Контакты

— Прощай, прощай — шепчу я на ходу,

среди знакомых улиц вновь иду,

подрагивают стекла надо мной,

растет вдали привычный гул дневной,

а в подворотнях гасятся огни.

— Прощай, любовь, когда-нибудь звони.

– Иосиф Бродский.

***

      Это уже четвёртый звонок на один и тот же привычный номер за обеденный перерыв. Вообще-то, Арсений занят, Арсений работает, Арсений деловой деловушник с деловыми делами. Вообще-то, обеденное (ланчеобразное) время не резиновое, и пора было бы уже обозлиться на абонента, который абсолютно не в зоне действия сети и Арсеньевых проклятий, но было одно единственное «жирное» и всякого рода и разбора «но». Для их отношений подобное, тавтология, отношение было нормой. Даже не то, что нормой. Обычаем. Привычкой. Он никогда не брал трубку первых четыре раза. Никогда. На пятом звонке – Арсений отсчитывал три гудка. Мучительно долгие секунды в ожидании ещё одного, финального вызова, и комнату наполнял звук чужого недовольного голоса. Вернее, обычно тишина, а не звук, потому что Он никогда не говорил первым. В этот раз всё как обычно. Даже нет поводов для грусти, ведь все знали, что так будет, все говорили... И Арсений слушал. Верил. Понимал, но в груди всё равно каждый раз саднило. Наверное, нужно будет показаться врачу. – Саш, привет! Ты спишь? – Арс хотел бы вернуть себе прежнюю жизнерадостность, которая настигла его ранее, стоило только увидеть содержимое небольшого крафтового конверта, врученного сегодня утром хорошим знакомым; но получалось паршиво: всё его состояние напрямую зависело от настроения собеседника по ту сторону трубки. От настроения его не(много) угрюмого парня. И сейчас Попов скатывался всё дальше и дальше в напряжённую, зудящую тревожность, бесконечно мешающую где-то там на подкорках сознания, по-дурацки скрипящую в самый неподходящий момент, когда, вроде, всё только начало налаживаться... Да какое там, право, верно. – Глупый вопрос, Сень, – на ненавистную форму имени было откровенно не наплевать, но лучше так, чем совсем молчание, холод, апатия, «твоё белое платье» – мысленно пропел Арсений, зная, что такие шутки Сашка не одобрит– чего у тебя опять? – Встреча выпускников, на этой неделе в воскресенье. У нас ведь с тобой не было планов, – «как всегда» – обречённо дополнил он в голове, – я хочу сходить, отдохнуть... – Отдохнуть? – мгновенно перебил его Саша. Попов жалостливо поморщился и зажмурил глаза, тяжело сглотнув, но с ответом поспешил. – Не от тебя! От себя! Схожу, развеюсь, приду в форму... – перечислял он всякую чушь, которая приходила ему в голову и которая, как ему казалось, должна убедить его молодого человека, что встреча выпускников – хорошая идея. – Серьёзно? – высокомерно говорил Саша с той стороны. – Я же тебе никогда не вру! – сомнительное утверждение, честно говоря, ведь...       Врёт. Прямо сейчас он врёт. Ему правда нужен отдых, но не от себя. Нет! Ничуть! От него. От Саши. Нужно сказать, что за эти не очень-то и долгие отношения Арсений, чисто по-человечески, заебался. Не устал, не «не в ресурсе», не «столкнулся с небольшими трудностями», он прямо чётко и конкретно, не метафорически и ещё раз не метафорически заебался. Стоп игра! Требуется тайм-аут! Ожидаем разговора с тренером и выпинываем ненужных игроков с поля красной карточкой и отточенным ударом, выпускаем человека, убранного на замену волей случая. Потому что случай снова заблаговолил! Обстоятельства разобстоятельствовались! Пора!

