнёс император и его голос показался Вэй Усяню таким невероятно красивым. Не старческим скрежет гнилых зубов друг о друга, какой он себе представлял, а низкий почти что бархатный тембр, от которого у юноши хотели подкосится ноги. У Вэй Усяня сводит живот, кажется его вот-вот разорвут тысячи маленьких шелкопрядов, но он не отстраняется от императора, наоборот глядит ему в глаза, надеясь, что тот поймёт немую, тихую мольбу молодого юноши. Тело тянется к теплу этих пальцев, что аккуратно сжимают его подбородок, так аккуратно его ещё никто не держал, думает про себя Вэй Усянь. Губы сами собой раскрываются, когда он глядит на императора, словно напуганный зверек, которых его братья без конца убивали на охоте в детстве. Но у Вэй Усяня в отличии от них теперь есть защитник, который спасёт его от издевательств брата. В голове мелькает воспоминание о маминой сказке о наложнице и её благородном императоре, что был готов свернуть ради неё горы. Юноша твердо решает, что хочет того же, чтобы этот невероятный мужчина, что сейчас сжимает в своих пальцах подбородок, аккуратно проводит большим пальцем по нижней губе, был готов сделать то же самое для него.***
Уже вечером одна из старших наложниц заявила, что император желает видеть нового юношу у себя в покоях этой ночью. Вэй Усянь почувствовал как его прошибает озноб от предстоящей встречи с божеством в смертном теле. Юные наложницы, с которыми он довольно быстро отыскал общий язык с радостью принялись за подготовку. Сяо Лань налила огромный чан, с тёплой, почти горячей водой, кинула туда лепестки пионов и налила несколько бутылочек масла, а затем эта хрупкая девушка, почти девочка, ведь на вид ей было не больше пятнадцати, помогла Вэй Усяню забраться в эту тёплую воду и принялась смывать с него следы долгой дороги до императорского дворца. Вымыла волосы аккуратными и лёгкими движениями, сбрила волоски на теле, чтобы кожа была идеально гладкой и произнесла, видя непонимание Вэй Усяня: — Император любит, когда кожа гладкая словно дорогие шелка. Так сказала сестрица. Другая девушка нарядила его в полупрозрачные одежды и подпустила следующую. Она аккуратно приподняла подбородок Вэй Усяня и принялась за дело. В её руках мелькали кисти, которыми она наносила на лицо юноши разные средства, по глазам скользнула одна кисть, по губам другая, но все они делали его словно бы ещё более прекрасным. Вэй Усяню шло все то, что с ним проворачивали юные наложницы, которым ещё по статусу не положено посещать императора.***
Он сидел в своих покоях уже переодетый в вечерний халат, но все ещё корпящий над документами. Цзян Чэну казалось, что власть это штука весьма надоедливая и приевшаяся, которая лишь уничтожала его тело воина. Он оторвался от документов лишь тогда, когда в его дверь постучали и тогда Цзян Чэн вспомнил, что пожелал увидеть того наложника, которого ему принесли в дар, от дальней провинции. Что-то было в том юном лице, которое император пожелал увидеть вновь и как можно скорее. На пороге возникло нежное создание, от взгляда на которое Цзян Чэн засомневался, что перед ним юноша, а не юная дева. Он был слишком красив для мужчины, все это выставлялось напоказ. Тонкие руки, с такими же тонкими пальцами с аккуратными ноготками. Юноша тут же зацепился взглядом за подготовленное для него место и склонив голову уселся на подушки, потянувшись своими тонкими пальцами к аккуратной, резной пипе. Стоило его пальцам коснуться струн инструмента, как те начинали тихо вздыхать, словно влюбленные девы, а императора наполнило спокойствие, словно бы вся суматоха от управления государством отошла куда-то на задний план. Сейчас был лишь его наложник, имя которого он вспомнил только сейчас. Вэй Усянь. Юноша закончил свою игру на пипе, отложил инструмент и аккуратно подобрался к императору, его пальцы скользнули по коже. Цзян Чэн слегка нахмурился, такие нежные руки, ладони мягкие без единого следа грубости, словно бы Вэй Усянь никогда не держал в руках оружия. Потом император почувствовал, как юноша коснулся губами его кожи, они не давили, не кусали, как это делали прочие наложницы, они касались будто опадающие лепестки пионов. Губы