Разговор в пустой комнате

Дверь за его спиной захлопнулась с глухим, безжизненным стуком. Не было ни щелчка замка, ни скрипа петель — лишь приглушенный, окончательный звук соприкосновения двух цифровых плоскостей. Джекс не обернулся. Ему не нужно было. Он знал, что дверь заперта. Не потому, что на ней был замок, а потому, что это была его дверь, и в этом карманном измерении, которое он называл своей комнатой, вещи подчинялись его невысказанным правилам. Контроль. Какое забавное, хрупкое слово. Он стоял посреди комнаты, высокий и нелепый силуэт сиреневого кролика в розовом комбинезоне. Воздух здесь был другим. Снаружи, в главном шатре, он был пропитан приторной сладостью сахарной ваты и отчаянием, густым, как патока. Здесь же воздух был неподвижен. Он пах ничем — стерильной пустотой неиспользуемого кода. Джекс сделал медленный, преувеличенный вдох, его грудь едва заметно поднялась. Никакого запаха. Никакой пыли. Идеальная, чистая тюрьма. Сегодняшнее «приключение» было особенно утомительным. Кейн, этот безумный ИИ с глазами-шестеренками, превзошел сам себя в изобретении бессмысленной чепухи. Конфетные реки, которые нужно было переплыть на пряничных лодках, и спасение мармеладных принцесс от шоколадного монстра. Джекс, конечно же, позаботился о том, чтобы лодка Гэнгл «случайно» перевернулась, а Рагата застряла в карамельной ловушке. Смех Помни, нервный и срывающийся, был почти достойной наградой. Почти. Но теперь, когда представление окончено, осталась лишь усталость. Не физическая — это тело не знало настоящей усталости, — а душевная, разъедающая, как кислота. Его взгляд скользнул по комнате. Минимализм, доведенный до абсурда. Кровать в углу, застеленная идеально гладким фиолетовым покрывалом. Небольшой стол и стул, выглядящие так, будто их нарисовал ребенок, не знакомый с перспективой. И стены. О, эти стены. Они были пусты. Никаких картин, никаких полок, никаких дурацких сувениров с «приключений». Пустота была его заявлением. Ему ничего не нужно от этого мира. Он ничего не хотел сохранять. Он прошел к столу, его босые ноги не издавали ни звука на гладком полу. Движения были плавными, почти ленивыми, как у хищника, которому некуда спешить. На столе, в идеальном порядке, лежала его единственная коллекция. Его единственная гордость. Ключи. Их было много. Десятки. Бронзовые, серебряные, ржавые, блестящие. Некоторые были простыми, скелетного типа, другие — богато украшенными, с витиеватыми головками в виде гербов или животных. Он собрал их все. Некоторые он нашел во время приключений, спрятанными в дуплах деревьев из полигонов или в сундуках с сокровищами, наполненными бесполезным цифровым золотом. Другие он… позаимствовал. У Кейна был целый ящик таких, и он даже не заметил пропажи нескольких штук. А один, самый маленький и изящный, он стащил из комнаты Рагаты, пока та рыдала над очередной своей сломанной куклой. Джекс взял в руки тяжелый железный ключ, холодный на ощупь. Он повертел его в пальцах. Этот ключ не открывал ничего. Ни один из них не открывал. По крайней мере, ничего важного. Он пробовал. В первые… годы? Месяцы? Время здесь текло, как вода сквозь пальцы. Он пробовал каждый ключ на каждой двери, которую мог найти. Он даже пытался вставить их в случайные объекты, надеясь на какой-нибудь глитч, скрытый механизм. Тщетно. И все же он продолжал их собирать. Потому что ключи были символом. Символом возможности, даже если эта возможность была иллюзией. Они были обещанием замка, а замок означал, что что-то было заперто. Что-то было скрыто. И в этом мире тотальной, кричащей открытости, где все эмоции были напоказ, а каждый уголок был доступен для безумных игр Кейна, идея чего-то запертого была единственной настоящей ценностью. Он усмехнулся, и звук получился сухим, как шелест старой бумаги. «Ключник без дверей». Звучит как название для плохого романа. Он положил ключ на место, идеально выровняв его с остальными. Порядок. Контроль. Если он не может контролировать выход, он будет контролировать все остальное. Его взгляд упал на единственный предмет в комнате, который нарушал стерильность. В дальнем углу, прислоненный к стене, стоял шар для боулинга. Черный, блестящий, с тремя