***

      День вечера встреч приблизился стремительно. Для кого-то, быть может, незаметно и случайно, но точно не для Арсения. Ведь он ждал его каждый час, тщетно проживая время. Он нашёл повод существовать, повод чего-то ожидать, чему-то беспричинно радоваться, повод, наконец, жить. И коллеги, вдруг, перестали докучать, и клиенты, вдруг, стали сговорчивее, и буфетчица Надежда Саркисовна, вдруг, стала специально оставлять ему порцию, переживая о том, как бы Попов «не сгинул с голода в своем этом поганом непроветриваемом кабинете». А кабинет, честно говоря, проветривался! За этим следила милая бабушка-уборщица тётя Римма, которая гордо носила звание лучшей Арсеньевой подруги. Ну, и Надежды Саркисовны, само собой! С чем связаны такие изменения в коллективе Попов не подозревал, но разрешал себе надеяться, что всё налаживается, и скоро его жизнь заиграет новыми красками (хотя, хотелось бы, старыми, они Арсению как-то больше импонировали).       Возвращаясь к нашим баранам, Саша приходить на встречу выпускников как «плюс один» Арса отказался. Но не то, чтобы кто-то настаивал. Во-первых потому, что характер мужчины был, откровенно, скверный, а во-вторых, потому что на прошлое такое мероприятие Попов приходил с Антоном. С тогда ещё его Антоном. И в этом, конечно, тоже была загвоздка. Потому что никто из бывших одноклассников не знал, что номинально на месте его Антона теперь просто Саша. Саша не его. Саша папин (бродяга) и мамин (симпатяга), а Арсений к нему никогда не прилагался. Зато долгие годы шёл в комплекте с Антоном. Самые лучшие, нужно сказать, годы.       С Шастом они познакомились случайно, но прозаично: загородный дом Поповых ограбили, причём крайне странным образом. Похититель не взял ни деньги, ни драгоценности, ни прочие блага зажиточной цивилизации, но зато забрал самого главного оплота любви домочадцев – Аристарха Савельича, а ещё разбил мамину любимую герань. Напакостил, в общем. Антон тогда был в звании старшего лейтенанта – молодой, красивый, высокий, на пару лет старше самого Арсения. Он стал часто бывать у них, ходить по их улице, разговаривать с Арсовыми родителями у забора, а ещё, конечно, задорно смеяться с редких шуток смущенного Арсения. Никто кроме него и не хотел браться за это дело, а он не только взялся, он смог найти преступника и обеспечить ему необходимое наказание, но, самое главное, Антон вернул маленького и любимого Аристарха в семью, чем мгновенно заслужил признания всех её членов, и, непосредственно, блудного котёнка Арика тоже. Арсений был сильно шокирован такой ситуацией, периодически скучал по околозаборным встречам, и, самую малость, сражен харизмой некого старшего лейтенанта А. А. Шастуна.       Забыть про эту ситуацию не получалось. Покорённый, но не знающий как действовать, Арсений стратегически даже начал каждый день утром и вечером бегать, в одно и то же время, путь свой неизменно прокладывая под окнами полицейского участка, чтобы а) держать себя в форме (это по возможности), и б) случайно встретиться с Антоном (это первостепенно). Слишком большие жертвы? Да уж, такая она, загородная романтика! Но, стоит отметить, план сработал на отлично! Шаст заметил его перформанс и однажды вышел поговорить. Правда тогда Арс понял, что облажался, представ перед объектом своих последних дум не при параде, а в поте лица и тела. Расстроенный Попов сильно обозлился на себя и хотел было молча сбежать от этого молодого полицейского, но что бы они все делали, если бы Антон тогда всё не понял и не удержал Арсения своим смехом и полным игнорированием неприятного запаха. А уже через пару месяцев бурного общения Арсений счастливый и довольный ехал на своё первое свидание с представителем власти.       А на втором свидании уставший после работы Антон косил траву обычной такой косой во дворе дома четы Поповых, потому что у дяди Серёжи резко заклинило спину, тётя Таня пыталась уговорить его сделать укол, а Арсений был вынужден взвалить на себя не только уборку двора, но и дурацкую траву, из-за которой он не успевал встретиться с Шастом. Тот ведь так много работал и следующая возможность увидеться не увиделась бы им в ближайшем будущем. Ну, если бы Антон не пришёл на помощь. Ну, если бы Антон не был также бесконечно поражен Арсением до глубины души. Так и прошло их свидание – Арс, моющий беседку, в растянутых домашних штанах, кое-где заляпанных зелёной краской от забора, и косящий рядом траву Антон в своей служебной одежде. Несмотря на вечер, припекало солнце, особенно в том участке, где постоянно находился Арсений, спасавшийся монументальной тенью от дома Шастун подошёл к мужчине и, сняв с головы фуражку, надел ему её на голову. Так они и жили тем прекрасным вечером. И ещё много долгих совместных лет они жили, радовались, понимали, принимали, менялись, росли, ссорились, мирились... Любили. Их встречи в начале были наполнены детской наивностью и конфетно-букетной симпатией, неловкостью, паузами, потраченными на то, чтобы узнать и себя, и друг-друга. Через многое им пришлось вместе пройти, рука к руке. И так же вместе они однажды приняли решение переехать в Москву. Повзрослевшие, осознанные и влюблённые они, наконец, съехались. И в отношениях их царило взаимопонимание. Им было комфортно до невозможности. Кажется, вот они, те самые парочки, про которых говорят: «если они расстанутся, я перестану верить в любовь». Антон смело шагал по карьерной лестнице от звания к званию, Арсений верил ему и гордился, он знал, что Шаст был счастлив и поэтому был счастлив сам. Да, может, было нервно. Безусловно, на фоне опасной работы были и ссоры и скандалы, но они как-то справились, потому что любовь была сильнее. Всегда сильнее. Сам Арс пробивался в мир театра, видя своего парня на каждой новой постановке, даже если роль та была незначительной, в общем, ему других и не доверяли, но разве это что-то могло поменять? Если каждое твоё достижение было принято с такой отдачей.       В Арсовой семье Антон как-то быстро стал самым первым, самым главным, самым любимым, вообще первым сыном, братом, сватом, кумом, внуком, манной небесной, в общем царём и Богом. Арсений не противился. Он был солидарен. И очень сильно рад, что самые близкие люди в его жизни смогли найти общий язык. Родители Попова познакомились и с Майей, мамой Антона, быстро став не только хорошими друзьями, но и словно физическими родственниками. В общем, жизнь была прекрасна и замечательна. Всё налаживалось, Москва стала городом их совместного счастья и, казалось бы, ничего не может измениться.... Но никогда не стоит зарекаться. Никогда. И самые крепкие отношения рушатся. Вот и их не выстояли против одного огромного обстоятельства – ревность, случайно выращенная случайно брошенной фразой. Да, может, он сердцем и понимал, что это абсурд, но склонный к тревожности мозг в силу непростого периода в театре, Антоновых рабочих командировок, токсичных друзей, сложностей с финансами, просто не выдержал. А пашущий сутками Шаст не смог уследить. Попов сам убедил себя в том, что Антон ему изменяет. И разубедить его в этом уже никто не смог. Вот так просто, по собственной глупости, люди идут на необдуманные поступки. Поступки, которые рушат их жизнь.       Сначала Арс обижался, потом переживал и грустил, потом никого не хотел слушать, а потом решил, что стало уже поздно что-то менять. Вот так он саморучно разломал лучшие отношения в мире. И Антона. И отношения с родителями. И вообще всё.       Да, когда надо Арсений – полный еблан. Возможно только из-за этого он и начал встречаться с Сашей. Променял золото на порванный двадцатикопеечный пакет из под какой-нибудь пахучей рыбы. Сравнение странное, но на правду, между прочим, не обижаются.