скользили по вискам, с лёгким вздохом перед прикосновением, по шее, задерживаясь там дольше, но не оставлял синяков, лишь нежно-розовые укусы, похожие на красивые лепестки лотосов. Как воинственный клан Вэй мог породить настолько нежное и хрупкое создание? Цзян Чэн с трудом поднялся из-за стола и повернулся к наложнику, что тут же стыдливо отвел глаза, будто не решаясь посмотреть на императора своими красивыми глазами с поволокой. Он замер, вдыхая аромат, жасмина, который исходил от чёрных, шелковистых волос Вэй Усяня. Его обычно твердая рука, слегка дрогнула, когда он коснулся подбородка наложника своими пальцами, лёгким движением прося посмотреть на себя. — Такой красивый… — шепчет император, а затем чуть наклоняется и аккуратно касается губ Вэй Усяня своими. На удивление они сладкие, словно созревший в июле персик в самых южных провинциях страны. Первый поцелуй начался лишь с нежного соприкосновения губ, легкого, как падение лепестка. Они целовались долго и самозабвенно, наложник лишь чуть осмелел и поднявшись на кончики пальцев ног, обвил своими тонкими руками шею императора, замирая от каждого его движения. Когда они наконец отстранились между ними осталась тонкая, серебряная ниточка слюны, блеснувшая в свете свечей. Вэй Усянь не выглядел как воин, какие обычно рождались в клане Вэй — его тело было гибким, мягким, лишенным грубой мускулатуры, какой обладали мужчины в империи. Цзян Чэну невероятно хотелось снять напряжение, которое давило на него с утра и рядом был человек, готовый ему в этом помочь. Император так легко подхватил Вэй Усяня под бедра, словно бы тот весил как легкое перо птицы. Наложник тихо ахнул, хватаясь за сильные плечи Цзян Чэна, пока тот нес его на свою постель. Усадив Вэй Усяня на мягкие шелка, император коснулся губами ложбинки между ключицами, осторожно и нежно проводя по ней языком, надеясь, что юноше, сидящему перед ним такие ласки придуться по душе. Вэй Усянь выгнулся под руками императора, а затем попытался остановить его, видя напряжение, что было в этих сильных, но нежных руках. Юноша потянулся к пиале с розовой водой, смочил в ней пальцы, чтобы они оставляли прохладные влажные следы на императорской коже, а затем подняв свои глаза, молчаливо спросил разрешения. Получив от императора чуть заметный кивок, Вэй Усянь повернул его сильную руку к себе. Начиная от запястья, он медленно водил одним пальцем вверх по внутренней стороне руки Цзян Чэна, задерживаясь в сгибе локтя, где пульс был особенно чувствителен. — Ваше величество так напряжены в этот миг, позвольте этому недостойному облегчить ваши страдания. — его голос нежный и такой наивный. Глаза светятся любовью, которая прошибла его с первого взгляда на императора. — Ты… совсем как женщина. — тихо произносит владыка, глядя на нежные черты лица Вэй Усяня, на его узкие покатые плечи, спрятанные под прозрачной газовой тканью. — Разве… это плохо? — говорит наложник, слегка неуверенно, аккуратно проводя кончиками пальцев по рукам своего господина, чувствуя как тот расслабляется. Он не вёл себя как мужчина, не спорил, не пытался доминировать, не грубил, вместо этого его речи были сладкими словно мед, говорил тихим, мелодичным голосом, наклонял голову, будто бы стесняясь взгляда императора. Он не ответил, лишь приблизился и вновь завладел губами Вэй Усяня, будто бы в идеальном и медленном танце страсти и нежности, какую испытывал очень редко. Его хотелось любить, а не только утолять голод тела. Цзян Чэн чуть толкнул своего наложника в плечо, прося его откинуться на мягкие подушки и юноша послушался, его глаза чуть подернутые дымкой раскрылись, когда рука императора скользнула по его стройным ногам, хватая одну из них. Император касался нежно, не кусая, оставляя едва заметный след на подрагивающей икре. Вэй Усяня лишь от одного этого жеста прошибла дрожь, с ним никогда не обходились столь нежно и столь бережно. Он коснулся пальцами его ягодиц, прося слегка раздвинуть ноги. Наложник зажмурился, явно боящийся того, что будет дальше, но тут же почувствовал нежное прикосновение к губам, почти просящее, несущее в себе просьбу расслабиться. И Вэй Усянь доверился. Пальцы