Сетка. Аут. Потолок.

      Не хватать звезды с неба — нормально.       Промахиваться — нормально. Мы не роботы, можем ошибаться, затем встанем и начнем сначала. — Эй, Ойкава, отличная подача! Ты — монстр, давай еще парочку! — доносится от сетки, кажется, кто-то из первогодок все еще ошарашен. Ойкава не может различить голоса, они скатываются в снежный ком, налепляя и свисток судьи вместе с укорами от тренера.       Мяч отбивается от пола, стучит.       Раз, два, три.       Если он не получит еще одно очко, то ничего не произойдет, ведь они все равно выиграют сет, противники — несчастные лузеры, которым не повезло встретиться с сильной командой в первом туре. Но промазывать не хочется, хотя бы из принципа: он поспорил с Иваизуми на парочку протеиновых батончиков, а еще друг в шутку предложил: «Может еще поцеловать победителя, ну, знаешь, Тоору-чан из третьего такой горячий!» пародировал он визжащих девчонок-фанаток, которые ошивались по школьным коридорам и доставали Ойкаву дурацкими вопросами.       Конечно он забивает следующую.       И следующую.       Крученый; обычная с места; планер с прыжка, чтобы уж наверняка.       Семь раз, он принес команде семь очков и вполне мог продолжить серию элементарных побед, если бы не новенький, тот агрессивный блондин, который врезался в Иваизуми, из-за чего мяч улетел на их сторону.       Со свистком, тренер просил о замене, а Ойкава сам того не осознавая досматривает матч со скамьи запасных. — Ты весь выдохся, сегодня в очередной раз доказал, что капитан у нашей команды отличный.       Нашей команде, кроме как отличным капитаном, хвастаться больше и нечем. Хотя…       Он ловит на себе пристальный взгляд лучшего друга, тот взмок насквозь, Ойкава клянется, что в раздевалке после матча будет вонять неистово, за полные три сета тренер успел погонять каждого, даже тех неумех-первогодок, которые толком и мяч держать не умеют, начинать же с чего-то надо, а повод отличный — противники полный ноль.       Это вам не рыжая бестия и улетевший из гнезда птенец, Кагеяма, который успел выбесить его на тренировочной стычке, после которой Ойкава задерживался в зале до глубокой темноты еще с неделю, пока Ива-чан не прознал о излишних нагрузках перед соревнованиями и не вытащил его с мячом в обнимку за шкирку. Накричал, сказал, что изводить себя нельзя, поцеловал, сказал, что прекрасно понимает его чувства, добавил, что Кагеяма тот еще говнюк, потом опять поцеловал. Ойкава успокоился, хватило этого спокойствия ровно до утра, пока Киндаити на пару с Куними не заявились в класс к третьегодкам и не показали им фотографию новенькой одноклассницы. — Хорошенькая же? — В твоем вкусе, Ива-сан, — подначивает репоголовый, а Ойкава готов взорваться, отрикошетить мячом об его дрянную головешку. — Дать номерок?       В голове свистит, а мяча под рукой нет, он не на площадке.       Иваизуми лишь хмыкнул в ответ, демонстративно игнорируя провокацию Киндаити, а затем, словно невзначай, приобнял Ойкаву за плечи, притягивая к себе. Этот жест был красноречивее любых слов, понятен всем, кроме, возможно, самих подстрекателей, которые, кажется, были слишком увлечены обсуждением прелестей незнакомки.       Ойкава почувствовал тепло, разливающееся по телу, как будто Ива-чан одним своим присутствием способен был рассеять любую тревогу. Он знал, что друг всегда будет рядом, поддержит, выслушает, а если потребуется, то и хорошенько встряхнет, чтобы тот не витал в облаках и не занимался самобичеванием. Эта стабильность и уверенность в Иваизуми давала ему силы двигаться вперед, даже когда казалось, что мир рушится. — Если хорошенькая, сам приударь, у старшеклассников времени нет.       Куними криво усмехается и одаривает косым многозначительным взглядом сначала двух друзей, потом руку Хаджиме на плече капитана. Ойкаву словно током прошибает — вот бы кто-нибудь подал ему крученую в голову, та расколется надвое и все переживания и страхи вывалятся. — На вас спрос падать и так начал — бешеный пес назвал вас гомиками, а остальные первогодки подхватили, пошутили пару раз, теперь и девушки шепчутся, да хихикают, одна сказала, что читала такие манги, ну, знаете, пидорские.       Свисток.       Он разбегается, бросает мяч над головой.       Прыжок.       Удар. — А сам голову красит, кто из нас пидор ещё. Надо бы поговорить с этим неуравновешенным придурком. — голос Иваизуме становится грубее, кажется, он понимает, до чего все докатилось.       Руку с дружеского плеча убирает мгновенно. Ойкава ёжится.       Гребаная сетка.