отверстиями, похожими на пустые глазницы. Шар Кауфмо. Джекс замер. Он не смотрел на этот шар неделями. Он просто… был там. Напоминание. Он помнил тот день. Помнил, как Кауфмо, этот вечно дерганый клоун, становился все более и более… расстроенным. Его шутки стали резкими, его смех — истеричным. Он говорил о выходе, о том, что нашел «настоящую дверь». Джекс одолжил ему этот шар. «Для самообороны, Кауфи», — сказал он тогда с ухмылкой. Он не думал, что Кауфмо воспримет это всерьез. А потом они нашли его. Или то, что от него осталось. Абстракцию. Безумный клубок извивающихся геометрических фигур, глаз и кричащих ртов, запертый в его собственной комнате. Оно билось о стены, издавая звуки, которые не должны были существовать. Джекс был там. Он видел все. Он видел, как Кейн, без тени эмоций на своем лице-смайлике, щелкнул пальцами и отправил это… нечто… в подвал. На вечное хранение. Джекс отвел взгляд от шара. Он не чувствовал грусти. Грусть была бесполезной эмоцией. Он чувствовал… предостережение. Холодное, ясное понимание того, что происходит, когда ты слишком сильно пытаешься вырваться. Когда ты позволяешь трещинам в своем сознании расползтись. Кауфмо сломался. И Джекс не собирался ломаться. Никогда. Поэтому он играл свою роль. Роль беззаботного засранца, которому на все плевать. Он доводил Гэнгл до слез, потому что ее слезы были предсказуемы и безопасны. Он подкалывал Рагату, потому что ее наивная доброта была щитом, который так забавно было протыкать. Он игнорировал Кингера, потому что его безумие было слишком близко к правде. Он наблюдал за Зубл, этой ходячей коллекцией несвязанных частей, с отстраненным любопытством. А Помни… Ах, Помни. Новичок. Свежее мясо. Он подошел к стене, которая служила ему зеркалом. Гладкая, темная поверхность отражала его облик с идеальной точностью. Сиреневый кролик. Длинные уши, которые иногда подергивались сами по себе. Желтые глаза с черными зрачками. И эта вечная, нарисованная ухмылка. Он попробовал изменить выражение лица. Ухмылка осталась. Она была частью аватара. Частью маски. Он поднял руку и коснулся своего отражения. Поверхность была прохладной и гладкой. Никакого тепла. Никакого отклика. Кто он был до этого? До того, как стал… этим? Воспоминания были похожи на битое стекло. Острые, разрозненные осколки, которые было больно поднимать. …синий свет экрана в темной комнате. Запах остывшей пиццы. Щелчки клавиатуры, быстрые, яростные. Он что-то печатал. Комментарии. Едкие, саркастичные. Он был хорош в этом. Находить уязвимости в чужих аргументах, в чужих личностях, и давить на них. Просто ради смеха. Просто чтобы посмотреть, как они отреагируют… Джекс моргнул. Отражение моргнуло в ответ. Ему было… сколько? Двадцать? Двадцать два? Он помнил число, но не чувствовал его. Он был студентом? Геймером? Просто бездельником? Имя. Как его звали? Оно вертелось на языке, но каждый раз, когда он пытался его схватить, оно ускользало, оставляя после себя лишь фантомное ощущение. Как слово, которое ты забыл. …громкая музыка на вечеринке. Кто-то смеется ему в лицо. Девушка. Она говорит что-то вроде: «Ты на самом деле не такой, да? Вся эта твоя язвительность — это просто броня». Он помнит, как его ухмылка стала шире, холоднее. «Броня? Милая, это не броня. Это оружие»… Он отвернулся от зеркала. Воспоминания были опасны. Они были трещинами. Такими же, какие погубили Кауфмо. Он не мог позволить себе роскошь ностальгии. Он снова подошел к столу и взял другой ключ. Маленький, бронзовый, с головкой в виде сердца. Он украл его не у Рагаты. Он украл его у Помни. Она обронила его во время своего первого, панического бега по цирку. Она даже не знала, что потеряла его. Помни. Она была другой. Она все еще боролась. Она все еще верила, что есть выход. Эта вера была одновременно жалкой и… завораживающей. Она была как огонек свечи в темной комнате, обреченный погаснуть, но отчаянно цепляющийся за жизнь. Джекс хотел его задуть. И в то же время, какая-то его часть хотела погреться у этого огня. Он помнил ее взгляд, когда он оставил ее и Рагату наедине с абстракцией Кауфмо. В нем был не только страх. В нем было… разочарование. Как будто она ожидала от него чего-то большего. Глупая