***

      В салон красоты по случаю праздника Попов, предсказуемо, не пошёл. Не то, чтобы ему не хотелось. Хотелось, конечно. Загвоздка была в другом – Сашка такие места, как неожиданно, вы только посмотрите, презирал. Так что собираться на встречу выпускников пришлось самостоятельно. Да уж, а вот когда они с Антоном были вместе! Такого не было! «Раньше было лучше» – иронично, многие считали и считают эту фразу абсурдной, но стоит лишь спроецировать её на себя. И всё встанет на свои места. И вы тоже поймете, в чем прелесть этого общественного осознания.       Образ Арсений составил себе максимально простой, потому что выряжаться в последнее время не было никакого желания. Он даже перестал посещать фотоссесии, что уж тут говорить о чём-то более привычном и человеческом. Не сказать, что здесь обошлось без влияния обстоятельств. Дело в том, что после Антона существовать почти не получалось, какие тут марафеты, туалеты, памфлеты. Куда там до милых парней и дам? У Арса был распорядок: кровать, стол и сто грамм. А хотелось бы хотя бы «ин», но были только рюмки водки (на столе, очевидно, если из прошлых строк не поняли). Отбросив всякие авторские отступления, Попов был одет самому себе несвойственно, но визуально вполне узнаваемо: широкие тёмные брюки, чёрная водолазка и коричневая рубашка, на шее пару бижутерных цепей, на ногах – какие-то массивные ботинки, убить ими, конечно же, не случилось бы, но покалечить кого-нибудь при всём желании – очень даже. Хотя так и про типично рыночные сланцы можно сказать.       Поехал на встречу Арс на метро. Никаких тебе двух лимузинов, но и не в стрипуху же он собрался, чтобы обсудить с Димой, какие все дебилы. Потому что давно понятно, кто по скиллу сейчас лидирует, Арсений не курит, но сложившаяся ситуация делает его ещё агрессивнее и без этого. Потому что в прошлый раз всё было по-другому. Тогда с Антоном они приехали на новой огромной машине, подходящей больше для пафосных песен, солнечных очков и перевозки трупов в багажнике, вместе с тремя ящиками элитного виски. И жилось в то время, честно говоря, проще. Но было-было-было и прошло, как пелось в известной песне. Нынче до неплохого пансионата Арсений топает два киллометра своими силами. Хорошо хоть набегался, пока пытался с Шастом познакомиться. Увидеться с бывшими одноклассниками было нерационально страшно. Увидеть отвращение или осуждение на их лицах не хотелось. Но Бога ради, Арсений бы полностью с таким согласился. Он боялся, что они начнут злорадствовать, как в прошлый раз внутренне делал сам Попов. Потому что теперь у него ничего нет. Ничего из того, чем можно было бы хотя бы гордиться, не то, что похвастаться. Ни работа, ни внешность, ни отношения, ни путешествия, ни моральное состояние, ни счастье – ничего. И зачем ему только понадобилось вообще пойти на эту встречу? Отлично бы провёл вечер в конторе, как каждый день. Зато без риска для собственной гордости! Арсений – взрослый человек, но бояться насмешек он не перестал.       В прочем, опасения его, конечно, не подтвердились, но и не были совсем бесполезны. Пока переживающий Арс скромно ошивался у стола с нескромным алкоголем, к нему подошёл, без гиперболы, каждый участник данного мероприятия с желанием поздороваться с Антоном. Где-то после восьмого сухого «Мы расстались» он перестал одаривать всех вежливой улыбкой. После тринадцатого – алкоголь становился скромным, а вот Арсений уже наоборот. Такое внимание и следующее за ним бессменное разочарование и потеря интереса раздражали. Но были понятны. Шастун их всех поразил. Он быстро «влился», хотя не пил, нашёл со всеми общий язык, умело хвалил Арса и рассказывал про себя, вставлял нужные фразы и слова, заставляя всех Антоном восхищаться, а Арсу – завидовать. Хотя тогда и он сам был не промах. Аполлон в человеческом обличье, не меньше! И телом хорош, и душой, и сердцем, и жизнью. Сказка. Понимание у них было в отношениях, любовь, радость, всего понемногу. Тогда отмечали они за городом, в арендованном доме с озером рядом. А посему закончилось их празднования весёлой хмельной рыбалкой и жаренной на костре рыбой, которую, надо сказать, почти всю поймал Антон. Так и зарекомендовал себя как свой в доску человек. Тем более, ещё и полицейский, тогда, правда, должностью, стало быть, ниже, чем сейчас, но Арс не дознавался какие погоны тот сейчас носил, а друзья полицейские всегда нужны, мало ли куда жизнь повернёт?       Тем временем к Попову подошёл Витька Бродягин, в школьные годы – сущий прогульщик и бизнесмен местного разлива средних классов, а сейчас – уважаемый директор финансового отдела в масштабном офисе, с красавицей женой молоденькой Леночкой и взрослым сыном Германом. – Арсений! Рад видеть! – поздоровался Витя, протянув руку и дружелюбно улыбаясь старому знакомому, в школе они почти никогда не общались, но встречи выпускников, видимо, меняют людей, – Ну что? Как ты? Как дела? Выглядишь неважно, с театром проблемы? – Арс вымученно улыбнулся, но промолчал, потому что: да, проблемы. Он из него уволенный, – Ну ладно, я же к тебе с другими новостями! Помнишь сына моего? Геру, – его Арсений помнил лучше некуда, в прошлый раз он тоже был здесь, на этом сомнительном мероприятии вместе с отцом и матерью, и постоянно ошивался рядом с ним и Антоном, найдя в них какие-то родственные души. Что-что, а подросток плохим им тогда не показался. Этикет требовал ответа, Витя тоже, поэтому Попов участливо кивнул, –Ты не поверишь! Он тогда так с вами переобщался, что теперь поступил в полицейскую академию! Ну надо же! – действительно, «ну надо же»..., – заразили его вы в общем, вот они с Леночкой сегодня и поехали квартиру смотреть ему отдельную, а что уж я? Если обещал, что подарю как поступит, то надо выполнять!       Арсений всё ещё не понимал, что от него хотят, но уже со следующей репликой всё начало проясняться: – Слушай, да вы и нам самим тогда помогли очень. Ленку, считай, с того света вытащили, – это частично правда. Но вышло так случайно. Арсений с Антоном стояли в пробке, а женщина, как полагается, сидела, скучала. И упала в обморок. Да только всё обошлось, парни её и до больницы довезли, и лечение оплатили, и прождали, и до мужа по старому номеру в телефонной книге Арса дозвонились, передали, в общем, в руки добрые и на волю Божью, – а она ж у меня беременная была. Двойню родила тогда! – Попов знал, Попов специально и грешным образом не поздравил, – так мы и решили мальчишек-то в вашу честь назвать! Антон и Арсений Бродягины! Всё хотел сказать тебе, да номера нового не знаю, – Арсений улыбается, а сам думает, что не повезло им. Явный-пидор-Арсений и Антон-Гандон Бродягины. Вся надежда на то, что в этой семье хотя бы Гера нормальным окажется. Хотя придумали – Герман Бродягин. Вот же люди детей своих ненавидят. А Шастун детей любил и всегда хотел усыновить или удочерить себе маленького человека. Раньше Арс думал, что он сам к этому ещё не готов. Теперь он думает, что лучше бы, блять, передумал тогда, может, и жизнь бы лучше сложилась. Но, как говорится, хороша ложка к обеду, вилка к ужину и бутерброд к завтраку, а если ты уже попробовал, то пошёл прочь от раздачи, там другим людям ещё и мёдом намазано. Это к десерту, на полдник.       