Новичок

Следующий день начался удивительно легко. Костя пришёл в школу почти вовремя — что само по себе уже говорило о его настроении. Шарф слегка сползал с плеча, на пальцах — те же кольца, что и вчера, и в волосах всё ещё угадывался едва уловимый запах клубничного шампуня. Он выглядел… живым. По-настоящему.       Виктор, привалившись к стене у кабинета, первым заметил, как он подошёл. — Чё, даже не опоздал, — хмыкнул он без злобы. — Не радуйся раньше времени, это исключение, — огрызнулся Костя, но голос его был мягким. Почти лениво-ироничным. Они прошли в класс. Урок был скучный — что-то вроде "классного часа", но без моралей и без конфет, а с унылым голосом учительницы, вещающей про расписание, поведение и прочие смертные наказания. Костя сидел полубоком, перекинув ногу на ногу, и шептал что-то Виктору вполголоса: — …а потом он реально притащил в школу чёрную ручку и доказывал, что это синяя, просто она "плохо печатает". — Господи, — фыркнул Виктор, прикрыв рот рукой, — кто это был, Крис? — Ага. Крис. Бедняга, он чуть не заплакал, когда директор сказал, что та ручка у него из конфискованной партии 2007-го. Они оба еле сдерживали смех, пока учительница не хлопнула журналом. — Так. И последнее! — сказала она с особым нажимом, и в классе воцарилась странная тишина. — У нас будет школьная дискотека в честь Хэллоуина. С костюмами. В эту пятницу. Виктор вздёрнул брови, а Костя, по инерции порывшись в рюкзаке, замер. Он откинулся на спинку стула, облокотился локтем и уставился в потолок: — С КОСТюмами, серьёзно? — Ну, звучит как возможность облажаться красиво, — тихо сказал Виктор. — Или эпично, — парировал Костя. — У тебя уже есть идея? — У меня есть гусь. Это уже почти косплей. — На кого? — На того, кто из всех здесь, любить больше всего поспать. Виктор усмехнулся, наклонился ближе: — Только если я буду в костюме подушки. Костя покосился на него, чуть покраснел , но ничего не сказал. Внутри где-то тихо дрогнуло — странное ощущение, будто эти разговоры в полголоса значили чуть больше, чем обычные разговоры. А в голове уже крутилась мысль: А что если… всё-таки пойти туда? Вместе?