девчонка. Чего она могла ожидать от него? Он был тем, кто он есть. Эгоистичный, саркастичный кролик, который получает удовольствие от чужих несчастий . Так было проще. Так было безопаснее. Если ты никому не позволяешь приблизиться, никто не сможет причинить тебе боль, когда ты неизбежно их потеряешь. Когда они абстрагируются. Или когда ты сам… Он сжал ключ в кулаке так сильно, что острые края врезались в его цифровую ладонь. Никакой боли. Просто ощущение давления. Он заставил себя разжать пальцы. На ладони не было ни царапины. Это тело не могло истекать кровью. Оно могло только сломаться. Распасться на глитчи и пиксели. Снаружи, за дверью, послышался приглушенный звук. Похоже на всхлип. Гэнгл. Наверное, опять разбила свою маску комедии и теперь осталась только с трагедией. Джекс прислушался. Звук был слабым, но настойчивым. Он представил ее — длинную, похожую на ленту, фигуру, свернувшуюся на полу в коридоре. Жалкое зрелище. И все же… он не пошел издеваться над ней. Не сейчас. Сейчас он был в своем убежище. Здесь он мог снять маску… или, по крайней мере, осознать, что она приросла к лицу. Он прошелся по комнате, его шаги отдавались эхом в тишине. Контроль. Все дело в контроле. Он контролирует эту комнату. Он контролирует свои реакции. Он контролирует то, как его видят другие. Он — шут. Он — злодей. Он — тот, на кого можно свалить вину. «Это просто Джекс, он любит со всеми шутить», — сказала как-то Зубл . Идеально. Пусть так и думают. Пусть видят в нем простого трикстера, а не того, кто каждую ночь смотрит в пустоту и боится увидеть, как она смотрит в ответ. Он подошел к кровати и сел на край. Покрывало было прохладным и неестественно гладким. Он лег, закинув руки за голову, и уставился в потолок. Такой же пустой, как и стены. Что, если выхода действительно нет? Что, если это навсегда? Вечность, состоящая из идиотских приключений, одних и тех же лиц и этой безмолвной комнаты. Вечность, в которой он будет наблюдать, как один за другим его так называемые друзья сходят с ума и превращаются в монстров. Сначала Кауфмо. Кто следующий? Кингер уже на грани. Гэнгл тонет в своей меланхолии. Рагата держится на чистом упрямстве, но и оно не бесконечно. Помни сломается быстрее всех. А Зубл… кто знает, что творится в этой мешанине из деталей. А он? Что будет с ним? Он закрыл глаза. Ухмылка на его лице, должно быть, выглядела особенно жутко в полумраке комнаты. Он будет последним. Он это знал. Он будет стоять на руинах этого цифрового мира, окруженный абстракциями своих бывших товарищей, и будет продолжать ухмыляться. Потому что альтернатива — кричать. А Джекс никогда не кричит. Он снова подумал о ключах. Иллюзия контроля. Иллюзия тайны. Может быть, в этом и был весь смысл. Не найти выход, а создать свою собственную маленькую систему внутри большой тюрьмы. Иметь свои секреты, свои правила. Иметь что-то, что принадлежит только тебе. …он стоит на крыше высокого здания. Ночь. Город внизу — россыпь огней. Рядом с ним кто-то есть. Друг? Он не помнит лица. Только голос. «Иногда мне кажется, что все это просто симуляция, понимаешь? Что ничего из этого не реально». Он помнит, как посмотрел вниз, на крошечные машины, ползущие по улицам. И он помнит свой ответ. «Ну и что? Если это симуляция, значит, нет никаких последствий. Можно делать все, что захочешь». Голос рядом с ним замолчал. А он почувствовал… пьянящее чувство свободы. Или это было одиночество? Он уже не был уверен… Джекс открыл глаза. Потолок был все так же пуст. Он не будет искать выход. Поиски выхода — это путь Кауфмо. Это путь к безумию. Он будет изучать систему. Находить ее слабые места, ее лазейки, ее секреты. Он будет собирать свои ключи. Он будет дергать за ниточки. Он будет наблюдать. И он будет выживать. Он повернулся на бок, лицом к стене. Ухмылка не сходила с его лица. Это была его броня. Это было его оружие. И в этом безжалостном цифровом цирке это было все, что у него было. Он был в порядке. Он будет в порядке. Он должен быть в порядке. Он лгал сам себе. И он был чертовски хорош в этом. Возможно, это был его главный талант. И здесь, в тишине своей комнаты, в своем личном, уединенном аду, он мог оттачивать его до бесконечности.