Витька ушёл. Арсений пил. Подходили другие люди, Арсений их слушал, а потом снова пил. Люди куда-то перемещались – Арсений пил. На него уже никто даже не обращал внимания – он пил. Много пил. Без перерыва, без передышки, без перекура. А какой в том был бы смысл? Его жизнь давно уже на стоп поставлена, там и сигаретный дым какой-никакой выветрился. Ни единого намёка не осталось, что когда-то он был амбициозен, богат, счастлив, успешен, красив, любим, никто не мог подумать, что когда-то он был человеком, которому очень и очень повезло. Видимо, за всё в этой жизни нужно платить. Надо же. Измена Антона. Как он только мог поверить в такую чушь? Что у него вообще было с самооценкой в тот момент? Выяснить это, вдруг, кажется непосильным трудом, но... Но он и не слабак! Это они, это они, его одноклассники бывшие, они считают, что он без Антона ничего не может! Что он никто. Что он упал, упал на дно и сам не в силах подняться. Вот, значит, каким он им кажется? Бесхребетным? Беспомощным? Каждый из них, каждый, конечно, каждый, ходит и думает, какой же Арсений трус. Все, все они лицемеры! Назвал сына в его честь? Потому что презирает своего отпрыска. Сочувствует расставанию? Хочет начать встречаться с Антоном...       Что-то внутри Арсения орало благим матом, сердце быстро стучало, руки мелко затряслись, тяжёлый взгляд быстро перемещался от одного человека к другому. Как же они его все раздражают! Тупые, тупые абсолютно ничего не смыслящие лицемерные люди! Ещё хоть один из них к нему подойдет! Хоть один! И Арс за себя не ручается. Он был уверен, что может свернуть горы, если они к нему придут. – Прошу прощения, мужчина, вам плохо? Проводить вас в уборную? – рядом с вовсе не трезвым Арсением материализовался молоденький нанятый официант. Это стало его фатальной ошибкой. Из пассивной агрессия мужчины переросла в активную. Он широко размахнулся, и со всей своей силы ударил не во время появившегося парня прямо в лицо. А потом ещё раз и ещё. Он наносил удар за ударом. Удар за ударом. Гнев захлестнул его. Перед глазами всё плыло от неконтролируемой ярости, проследить траекторию получалось через раз, сопротивление не воспринималось. С каждым новым взмахом дышать становилось легче, но по голове сильнее и сильнее било алкогольное опьянение. Оно же и выбило из Арсения все силы. А потом его так же вывели из пансионата. И бросили. Несколько смеющихся официантов, советующих «танцору» проспаться. Они тащили его под руки, хотя он вырывался как мог, но, видимо, драка выпила из него все соки. Ведь Арс даже получил несколько травм: плечи, колени, спина, из губы ощутимо что-то лилось, а бровь, почему-то саднило. Последним, что он увидел, прежде чем его оставили на улице одного – это было лицо того парня, которому он набил морду. Тот весело улыбался, на нём не было ни единого повреждения, а ещё он, кажется, говорил что-то про невероятно исполненный, но травмоопасный танец, и просил в следующий раз предупреждать перед таким представлением. Но Арсений же ведь не танцевал... Он дрался! Возможно, все просто имели ввиду, что дерётся Попов с той же грацией, как и танцует. Что ж, это даже льстит! Высокая оценка его способностей!       Но по существу надо было что-то решать. Ведь Арс сейчас слегка пьяный, лежал на холодной земле, на улице, под зданием, из которого его не только попросили, но ещё и вышвырнули, и абсолютно не знает, как ему добраться до дома. Ах, да, денег у него с собой тоже не было. И верхней одежды. И вообще ничего не было, честно говоря. Вернее, он так думал, до тех пор, пока ледяной рукой не постарался убрать что-то, больно впивающееся в его пострадавший бок. Это был мобильник. Обычный Арсеньев мобильник. Что ж, вселенная сегодня оказалась весьма благосклонна! Не с первого раза введя пароль, даже не надеясь на фейс айди, Попов пытался разглядеть сквозь призму отчего-то разбитого айфоновского экрана значок приложения «контакты». Спустя несколько долгих минут бесцельного клацания и двух попыток поудобнее улечься на земле всë получилось. Но человек, которого он там сразу увидел, не радовал.       Пьяный взор натыкается на самый первый контакт, на контакт того, кто действительно мог бы в этой ситуации мужчину спасти, на контакт того, кому просто бесконечно хочется набрать даже просто для того, чтобы удостовериться, что Арсения до сих пор, и зря, не заблокировали, не говоря уж о том, чтобы услышать его голос; и трясущийся палец (возможно, все-таки не только из-за гнева) уже было нажимает на кнопку вызова, но беснующийся, сопротивляющийся и бьющийся в истерике мозг заставляет сфокусироваться на буквах, которые идут дальше:       «Антон Бывший не брать, не звонить, не отвечать, не писать, игнорить» – впивается в глаза какой-то нечеловеческой яркостью со смартфона. И сердце пропускает удар. Всё внутри трепещет, не хочет, просит позвонить, хотя бы попробовать, поговорить, узнать как дела, извиниться, да сделать хоть что-нибудь! Сообщить, что Арсений был не прав, что он сожалеет, что он хотел бы всё исправить, начать всё с начала... Но мужчина сомнительного социального и физического, на данный момент положения, упорно листает список контактов вниз. Да только устаёт уже на букве «м», тут же беспрекословно набирая маме. Пусть сейчас они уже не так близки, как были ранее, пускай в этом тоже вина лежит исключительно на плечах Арсения, но... Он знает, что она поможет, она не откажет, сделает всё как нужно, несмотря на то, что сейчас они с отцом и находятся на отдыхе в Турции. Мама не разочаровывает. Берёт трубку со второго протяжного гудка и уже ничего не кажется таким страшным, и уже не становится одиноко, и вновь появляется недавно иссякнувшие предательские силы, и мозг, довольный собой и выбором, счастливо перестаёт докучать, и даже сердце, пускай, не до конца смирившееся, затыкается на время, давая возможность встать со всё ещё, но не особо ощутимо, ледяной земли и побрести в, кажется, нужном направлении. К небольшому городку, в паре сотнях метров: – Мам, привет, – Арс звучит совсем уже трезво, – слушай, у нас закончилась встреча выпускников, но я не могу найти себе отсюда транспорт. Позвони Саше, пожалуйста, он мне не отвечает, – на самом деле, ему просто было лень листать до буквы «С», надо было записать его полным именем, но тогда он бы вытеснил Антона, а кто такой он, Арсений, чтобы позволить этому случиться, – пускай он меня через час заберёт тут, напротив стадиона у площади Ленина.       Мама мгновенно начала задавать вопросы о его самочувствии, о том, что произошло и почему нужно срочно спасать, но Арсений сбросил, не сказав ни слова больше того, что уже было описано выше. Надо сказать, ради этого поступка ему пришлось пойти на сделку с совестью, так что осуждать его невозможно.       Тем более Попова на том конце провода не обижалась. Разве можно? На собственного, в данный момент может и абсолютно не путевого, но сына.