***

Под конец недели весь класс уже начинал шуметь больше обычного: парты подвинуты ближе к окнам, из рюкзаков торчат куски чёрной бумаги, мишура, а на доске красуется кривое: "Spooky Party", написанное розовым маркером (единственным, что остался жив после предыдущего года). Костя стоял у подоконника, вырезая из фольги «летучих мышей», которых больше походили на мятую лапшу. Но он был доволен — фыркал, держал язык между зубами и то и дело дёргался, когда Виктор, проходя мимо, специально цеплял его плечо. — Аккуратнее, — пробурчал Костя, не поднимая глаз. — Ты сам как летучая мышь, — сказал Виктор, облокачиваясь рядом. — Вечно шуршишь и убегаешь. — Может, я и убегу и в этот раз, если ты не отстанешь. Но уголки губ Кости дрогнули. Позади кто-то подключал старую колонку. Один из одноклассников уже принес паучью гирлянду, а девчонки спорили, кто будет "ведьмой на входе". Было много движения, но только в одном месте воздух словно сгустился — вокруг Кости и Вити. — Ты точно идёшь на вечеринку? — вдруг спросил Виктор, всё ещё глядя, как тот вырезает крылья. — Ага. Почему бы и нет. Все же пойдут. — Даже ты? — Даже я, — с хитрой полуулыбкой отозвался Костя, поднимая на него взгляд. — А ты? — Думаю… да. — Без костюма не приходи. Я буду осуждать. Виктор не ответил, но кивнул и уткнулся в телефон, пряча лёгкий румянец на скулах. Спустя минут десять они вместе наклеивали вырезанных Костей «монстриков» на окно. Костя притворялся, что ему всё равно, но взгляд его то и дело скользил по профилю Вити. Он как будто стал мягче. В характере, в движениях, в голосе... — Хочешь, я тебе потом покажу, как сделать из бинта что-то жуткое? — предложил вдруг Костя, поправляя последний вырезанный череп. — Ага. А ты покажешь на себе? — усмехнулся Виктор. — Может быть. А ты мне потом на костюм напишешь “идиот”? — Только если ты мне тоже напишешь, но вместо "идиота" "краш" — тихо сказал Виктор. Он резко обернулся, с шумом схватил кисточку со стола одноклассницы, окунул её в чёрную краску и с внезапной уверенностью мазнул по щеке Виктора. Полоса вышла неровной, как будто крылья ворона. — Получай! — выпалил Костя, скрывая стеснение за нахальством. — Эй! — возмутился Виктор, будто бы искренне удивлён, но губы у него дрогнули в усмешке. Он схватил другую кисточку, даже не глядя, мокнул её в фиолетовый и провёл линию в ответ — от скулы Кости до подбородка, размазав краску по его коже. — Теперь мы квиты. Костя в ужасе воскликнул: — Ты идиот! — но щёки у него вспыхнули так ярко, что это противоречило даже самому возмущению. — Ты начал. — Я… я просто… тебя украсил. — А я тебя испортил, — усмехнулся Виктор. — Поздно, я уже был испорчен. И они оба замерли на миг, встретившись взглядами — в этом смехе, в краске, в дерзости и неловкой близости. А потом Костя, опомнившись, резко отвернулся, протирая щёку рукой, и выдохнул почти шёпотом: — Балбес. А Виктор, всё ещё глядя на него, сдерживал усмешку и прятал волнение, будто приклеенная к дверному косяку тыква — всё, на что он хочет сейчас смотреть. Но его глаза постоянно скользили в сторону этой чёрной размазанной полосы на лице Кости.

