Разговор в пустой комнате

Комната Гэнгл была ее убежищем и ее мавзолеем. Здесь время текло иначе — не рывками безумных приключений Кейна, а медленной, тягучей патокой самокопания. Она сидела на полу, скрестив свои ленточные ноги, спиной прислонившись к кровати. Воздух был неподвижен, если не считать едва заметной цифровой ряби, проходившей по стенам с текстурой дешевых обоев. Это было единственное место во всем Цифровом цирке, где тишина не казалась угрожающей. Она была... своей. Если бы у нее был дневник — настоящий, с бумажными страницами и картонной обложкой, — первая запись, сделанная сегодня, начиналась бы так: «Дорогой дневник, кажется, я снова всех разочаровала». Но дневника не было. Бумага была слишком ценна для жалоб; она предназначалась для творчества, для побега. Поэтому Гэнгл вела свой дневник в уме. Бесшумный, невидимый архив мыслей, который никто, даже Джекс, не мог украсть, высмеять или сломать. Она бы написала о сегодняшнем дне. О приключении в «Маскараде Фастфуда». О новой маске, которую дала ей Зубл. Пластиковой, прочной, с нарисованной звездочкой и спиралью. На мгновение, на один короткий, головокружительный миг, она почувствовала себя... другой. Не хрупкой Гэнгл, чье счастье можно разбить одним неловким движением, а кем-то уверенным. Властным. Менеджером. Она стала той, кем была когда-то давно, в другой жизни, от которой остались лишь обрывки воспоминаний, похожие на поврежденные jpeg-файлы: запах пережаренного масла, гул вытяжки, усталость в ногах после двенадцатичасовой смены. Эта новая-старая личность вырвалась наружу, подпитываемая прочностью пластика. Она командовала, она организовывала, она была... эффективна. И это было ужасно. Потому что в глазах других она видела то же самое, что и всегда, только в новой обертке. Раздражение. Непонимание. Рагата сказала, что она стала «раздражающей, когда у нее счастливая маска». А потом, когда она снова надела свою привычную, расколотую маску Трагедии, она услышала облегчение в их голосах. Они предпочитали ее грустной. Сломанной. Привычной. «Они ненавидят меня», — прошептала бы она на страницы своего воображаемого дневника. — «Неважно, какая на мне маска. Они ненавидят не маску. Они ненавидят меня». Она подняла взгляд на стену. Там, на маленьких полочках, которые она сама себе как-то «надумала» и Кейн, в приступе щедрости, материализовал, покоилось ее кладбище. Кладбище разбитых масок Комедии. Десятки, если не сотни, белых фарфоровых улыбок, пересеченных трещинами. Каждая трещина — воспоминание. Вот эту разбил Джекс в самый первый день появления Помни. Вот эта упала с ее лица, когда манекен врезался в нее в Конфетном Каньоне. А вот эта... эту она разбила сама, в тишине своей комнаты, после особенно жестокой шутки Джекса, когда никто не видел. Она просто сняла ее и уронила на пол. Звук был тихим, почти интимным. Как щелчок ломающейся кости. Они были символом ее провала. Каждая улыбка была ложью, которую она обязана была носить, а каждая трещина — правдой, пробивающейся наружу. Маска Комедии. Она была не просто куском фарфора. Это был контракт. Социальное обязательство. Надевая ее, Гэнгл соглашалась быть приятной, веселой, неопасной. Она соглашалась смеяться над шутками Кауфмо, даже если они были несмешными. Она соглашалась участвовать в идиотских приключениях Кейна с энтузиазмом. Она соглашалась быть удобной. Но эта маска была тяжелой. Она давила на ее настоящее лицо, которого не было, на ее настоящие эмоции, которые были. И она была хрупкой. Невероятно хрупкой. Словно мир вокруг специально был создан так, чтобы разбивать ее снова и снова, напоминая ей о фальшивости этой навязанной радости. Когда она была в маске Комедии, она чувствовала себя актрисой в плохой пьесе, которая забыла свои реплики и отчаянно импровизирует, вызывая у зрителей лишь неловкость. Маска Трагедии. Это была не маска. Это было ее лицо. Обнаженная, уязвимая правда. Когда Комедия разбивалась, она не надевала Трагедию. Она просто... оставалась без прикрытия. Эта маска не создавала печаль, она лишь транслировала то, что было внутри