***

      Нельзя. Она просто обязана ему помочь. Арсений сейчас один, полностью пьяный, судя по заплетающемуся языку и всякой глупости, вылетающей из его рта, и сильно запутавшийся. До такой степени, что самому выбраться из этой бесконечной ямы уже не представляется возможным. И это так страшно: видеть, как твой ребёнок, под гнётом постоянных ошибок, мучительно падает, погружается, а помочь ты не в силах, просто потому, что он не хочет казаться слабым. Да только сердце материнское всё чувствует, как не пытайся скрыть, а одним гудком телефонным, одним вздохом, взглядом, словом, одним движением всё понятно станет. Татьяна, мама Арсения, была женщиной мудрой, понимающей куда больше, чем могло показаться на первый взгляд. Многое от неё зависело, большая на ней была ответственность, но со всем справлялась она с невероятной лёгкостью. Отличалась женщина и большим жизненным опытом, который помог ей научиться разбираться в людях. Скрыть что-то от неё было невозможно, даже если очень стараться. Поэтому звонок сына её не вывел из равновесия. Она точно знала, что не станет звонить Саше, о чем просил её Арсений, знала, потому что Саша – не тот человек, потому что Саше нельзя доверять, потому что Саша не поможет, даже не станет пытаться. У Саши есть дела по важнее, а у Татьяны важнее сына только герань, которую, кстати, однажды подарил ей Антон, вместо старой, несвоевременно ушедшей во время преступления. Поэтому Татьяна удобнее садится в кресле, спокойно делает глоток чая, делает вздох и поднимает взгляд: – Майя, а твой сын сейчас где? – в голове созрел план (капкан), и если они смогут его осуществить, то их мечты о нормальной, лишённой депрессии жизни, осуществятся. Майя посмотрела на наручные часы: – Через тридцать минут должен уйти со службы.       Они обе это знали. Потому что а) понимали друг друга с полувзгляда, и б) только что говорили по телефону с Антоном. План по возвращению их горемычных детей в адекватное агрегатное состояние начинает работать.