***

Музыка грохотала в колонках, разноцветные огоньки мигали, отбрасывая пятна света на стены украшенного зала. Воздух пах искусственной паутиной, дешёвыми сладостями и чем-то резиновым — может, масками, может, чужим страхом. Народ танцевал, шептался, делал вид, что не волнуется, хотя все волновались. Как не как эта атмосфера, всех будоражила. Виктор стоял у стены, вжавшись плечом в холодную плитку, с бумажным стаканчиком пунша в руке. Он не пил — только касался пальцами тёплой поверхности, крутя стаканчик в ладонях, будто пытаясь согреть пальцы… или унять нервное напряжение внутри. На нём был костюм оборотня: тёмный плащ, из-под которого торчал плюшевый хвост, меховые ушки на голове и даже кожаный ошейник — подруги из параллельного класса настояли, мол, «иначе не поймут, кто ты». — Твою мать, — прошептал он себе под нос, уже в который раз скользнув взглядом к двери. Кости всё ещё не было. Он вздохнул и откинулся затылком к стене. Плакаты с тыквами, мимолётные отблески гирлянд, переодетые одноклассники, смех, пунш — всё это не имело сейчас значения. Всё было как в тумане, потому что внутри сидела одна мысль, как заноза: «Придёт ли он вообще? Нет, он ведь сказал что придёт. Но что у негг за костьюм будет? Может, вампира или призрака? А может..зайчика?» Он не ждал кого-то другого. Только его. Только этот странный, дерзкий, тихий Костя, вечно с ухмылкой, с упрямыми характером и в своих стикерах. И всё же — Виктор чувствовал себя идиотом. В костюме оборотня. У стены. Где его устращающая аура хулигана? Да и хулиган он вообще с этим костьюмом? Не хулиган а как какой-то герой из глупого ромкома. — Вот придёт — и скажу, что костюм у него отстой. Ну… если он придёт, — буркнул он под нос, уставившись в пунш. Где-то заиграла медленная песня, зал чуть стих. Виктор вдохнул, приподнял голову, уже собравшись отойти… и в тот момент дверь приоткрылась. Он его сразу узнал — по походке, по этой манере засовывать руки в карманы. На Косте был… ну, конечно. Его костюм был странным, мрачноватым, но стильным: полупрозрачная чёрная рубашка, искусственная кровь на губах, белые линзы и тонкий плащ, а на шее — будто бы рваный ошейник. Он был чем-то между вампиром, ведьмой и собой — и это работало. Виктор не мог не улыбнуться, пряча это за стаканчиком, приложив его к губам. Его взгляд скользнул по чужим лицам — кое-кто уже смотрел на Костю, и это почему-то кольнуло неприятно. Хочется схватить его за руку. Сказать: «Ты опоздал. Но я всё равно ждал». Он просто чуть выпрямился и, когда Костя подошёл ближе, лениво бросил с усмешкой: — Ну и где твои рожки, Костя? Я думал ты придёшь в костьюме демонёнка, он тебе как раз по характеру. — с ухмылкой сказал тот. Костя только хмыкнул, подойдя ближе и вставая рядом, так, чтобы плечо почти касалось Виктора. Он смерил его взглядом — от ушек до плаща, — и усмехнулся, прищурившись: — А ты, я смотрю, вжился в роль. Только не хватает... когтей и завывания на луну. Он на секунду наклонился к уху Вити и почти шёпотом добавил: — Хотя, судя по ошейнику… ты уже чей-то пёсик? Виктор чуть не подавился воздухом, отшатнулся и уставился на него, приподняв бровь. — Слушай, ты охренел? — но уголки губ дрогнули в улыбке, слишком живой. Костя пожал плечами и засунул руки в карманы, глядя на танцующих. — Ладно-ладно. Я сегодня добрый. Пойдём уже внутрь, пока тебе кто-нибудь не предложил свою лапу, волчонок. И они пошли. Сначала всё шло спокойно — немного разговоров, немного неловких взглядов, пунш, который неожиданно оказался не таким уж безвредным. Кто-то, видимо, действительно плеснул в него чего-то крепкого, потому что через полчаса оба смеялись слишком громко, лица уже налились жаром, глаза блестели. Виктор — растрёпанный, с криво надетыми ушками, — облокотился на плечо Кости. — Слушай, — протянул он, — а ты классный. Правда. — У тебя спиртом язык не свело, случаем? — Костя рассмеялся, подставляя ему плечо. — Неа. Но ты правда классный. Кто-то из толпы подбежал, ухватил их за руки и потянул в гущу танцующих. — Эй, вы двое, хватит стоять! Пошли танцевать, пара странных! — крикнула девушка в костюме мумии. Они не сопротивлялись. Сначала движения были неуклюжими — Виктор пытался понять, что делает его тело, а Костя отчаянно отмахивался от чужих локтей и масок. Но алкоголь делал своё дело. Смех прорывался, ритм зажигал кровь, и вот уже Костя, всё ещё с осторожной ухмылкой, тянул Витю за руку, делая круг. А Витя, шатаясь, но счастливый, кружил рядом с ним, задевая плечами, смеясь, подпевая глупым строчкам песни. Музыка была громкой. Свет — пульсирующим. Люди хлопали, смеялись, кто-то снимал на телефон. А они — просто танцевали, запутавшись друг в друге, в руках, в дыхании, в смехе. Где-то в глубине головы у Вити шевельнулась мысль: «Он так близко. Я не хочу, чтобы это кончалось». А Костя в ту же секунду поймал его взгляд и, вдруг став серьёзным, прошептал: — Только не вздумай забывать, Виктор. Иначе я тебя не-про-щу. И тут же засмеялся, прячась лицом в его плечо, потому что ему тоже — до невозможности — не хотелось, чтобы эта ночь заканчивалась.