***

      Пустоголовые идиоты не способны даже победить новичков.       Ойкава не злится на команду, по правде говоря, он никогда не умел злиться на кого-то кроме отражения в зеркале.       С Тобио он знаком лет пять, а лучше бы не знал о существовании сеттера по имени Кагеяма Тобио никогда. Было бы меньше проблем, меньше ступеней и оксеров, он не лошадь в конце концов, чтобы постоянно перепрыгивать через высокие преграды.       Ойкава играет в дуэте с Хаджиме, с лучшим другом детства, шестой год, а гениальный выскочка с конопатым знаком от силы пару месяцев. Разве это справедливо. Подсознание говорит, что вполне себе. Хаджиме тоже просит угомонить свои амбиции, пускай и извиняется за грубость чуть позже, но проигрыш есть проигрыш. Ничего не поделать, отработают в зале.       Невольно вспоминается громадный капитан Шираторизавы с орлом на малиновой футболке, зазывавший его, Ойкаву, в свою команду не первый год. Он обещал и звезды с неба, и исключительные победы, и гармонию с участниками. А это честно?       Он сильный. Он пашет, как лошадь. спит с мячом в обнимку, спит мало, недосыпает, из-за чего Ива-чан щелкает его по носу, пока никто не видит, и предлагает свое накаченное плечо на большой перемене.       Он бьет по мячу. Бьет по мячу. Бьет по мячу.       Удар.       Сине-желтая микаса сотрясает воздух, от соприкосновения с покрасневшей грубой ладонью раздается неприлично громкий и пугающий звук. Свист в голове не утихает.       Удар. Удар. Удар. — Прекращай! — Он поцеловал этого рыжего посреди площадки, а их связующий третьегодка и капитан улыбались их нежностям! — в сердцах отвечает Ойкава криком на крик.       Зависть, да и только. Он всегда завидовал мальчишке, было чему. — И что с того? — Иваизуми напряжен, забирает из корзины последний мяч, словно Ойкаве не плевать — он спокойно поднимет один из тех, что валяются в паре метров от ног.       Иваизуми подбрасывает мяч вверх, разбегается и бьет. Мощно, как всегда, но не так, как умеет Ойкава. Его удары другие, с подвывертом, обманные, заставляющие блокирующих гадать и ошибаться. Зато в силе Хаджиме не уступит никому. — Они команда, Ойкава. А ты сейчас похож на ревнивую девчонку.       Ойкава фыркает. Ревнивую девчонку? Серьезно? Да он скорее бросит волейбол, чем позволит себе ревновать кого-то к какой-то там команде. Хотя… Кагеяма ведь тоже был в его команде. И что из этого вышло? Ничего хорошего. Только раздражение и постоянное ощущение, что тебя вот-вот скинут с пьедестала. — Тренер сказал, что они мерзкие. — А они нет?       Остановите Землю, Ойкава согласен полевитировать в невесомости, задохнется секунд через десять и думать больше не придется.       Тоору — великий слепой. Он как те три обезьяны.       Ойкава кивает, подбирает сумку и плетется за Иваизуми к выходу из зала. В голове все еще шумит от ударов, от криков, от обиды и зависти. Зависти к Кагеяме, к его таланту, к его команде, к его рыжему напарнику, который прыгает выше головы и открыто целует своего парня на публику. Дурацкий Кагеяма мелкого даже не оттолкнул, напротив, притянул ближе. Бесят оба, и Ушивака тоже бесит со своей непобедимой Шираторизавой.       Вечером, перед сном, Ойкава долго смотрит на свое отражение в зеркале. В глазах плещется злость, но он старается ее подавить. Он не хочет быть тем, кто злится на себя, на других, на весь мир из-за одной неудачи. Он хочет быть тем, кто встает после падения и идет дальше, к своей цели. Ведь он Ойкава Тоору, и он не сдастся так просто.       Сегодня в аут он попал дважды, один на игре, другой — когда понял, что влюбленность его не стоит и гроша. Конечно, лучший друг продолжит изводить его, себя и окружающих. Ойкава же, черт возьми, капитан команды, конечно углы сглаживать будет только он.