***

      Рабочий день в органах вообще никого и никогда не щадит. Надо быть полным кретином, чтобы отработать миллион-часовую смену и просто выжить, не заикаясь уж о том, чтобы пойти тусить, решать чьи-то проблемы или пить айс матча-латте (Шастун такое вообще никогда не пробовал, из соображений общей консервативности во всём, что касается употребляемой им пищи). Он сидел за рабочим столом в своём кабинете. Новейшее кресло, дорогой компьютер, на носу – специально подобранные для него очки, свою офицерскую форму он уже пару часов назад сменил на повседневную серую толстовку с молнией на вороте, белую футболку под низ и чёрные джинсы. Кудрявые волосы небрежно лежали, тщетно зачесываемые назад или убираемые за уши. Уставший взгляд направлен в монитор, зажатая в пальцах шариковая ручка медленно выводила на бумаге слова очередного отчёта, коих Антон за сегодня написал миллионы. Спина сгорблена, ноги расставлены, щека методично отсвечивала краснотой, потому что прошлые пару часов он подпирал её левой рукой. Глаза периодически слипались, было ощущение, словно в них насыпали песка, намешали раствор и ещё бетоном залили, а теперь сидят и ждут, когда же высохнет. Время от времени, Шаст титаническими усилиями заставлял себя слегка (нет) потереть глаза, не снимая очки. Не очень-то это и помогало, будем честны. Но уже лучше, чем ничего. Если так подумать, то Антон сейчас походил на обычного такого, среднестатистического заебавшегося мужика, у которого из развлечений в жизни только работа и вечерний алкоголизм (и «Вечерний Ургант», раз на то пошло). А ведь он – уважаемый человек! Полковник полиции! Обеспеченный, узнаваемый, хороший! Иногда даже счастливый, но это по возможности, тут никто не зарекается.       В таком состоянии его застал звонок от тёти Татьяны. Что странно, ведь он сам только недавно набирал маме и был уверен, что до завтра они вдвоём с мамой Арсения радостно будут щеголять по солнечной Турции, не вспомнив ни разу о том, что где-то в мире существуют их дети. Ну, он, Антон существует. Как дела у Арсения Шастун не знает... Знает, но не признается. Это ниже его достоинства. Нет. Не важно. Короче, не пишут они. Понятно, что сделано это с целью не отвлекать от работы, мало ли, какие там могут быть задания, правда? Он всё понимает, правда, и абсолютно не жалуется, так, ворчит для виду, чтобы хоть какая-то отдушина в жизни имелась. – Да, Татьяна Витальевна, я слушаю, – тяжело вздохнув, проговорил он, только взяв трубку. – Антон, привет, ну не чужие же люди, какая «Татьяна Витальевна», – справедливо заметила собеседница, хотя, кажется «ничего себе» они давно уже просто так не общались, в отличие от Майи, ставшей для Татьяны чуть ли не лучшей подругой. – Каюсь, теть Тань, но вы бы просто так не звонили, я на автомате. Что случилось? – Антон, прав ты, на работе ещё сейчас? – какая коварная женщина, они же оба понимают, что Попова знает ответ на свой вопрос. – Выходить собирался, – разумеется, нет, но ситуация набирала обороты, и к чему всё это ведёт, нужно было разобраться. – Антон, Арсений, – очевидно, что всё было не так просто. Очевидно, что в этом есть какой-то замысел. – Что с ним? – вопреки наружному общему пофигизму, Антон напрягся, и напряжение это выдавал его голос. И ручка. Он её чуть не сломал. А жалко было бы, подарочная все-таки, коллега из Анапы привёз. – Он отзвонился только что, по голосу – пьяный совсем, попросил забрать его в Мытищах через час, а как же я его заберу, Антон? Мы с Серёжей и твоей мамой на отдыхе! Места себе не нахожу, как ему помочь? Ума не приложу! На тебя вся надежда! – да, коварная женщина, кажется, мы так уже говорили. Получается, ещё и очень мудрая, если всё сложится. – Отставить панику, теть Тань, больше ничего не сказал? – сам Антон уже выключил компьютер, проверил наличие прав и бумажника в карманах, закрыл дверь на ключ и дерганно-быстро двигался по направлению к выходу из участка. – Не сказал, ох, Антон, видеть бы мне его сейчас! Забери его, Христа ради! Ой, вот, видишь уже что говорю? Совсем с ума сошла, – на этих словах Шастовская машина была снята с сигнализации, сам мужчина слегка агрессивно сел на водительское место, оглянувшись по сторонам, поехал в сторону шлагбаума. – Заберу, теть Тань, не переживайте, будьте на связи, если что, отпишусь вам потом, отбой, – телефон был прижат к уху, в голове – пустота, в планах – Мытищи, в салоне – включён свет. Так было проще сосредоточиться. – Спасибо, Антош! Что бы мы без тебя делали? – риторический вопрос, конечно, Татьяна довольно улыбнулась, посмотрела в глаза Майе, кивнула головой, сбросила звонок и сделала глоток чая. Всё шло как надо. Иногда люди настолько сильно запутываются, что помочь им может только новый виток, а не полное распутывание. Иногда распутывание аналогично смерти. Это вам, всё же, не проводные наушники, это жизнь. Обычная такая, человеческая, местами сложная, местами несправедливая, но жизнь. Либо ты познаешь дзен, либо дзен познают твои близкие и ты получаешь оздоровительную оплеуху. Периодически даже материнскую. А сам дзен, кстати, никого не познает, если вы ждали подобное продолжение.