***

Пол ускользал из-под ног, свет мигал и резал глаза, музыка оглушала, и всё вокруг казалось нереальным — как сон, в котором ты вдруг начинаешь чувствовать себя слишком живым. Виктор слегка запнулся, держа Костю за руку, и в глазах у него блестел тот самый пьяный, тёплый огонь — не яркий, а убаюкивающе ласковый. Костя, тоже уже заплутавший в собственных ощущениях, качнул головой, убирая с лица прядь. — Мне… душно. — Он не отпускал пальцев Виктора, наоборот, чуть сильнее сжал их. — Пошли… — прошептал Витя в ответ, глядя в глаза, откуда исчезло всё, кроме тихой дрожи. — Тут слишком… много людишек. Они вышли — незаметно, не глядя по сторонам. Пробирались по пустому коридору, шептались, смеялись под нос. Всё казалось нелепо интимным. — Куда? — Костя глянул по сторонам. Виктор только махнул рукой и повёл. — Сюда. Это был один из туалетов на втором этаже. Пустой, слегка гулкий, с тусклой лампой, которая потрескивала, словно нервничала. Дверь хлопнула за ними, и тишина ударила, как волна — после грохота дискотеки она казалась почти болезненной. — Твою… — прошептал Костя, прислоняясь к стене. Он не успел договорить. Потому что Виктор уже оказался рядом, ближе, чем когда-либо, и в следующее мгновение их губы соприкоснулись. Это не был торопливый поцелуй — не было суеты, не было грубости. Он был пьяным, тяжёлым, тянущимся, как конфета, оставленная на солнце. Виктор почти неловко, но настойчиво гладил ладонью щёку Кости, а тот — вздрагивал, дёргал пальцами его рубашку, сжимал ткань, будто боялся, что это всё закончится прямо сейчас. Костя тихо засопел сквозь поцелуй, ткнулся лбом в висок Вити. — Ты… охренел… — Потом это скажешь, — пробормотал Витя, снова целуя. Его пальцы теперь держали Костю за лицо, аккуратно, словно боялся сломать. Костя не отвечал словами — только тихо вздохнул сквозь улыбку, прижимаясь ближе, и поцеловал в ответ. Слишком пьяно, слишком нежно, слишком по-настоящему. И пусть пахло хлоркой и пылью. Пусть в голове плыл туман, а за дверью всё ещё пульсировала музыка. Пусть завтра будут шептаться и смотреть косо. Сейчас были только они. Тепло рук. Мягкость губ. Сердце, стучущее в горле. И полное, абсолютное ощущение, что этот мир — хотя бы на мгновение — остановился. В туалете стояла плотная, густая тишина — тишина, натянутая, как простыня между двумя телами, только что коснувшимися друг друга. Свет всё так же мерцал над ними, отбрасывая дрожащие тени на стены, а в воздухе стоял запах дешёвой парфюмерии, влажного кафеля и чего-то нового, тревожно-сладкого. Они не говорили. Не было нужды. Костя, слегка покрасневший, всё ещё держался за ворот рубашки Вити, пальцами привычно вцепившись, будто за спасательный круг. Он прижался лбом к его груди и слушал, как бьётся сердце — небыстро, но с каждой секундой всё ровнее, всё тише. Как будто и вправду — ничего страшного, всё хорошо, можно остаться в этом мгновении ещё чуть-чуть. Виктор провёл рукой по его волосам — неторопливо, будто боялся спугнуть это дрожащее тепло между ними. Ладонь прошлась по затылку, зацепила мягкие пряди за ухом. Он снова удивился, какие они были: тонкие, пушистые, будто у куклы. Костя чуть улыбнулся, чувствуя, как внутри будто плавится что-то — усталость, раздражение, тревога. Всё превращалось в мягкую вату. Он поднял взгляд, встретился с глазами Вити, в которых не было насмешки, не было угрозы. Только нежность. — У тебя… ресницы длинные, — выдохнул Костя вдруг, будто сам от себя не ожидая. Виктор хмыкнул, чуть тронув его нос кончиком пальца: — А у тебя губы сладкие.