***

— Твое колено снова ноет?       Тренер стал грубее. Ойкава заметил это изменение, в и без того строгом мужчине, с месяц назад.       Он знает причину, все знают причину. Но никто не говоритему в лицо. Очевидно боятся.       Делает свой самый лучший пасс, Иваизуми пробивает блок с улыбкой до ушей, такой неприсущей для себя, но такой очаровательной, что Ойкава и сам губы растягивает.       Тренер хвалит не его. Он вообще награждает mvp Матсукаву, который не сном не духом.       Больше кричит, ругается на каждый пропущенный мяч, даже если он чужой, задерживает на скамье и свистит.       Свистит. Свистит. Свистит. — Ваша гомофобия заставляет меня усомниться в моих способностях. Я первокласный игрок, так какого хрена вы не выпускаете меня на поле?! — он не сдерживается в тренерской комнатке, когда остальные уже ушли в душевые, чтобы уши не грели. — Уже и в учительской слухи ходят, постыдился бы. Раньше столько девочек вилось вокруг. — Они и сейчас вьются, я хорошо играю. — Но… — Вы видели что-то такое? — он ответ знает заранее, потому что сам то еще ссыкло.       Судя по звуку, мяч стукнули с таким напором, что он ударился о потолок. — Нет.       Он выходит, не хлопая дверью, даст слабину — свисток станет громче. Нобутеру-сан выходит следом, наверное хочет сказать еще что-нибудь, нагрубить подростку, они такое любят.       Иваизуми ждет в зале, смотрит на закипевшего недодруга и хватает за руку.       Тренер смотрит. — Ну, мы пойдем, завтра важная игра, как-никак Карасуно пора спускать с небес, — эхом раздается голос Иваизуми по залу, говорит нарочито громко, так непривычно, хотя кричать он умеет будь здрав, Тоору осведомлён, на себе испытывал. — Дуракаву завтра не садите, он взбудораженный такой всякий раз, когда рыжего видит, не зря же тренируется сутками.       Руку не отпускает, перехватывает удобнее, пальцы переплетает и утаскивает на улицу. Январь обжигает щеки, но Ойкава не чувствует холода. Внутри все клокочет от обиды и унижения. Рука Иваизуми в его руке — единственное, что удерживает его от взрыва. Он чувствует твердость его ладони, тепло, которое просачивается сквозь перчатки. Это якорь, напоминающий о том, что он не один.       Они идут молча, пока не доходят до моста через реку. Ойкава останавливается, смотрит на темную воду, на отражение тусклых фонарей. Иваизуми стоит рядом, молчит, дает ему время. Он всегда так делает. — Он ненавидит меня, да? — тихо спрашивает Ойкава, глядя в воду.       Иваизуми вздыхает. — Он боится. Боится того, чего не понимает. И боится потерять команду. — А я? Я для него что? Просто проблема?       Иваизуми поворачивает его к себе, смотрит прямо в глаза. — Ты — упертый баран, Тоору. Он это знает. И это его пугает еще больше. Но ты не должен позволять ему ломать тебя. — Он сжимает его руку крепче. — Завтра важная игра. Покажи ему, покажи всем, чего ты стоишь. Докажи, что он ошибается. И заткни его поганый свисток.       Мяч летит не в голову. Сине-желтой стрелой пронзает сердце.