***

      Антон набирал знакомый номер уже двадцать седьмой, не метафорический, раз. Ответа с другого конца провода не было. Диапозон поисков – глобален, но ведь и Шастуну когда-то приходилось заниматься розыском пропавших пропахших пьяниц. Настроиться на рабочий лад получилось быстрее, чем в участке. Напряжение от сложившейся ситуации нещадно выбрасывало в кровь адреналин. Уже не ощущались недостаток сна, отсутствие нормальной пищи, общее недомогание, глобальная депрессия и вселенская усталость. Антон старался ехать как можно быстрее, полагаясь на собственное следачье чутье, навигатор в этом районе не работал, связь скакала, а крыша чуть-чуть ехала. Думать о том, что с Арсением что-то может происходить прямо сейчас, не хотелось. Антон злился сам на себя, но не мог не переживать, не думать, не объезжать сотый одинаковый холодный двор, проверяя каждый крохотный круглосуточный магазин, в каждом из подъездов, в надежде, что ещё немного, и Арс будет рядом, найдётся, здоровый, целый, невредимый. Знание ежедневной криминальной сводки этому не способствовали. Ему было страшно. Огромный масштаб работы, а как всё это осуществить – никто не знает. Правда последние полчаса ему помогают все доступные посты ДПС, выездные, стоячие, все они на рациях, готовые сообщить Шастуну всю информацию сразу по мере поступления. Но сигналов не было, всё чисто, Арсения нигде не видно. Абсолютно. Ни на одном из радаров, ни на одном из звонков. Совсем. Это было невозможно. Лучшие люди, десятки человек, тратящих безвозмездно своё нерабочее время. И один переживающий Антон. Он агрессивно сжимал руль, проезжая очередной ночной светофор: – Сука! – крик мгновенно раздался по салону вместе с громким гудком, какой-то придурок на приоре решил его подрезать, лишний раз только проезжаясь по расшатанным нервам. Мужчина решил, что это, должно быть, знак. Резко остановился на ближайшей обочине. В полной тишине автотрассы послышались глухие удары. В голове засаднило, но не прояснилось. Невыносимо. Усталость вновь накатила огромной волной, из под которой не выбраться никакими молитвами. Им были пройдены десятки дворов, переулков, дорог, трасс, центров и окраин. Он шёл и шёл, ехал и ехал, находил прохожих, показывал им старое Арсово фото, которое трепетно хранил вместе с остальными живыми снимками в специальном альбоме, в самом личном альбоме. Но наводок не было. Ни работяги, ни собачники, ни прочие виды местного колорита типа алкогольного опьянения. Никто ничего не ведал, либо очень тщательно врал. Дело дрянь, явно. Антон молча смотрел в лобовое стекло, устало пытаясь вновь собраться и лететь дальше, сил не было, была только паника, которая, казалось, уж кому-кому, но ему точно не свойственна. Он же полицейский! Полковник полиции! И, иронично, полковнику никто не пишет. И не звонит, что уж тут говорить. А он бы столько всего отдал только для того, чтобы услышать один единственный конкретный голос. Родной, привычный голос, в котором бы неминуемо слышалась улыбка, самая яркая, самая красивая из всех тех тысяч одинаковых, которые ему, Шасту, довелось услышать. И в этот момент было бы не важно, сколько между ними плохого, сколько ошибок, сколько недомолвок и пустых ссор. Ничего не важно. Ничего, кроме настоящей любви, в самые трудные часы не имеет по истине никакого значения. А не любить Арсения было ещё сложнее, чем любить. В голове тут же всплыла надпись, оставленная знакомым вандалом по кличке «Ромчик Азат» (которого по паспорту, к слову, вообще величать Кириллом) на бетонной стене одного знаменитого «легального» казино: «со мной ты словишь передоз, а без меня умрёшь от ломки». Примерно это же сейчас ощущал и Антон, посадивший Ромчика Азата в тюрьму уже пару раз за всё время службы. Хотя ещё, конечно, он злостно вспомнил мем: «ебаный рот этого казино блять. Ты кто такой, сука, чтобы это сделать?». Очевидно, что крыша ехала уже основательно.       Шастун снова достал из кармана штанов телефон, снова набрал выученный давным-давно номер и снова начал считать протяжные гудки, мысленно ещё на что-то надеясь, но ничего толкового не ожидая. – Алло? – с сомнениями прозвучал незнакомый голос на том конце провода. Судя по всему, принадлежал он молодому мужчине. Обалдевший Антон смог молниеносно взять себя в руки, выпрямиться и вновь завести автомобиль, готовясь, как минимум, драться и стреляться: – Откуда у вас телефон Арсения? – вопрос был важным, чтобы понять, может ли этот звонок помочь в нахождении действительного местоположения одного мужчины. – Из его кармана. Простите, подумал, что при условии двадцать восьмого вызова с одного и того же номера, в сложившейся ситуации, можно ответить и человеку, записанному «Антон Бывший не брать», – несмотря на очевидный юмор, никому вообще тут смешно не было! Абсолютно не рядовая ситуация, что поделать, – вы извините, но ваш Арсений тут уже с час лежит в усмерть пьяный под лавкой в моём дворе, я уже позвонил и в полицию, и в скорую, они уже связались с чем-то вроде вытрезвителя, но, может, вы тоже сможете подъехать?       Антон мог. Он спросил координаты, мгновенно выруливая с обочины. Весь мир сузился до одного вполне конкретного двора, до которого никто из его людей, в том числе и он сам, ещё не доехал. На скоростные ограничения было плевать, на всё было плевать. Шаст схватил телефон одной рукой, всё ещё пристально следя за дорогой, случайно прокрутив реплику неожиданного собеседника. Надо срочно звонить в наркологичку и отменять им клиента. Он заберет этого алкаша сам. – Здравствуйте, клиника Корсакова? Полковник полиции ГУ МВД России по городу Москва Шастун Антон Андреевич вас беспокоит. Вам должны были позвонить и сообщить, что скоро привезут нового пациента с Третьей Парковой двадцать один, – холодно проговорил он тоном, не терпящим никаких возмущений по поводу позднего звонка во время ночного дежурства. – Да, товарищ полковник, звонок получали, но никого ещё не привезли, – собеседник на том конце тоже вынужденно собрался. Ох уж эти ночные дежурства. Никого не щадят. – Возможно, и не привезут. А если всё же не успеем перехватить, то вы его там не оформляйте, ладно? Я доеду и заберу, – Антон очень надеялся на первый вариант. Кататься в наркологию – не любимый способ времяпровождения. Хотя «кататься в наркологию за Арсением» звучит уже более притягательно. Но, стоит допустить ремарку, всё, где есть приписка «с Арсением», становится сильно привлекательнее. Такой вот Шастун нищенка, да.       