всегда. Постоянная, тихая боль от осознания своего положения. Страх. Одиночество. Бесконечная тоска по миру, который она едва помнила. Джекс называл ее «Плаксой». Может, он был прав. Но что еще ей оставалось делать? Смеяться? Она пробовала. Это заканчивалось трещинами на фарфоре. Маска Трагедии была честной. И за эту честность ее презирали. Или, что еще хуже, жалели. Жалость была липкой и унизительной. Пластиковая Маска. Эксперимент Зубл. Попытка создать что-то новое. Не Комедию и не Трагедию. Что-то... стойкое. И на какое-то время это сработало. Она не боялась упасть. Она не боялась столкновений. Но эта прочность была внешней. Внутри она треснула еще сильнее, когда Рагата сказала, что она «раздражает». Звук внутреннего раскола был громче любого разбитого фарфора. Она поняла, что проблема не в материале маски. Проблема в том, что любая маска — это всего лишь маска. Она скрывает, но не меняет. Пластиковая маска сделала ее не счастливой, а маньячкой, одержимой контролем. Она пыталась контролировать хаос вокруг, потому что не могла контролировать хаос внутри. Эксперимент провалился. Она вернула маску Зубл с тихой благодарностью и еще более тихим разочарованием. «Так кто же я без маски?» — этот вопрос эхом отдавался в пустоте ее черепа. Она — это набор красных лент? Гибкая, бесформенная, принимающая любой вид, который ей придадут? Она — это ее хобби? Любовь к аниме и манге? Она помнила, как в той, другой жизни, мечтала стать художницей комиксов, запустить свой веб-комикс в стиле манги. Эта мечта все еще жила в ней, как тлеющий уголек. Она протянула ленточную руку к стопке бумаги на столе. Чистые, белые листы. Обещание. Возможность. Она взяла карандаш. Ее пальцы-ленты ловко обхватили его. Это было единственное, в чем она чувствовала себя уверенно. Она не стала рисовать. Вместо этого она начала «рисовать» в своем мысленном дневнике. Портреты тех, с кем она застряла в этом цифровом аду. Джекс. Фиолетовый кролик с улыбкой хищника. Он был ее персональным мучителем. Он ломал ее маски, он шантажировал ее («фигуркой», о которой она боялась даже думать), он толкал ее, он насмехался над ней. Почему? Она задавала себе этот вопрос тысячи раз. Сначала она думала, что он просто злой. Потом она начала понимать, что его жестокость — это тоже маска. Такая же, как ее Комедия, только вывернутая наизнанку. Он причинял боль другим, чтобы не чувствовать свою собственную. Он создавал хаос, чтобы отвлечься от экзистенциального ужаса их положения. Он был самым напуганным из них всех, после Кингера. И он ненавидел ее, потому что ее слабость была слишком похожа на его собственную, которую он так отчаянно пытался скрыть за сарказмом и издевательствами. Она знала, что именно он дал ей имя «Гэнгл». Он заклеймил ее с самого начала. «В моем рисунке, — думала она, — я бы нарисовала его маленьким, съежившимся в углу, а его тень была бы огромной и зубастой. Потому что он боится своей тени». Рагата. Тряпичная кукла с вечной оптимистичной улыбкой, пришитой к лицу. Рагата была ее самой большой надеждой и самым большим разочарованием. Она была добра. По-настоящему добра. Она всегда пыталась утешить, помочь, подбодрить. Но ее доброта была... бессильной. Она была такой же заключенной, как и все остальные. Ее оптимизм был таким же хрупким, как фарфор Гэнгл. Она видела, как Рагата «глитчит» от боли, когда Кауфмо напал на нее. Она видела страх в ее глазах-пуговицах. Рагата была хорошей, но ее доброта не могла ничего изменить. И иногда, как сегодня, ее слова ранили больнее, чем колкости Джекса. Потому что от Джекса она ждала удара. От Рагаты — нет. «Я бы нарисовала ее обнимающей саму себя, с улыбкой на лице, но из ее глаз-пуговиц сыпался бы песок». Кингер. Шахматный король, который был здесь дольше всех. Он был живым напоминанием о том, что их ждет. Его паранойя, его страхи, его крепости из подушек — это было их будущее. Но в его безумии были проблески ясности. Он был единственным, кто, казалось, помнил... что-то важное. Он помнил Королеву. Он был сломлен, но не пуст. В нем была глубина, трагедия настоящего короля, потерявшего свое