императора, смазанные маслом аккуратно раздвинули его, заставляя юношу выгибаться и тихонько всхлипывать, он тянется к спине владыки и пытается вцепиться в неё, но у него выходит лишь легкое касание и попытка удержаться. Ресницы задрожали, когда пальцы сменились чем-то более большим, Вэй Усянь раскрыл губы в немом стоне, а потом с них сорвался настоящий. Почти девичий, в нем не было той мужской хрипоты, был лишь тихий тягучий всхлип. Мелодично, высоко, чуть дрожаще. Ладонь императора накрыла его щеку, аккуратно поглаживая нежную кожу, по которой катились слёзы наслаждения из красивых угловатых глаз. Владыка медленно убрал руку с щеки Вэй Усяня и молчаливым жестом предложил схватиться за неё, что юноша и сделал. Рука императора была тёплой, сильной, а ней были мозоли от меча, но она была такой идеальной, непохожей на руки братьев Вэй Усяня, император словно заботился о нём, предлагая свою руку. Звуки смешались в странную мелодию: скрип кровати, приглушенные стоны и всхлипы, звон украшений, висящих на наложнике. Бедра юноши были мягкими, подрагивающими при каждом движении Цзян Чэна, кожа такая мягкая, такая идеальная, так подходила его пальцам. Императору нравилось как Вэй Усянь хватается то за простыни, почти по-женски, то за его спину, надеясь найти в ней опору, ему нравилось как наложник сжимал его руку, будто бы боялся, что если отпустит - умрет. Цзян Чэн чувствовал как наложник под ним мелко дрожит, тело выгибалось, но не напрягалось, голос сорвался на высоких тонах, чистых как пение соловья, слёзы катились по щекам, но не от стыда или боли, а от переизбытка чувств, затем его тело обмякло. Император заканчивает следом за ним. Он падает на постель рядом с Вэй Усянем и прижимает мелко подрагивающего наложника к себе. Юноша прятался в объятиях императора точно напуганный зверек и шептал: — Вы… Вы не бросите меня? — Вэй Усянь не понимал зачем это говорит, но голос его подрагивал от страха, но в животе кружились бабочки, ведь император не приказал ему убираться прочь, а совсем наоборот нежно прижал к себе, словно бы старается защитить. В тишине покоев слышалось только их дыхание - неровное, но спокойное. Цзян Чэн провёл пальцем по мокрому от слёз лицу: — Почему плачешь? Вэй Усянь слабо улыбнулся: — Потому что... так хорошо…***
Рассвет подкрался совершенно неожиданно, заставляя Цзян Чэна разлепить глаза, он хотел встать, но чуть повернув голову увидел, прижавшегося к нему драгоценного наложника, а потому не посмел сдвинуться с места. Вэй Усянь был прекрасен, совершенен, в нём не было тех грубых черт лица, какие обычно встречались у мужчин при дворе, была бледная, но такая нежная кожа, которой хотелось касаться. Император тихо усмехнулся, глядя на это чудо, лежавшее прямо здесь, так близко. Пальцы аккуратно потянулись к лицу наложника, чтобы откинуть непослушные чёрные пряди волос, что даже во сне так и норовили упасть на это по-девичьи прекрасное личико. Стоило Цзян Чэну коснуться волос, ресницы Вэй Усяня затрепетали и он приоткрыл свои красивые глаза, и приподнялся на постели. Его губы были заалевшими и припухшими, настолько, что Цзян Чэну вдруг стало стыдно: — Я… — начал было он, но тут же был прерван кончиками пальцев Вэй Усяня, что поднялись и коснулись его губ. Его пальцы — эти удивительно нежные, почти женские замерли лишь напротив его губ. Это была молчаливая просьба. — Ты запрещаешь мне говорить? — спрашивает император чуть похолодевшим голосом. Вэй Усянь лишь тихо качает головой и с его губ срывается: — Я прошу вас, просто будьте… И тогда случилось невозможное - повелитель Поднебесной, тот, перед кем трепетала вся империя, опустил голову в смиренном согласии. За окном запели первые птицы, а в опочивальне повисло молчание, более красноречивое, чем любые клятвы. Вэй Усянь улыбнулся - не той расчетливой улыбкой наложника, а чем-то настоящим, хрупким. Цзян Чэн почувствовал, как что-то переворачивается у него внутри. Он провел рукой по спутанным черным волосам. Будто бы задумываясь о чем-то своем. Вэй Усянь же поймав его руку, прижался к раскрытой ладони губами, словно забывшись, император, впервые за много лет не стал отдергивать руку.