Звонок сброшен. В телефонной книге теперь вызов в вытрезвитель и мучительный разговор с незнакомым мужиком с Арсовского номера. «Антон Бывший не брать»... Вот, значит, как он его записал. Ну что же? Его право. Сам Попов записан в проклятых контактах как «Арсений Ребусений», потому что Шаст не стал менять ничего после их расставания. Это было больно. Да и до сих пор, если честно, саднит в душе неуемной тревогой. Как когда живешь свою жизнь, учишься заново дышать, заново радоваться мелочам, разговаривать с людьми, поддерживать иллюзию счастливой жизни... Но в один момент кажется, что всё не так. Не так, как должно быть. Оказывается, что ничего нет: ни радости, ни счастья, ни воздуха, ни жизни. И вроде бы, кажется, что ты крепче стоишь на ногах, но нет. Пустота. Хотя мы всë знаем сами, и сколько бы сердцу не противиться, мозг давно понимает, что всё хорошо, что всё так. Так, как надо. А кому надо и как это «так» – вопросы уже совершенно другого профиля, на них ответов не то, что никто не даст, их ещё даже никто не придумал.       Навигатор по-прежнему не старается хотя бы поддерживать вид бурной, или любой другой, ведь в предлагаемых обстоятельствах выбирать не приходится, деятельности. Двигаться приходится по наитию. Вот вам и век технологий. В Мытищах и навигатор не работает, а Роберт Сапольски говорит, что люди – машины. Что уж тут верить этим преподавателям. Но двор и без всего прочего находится на удивление быстро. Ещё бы, мигалки на только что прибывшей второй машине скорой помощи видно, по ощущениям, за километр. Поэтому Антон мгновенно сворачивает, кое-как паркуя автомобиль прямо на въезде, и выходит на оживлённую улицу. А там целый сброд: две бригады врачей, четыре сотрудника почему-то ГИБДД, жители соседних домов в комнатных тапочках и халатах, и несколько широких мужчин в кожаных куртках, находившихся ближе всего к главному действующему лицу. Вся эта толпа собралась у прозаичной исписанной молодежью лавки, с облезшей краской, под которой лежало нечто очень сомнительного вида. Шастун мгновенно подошёл ближе, начиная медленно пробираться сквозь возмущающихся людей, ему нужно было добраться до центра. Вскоре, с помощью небольших усилий, это удалось. Оказывается, что мужчины тщетно пытались вытащить вусмерть пьяного, сопротивляющегося Арсения. Матерящегося, грязного, злого, но живого Арсения. – Граждане, – тут же подоспел Шаст, пытаясь разглядеть какие-либо повреждения на Попове, – а что происходит? – обратился он к одному из местных качков. – Да мы тут впятером уже минут десять его пытаемся из под этой лавки вытащить, весь народ уже разбудил! Это же надо было так нажраться! – он был возмущен, хотя казалось бы: рядовая ситуация, и заметно устал, что отражалась и на его позе, и на голосе, и на атмосфере в целом. – Давайте я попробую, мужики, – пришел в себя Антон, прежде замерший, наблюдающий за очередной попыткой уже другого человека Арса из его укрытия вытащить. Попов, ожидаемо, его обматерил, кажется, там даже было что-то про мать. И где только нахватался?... Под насмешливые взгляды толпы Шастун подошёл вплотную к лавочке и аккуратно опустился на корточки: – Арсень, – тихо и спокойно, хотя в голове рушился целый пласт его ментального здоровья: Арсений, без верхней одежды, на холодной земле. Но не был удостоен даже небольшим вниманием. Мужчина так же не собирался ничего слышать, а уж тем более вылезать, двигаясь дальше от тусклого света мигающего фонаря, наверняка раздражающего глаза. Только и Шастун был из упертых: – Арсений, ты меня слышишь? – ещё раз проговорил он. Попов заторможенно открыл глаза, уставившись пьяно и шокированно-молча на сгорбившегося Антона. – Шаст? – охрипло он что-то пискнул на грани слышимости, в зрачках его заплескался ужас, должно быть, он подумал, что допился до самой белочки. Или до чего там обычно допиваются? До ручки, до ножки? Антон быстро уловил перемену в настроение и так не настроенного собеседника: – Всё хорошо, Арсень, это я, – он аккуратно протянул ему руки, – меня тоже сначала обругаешь или сразу домой поедем?       Арсений что-то кивнул сам себе и всё ещё поражённо вложил свои ладони в протянутые Антоновы, тяжело поднимаясь, мелко дрожа от холода и сильно дрожа от степени алкогольного опьянения. Он не верил в реальность происходящего. Всё это походило на осадочные галлюцинации, возможно, групповые, судя по тому, как гудела возбужденная толпа. Перед глазами плыло, голова болела, сонный мозг не соображал вообще. Арс слепо доверился призрачному Антону Шастуну, как и в любой ситуации. И уже ни что не имело значения. Ни то, как Шаст помогал ему пройти через кучу зевак, ни то, как он же забирал его, Арсов, телефон у какого-то молодого парня, ни то, как благодарил этого же парня за что-то, ни то, как просил номинального прощения у сотрудников полиции и скорой, ни то, как довёл до машины.       Очнулся Попов уже на переднем сиденьи хорошо знакомой огромной машины по дороге не пойми куда, одетый в чистую Антонову одежду, завернутый заботливо в куртку и даже какой-то фиолетовый плед. Руки всё ещё тряслись, ноги ощутимо превратились в вату, но вопросы в голове пополнялись в какой-то геометрической прогрессии. Арсений пытался собрать все обрывки во что-то конкретное, что произнести было бы уместно и что ответило бы на всю сложившуюся ситуацию: – Какого хуя, Антон? – молодец, Попов, внес ясность, разрядил, так сказать, обстановку, и не обидел никого! Вот только если его сейчас выкинут из автомобиля, то, в целом, будет даже очень понятно за что. Но водитель этого транспортного средства не первый раз замужем, поэтому и ответил абсолютно искренне-устало, но совершенно беззлобно: – Никакого хуя, Арсений. Тебя домой? – К нам? – сказал и мгновенно прикусил свой пьяный язык, ни чему его жизнь не учит. Но Антону этот мир уже абсолютно понятен: – К вам, с твоим новым парнем, – он пристально следил за дорогой сквозь очки. Всё внутри саднило от перенапряжения, волнения за одного конкретного человека и от кучи событий, произошедших за этот не рядовой вечер. Арс показательно надул губы и уставился в пассажирское окно: – Какой ты лжец, Шастун! А сам сказал, что везешь меня домой! – выдержал Попов драматичную паузу, – Так какой же это дом? Когда бежишь из него со всех ног и предпочитаешь пьяным валяться где-то в ебенях.       Парировать Антону было не чем. Он мельком глянул на замолчавшего Арсения, сердце тоскливо забилось в груди. Перед ним встал выбор: сделать всё правильно и отвезти мужчину к его официальному парню, который его там ждёт, любит, переживает и плачет, или поступить так, как он может только с Арсом, и забрать его, наконец, в их старый общий дом... Этот вечер – попытка. Попытка номер два стать для него