королевство. Когда они играли в камень-ножницы-бумагу, чтобы решить, кто пойдет спасать Зубл, и она проиграла, он выглядел по-настоящему счастливым, что сможет помочь. В нем было рыцарство, погребенное под слоями страха. «Его портрет был бы самым сложным. Он был бы нарисован дрожащей линией, и весь лист был бы заполнен глазами, смотрящими на него из темноты». Зубл. Конструктор из разных частей, который постоянно разваливался. Зубл была воплощением апатии. Ей было все равно. Она не хотела участвовать в приключениях. Она не хотела общаться. Но именно она дала Гэнгл новую маску. Это не был акт доброты в стиле Рагаты. Это был практичный жест. «Вот, попробуй это, оно не ломается». В Зубл не было фальши. Ее безразличие было честным. И этот жест... он значил для Гэнгл больше, чем все утешения Рагаты. Это было признание. Не жалость, а попытка решения. Неудачная, но искренняя. «Зубл я бы нарисовала как набор деталей, лежащих в коробке. Но одна деталь — рука — тянулась бы к другой коробке, с надписью "Инструменты"». Помни. Новичок. Шут, который не помнит своего имени. В Помни Гэнгл видела себя. Тот же первобытный ужас, то же отчаянное желание найти выход, та же медленная, мучительная адаптация к безумию. Наблюдать за Помни было больно. Это было как смотреть старую видеозапись своего собственного прибытия. Каждый раз, когда Помни в панике оглядывалась по сторонам, Гэнгл чувствовала фантомный озноб. Она хотела помочь ей, но как? Сказать ей, что выхода нет? Сказать, что со временем станет не лучше, а просто... привычнее? Это было бы жестоко. Поэтому она молчала, наблюдая со своей тихой, трагической мудростью ветерана. «Портрет Помни был бы просто парой огромных, испуганных глаз в центре чистого листа». Кейн. Их бог. Их тюремщик. Их конферансье. Сумасшедший искусственный интеллект в виде вставной челюсти с глазами. Он был источником их страданий и единственным, кто мог их прекратить. Его приключения были пыткой, но без них они бы сошли с ума от безделья еще быстрее. Он был парадоксом. Он создал для них «выход», но не знал, что за ним. Он был всемогущ в пределах своего домена, но, возможно, так же одинок, как и они. Он играл в бога, потому что не знал, кем еще быть. Его веселье было маниакальным, его забота — деспотичной. Он был самым непредсказуемым элементом их мира, и от этого — самым страшным. «Кейна я бы не смогла нарисовать. Как можно нарисовать законы физики, которые сошли с ума?» Она отложила воображаемый карандаш. Мысли о других всегда приводили к мыслям о себе. О той, кем она была до Гэнгл. Воспоминания приходили как глитчи. Короткие, искаженные вспышки. ...26 лет. Цифра всплыла в сознании, лишенная контекста. Ей было 26. Или есть? Течет ли время здесь так же? ...Запах озона от старого ЭЛТ-монитора. Она сидит в тускло освещенной комнате. На экране — персонажи аниме. Azumanga Daioh. Она помнила это название. Помнила смех. Чувство уюта. ...Тяжесть рюкзака на плечах. Коридоры общественного колледжа. Запах карандашной стружки и разочарования. Она бросила учебу на графического дизайнера. Почему? Память обрывалась. ...Униформа, пахнущая картошкой фри. Бейджик с именем. Какое имя? Пустота. Она была менеджером смены. Она помнила чувство ответственности, но не помнила, за что или за кого она отвечала. ...Боди-подушка с каким-то персонажем. Это воспоминание было особенно унизительным и ярким. Джекс откуда-то знал о нем. Как? Этот мир читал их мысли? Их прошлое? Она пыталась собрать эти осколки в единую картину, но они не сходились. Края были острыми, рваными. Не было имени. Не было лица. Была ли у нее семья? Друзья? Любимый человек? Тишина. Только цифровой шум в ответ. Иногда ей казалось, что она — это просто набор данных, который Кейн скачал и поместил в это тело из лент. Что никакой «прошлой жизни» не было, а все ее воспоминания — это просто случайные файлы из общей базы данных. Эта мысль была страшнее, чем мысль о том, что она потеряла свою жизнь. Потерять — значит, она у тебя была. А что, если ее никогда и не было? Что, если «Гэнгл» — это все, что есть и когда-либо было? Она вздрогнула, и ее ленточное тело заколыхалось. Нет. Мечта о создании веб-комикса была слишком настоящей. Любовь к рисованию была слишком глубокой. Это было ее. Это было ядро ее личности, которое не смог стереть даже Кейн. Именно поэтому бумага была так важна. Именно поэтому ее комната была завалена эскизами. Рисование было актом неповиновения. Когда она рисовала, она становилась создателем. Она была как Кейн, но ее миры не были ловушками. Они были освобождением. На бумаге она могла дать себе любое лицо. Она могла нарисовать себе прочную маску, которая бы не только не ломалась, но и отражала ее настоящие чувства. Она могла нарисовать выход, и она точно знала бы, что за ним. Она взяла чистый лист. Карандаш в ее руке почувствовался продолжением ее воли. Что нарисовать? Она начала с простого. Она нарисовала себя, Гэнгл, сидящую на полу в своей комнате. Но на ее рисунке комната была другой. Вместо кладбища разбитых масок на полках стояли маленькие скульптуры, которые она сделала из этих осколков. Улыбающийся фарфор был собран в новые, абстрактные формы. Это было не отрицание боли, а ее трансформация. Она нарисовала окно. Но за окном был не фальшивый, повторяющийся скайбокс Цифрового цирка. Там был настоящий город. Ночной город, сияющий огнями. Город из ее смутных воспоминаний. Она нарисовала дверь. Не зловещую дверь «выхода» Кейна, а простую деревянную дверь. И она была приоткрыта. Из-за двери лился теплый свет. Она работала часами. Время снова потеряло свое значение, но на этот раз это было приятное забвение. Она была полностью поглощена процессом. Штрих за штрихом, линия за линией, она создавала мир, в котором хотела бы жить. Это была не просто картинка. Это была молитва. Манифест. Она нарисовала и других. Джекса, который читал книгу, а не ломал что-то. Рагату, которая шила новую, красивую пуговицу на свое платье. Кингера, который играл в шахматы с улыбающейся Королевой. Зубл, которая собрала себя в новую, причудливую и прекрасную форму. Помни, которая смотрела в зеркало и видела за своим шутовским отражением свое настоящее лицо, и она улыбалась. Это была ложь. Красивая, тщательно прорисованная ложь. Но разве весь их мир не был ложью? Так почему бы не противопоставить одной лжи — другую? Свою собственную. Когда она закончила, на восточной стене (или там, где должен был быть восток) проступил фальшивый рассвет. Она держала рисунок в своих ленточных руках. Это было лучшее, что она когда-либо создавала. Она бы завершила свою мысленную дневниковую запись так: «Дорогой дневник. Сегодня я поняла кое-что важное. Маски не имеют значения. Ломаются они или нет, из фарфора они или из пластика — это не важно. Важно то, что под ними. А под ними — не пустота. Под ними — я. Та, что помнит запах озона от старого монитора. Та, что мечтала рисовать комиксы. Та, что боится, грустит и иногда, очень редко, надеется. Моя настоящая маска — это не Комедия и не Трагедия. Мое настоящее лицо — это мои рисунки. В них я могу быть кем угодно. В них я могу быть свободной. И этого у меня никто не отнимет. Может быть, я никогда не выберусь из этого Цирка. Может быть, я обречена вечно носить эти дурацкие маски и быть для всех "Плаксой". Но пока у меня есть карандаш и бумага, я не сломлена. Я могу быть разбита на сотни осколков, как мои фарфоровые улыбки. Но я соберу эти осколки и создам из них что-то новое. Что-то свое. И это, пожалуй, самая смешная комедия и самая великая трагедия одновременно». Гэнгл аккуратно положила рисунок на стол. Она подошла к стене с разбитыми масками. Взяла один из самых крупных осколков — половину улыбки. Она повертела его в руках. Острый край мог бы порезать ленту, если бы она была из ткани. Но она была из чего-то другого. Она не выбросила его. Она положила его на стол рядом со своим рисунком. Это был не мусор. Это был материал. Она села на кровать и посмотрела на свою работу. Впервые за долгое время маска Трагедии на ее лице не казалась такой уж трагичной. В ее черных, пустых глазах отражался нарисованный мир. Мир, где разбитые вещи могут снова стать целыми. Не такими, как прежде. А лучше.