Баня

Баню в Разведкорпусе растапливали нечасто. Это была небольшая, приземистая, но крепенькая избушка из почерневшего от времени и сырости соснового сруба. Её чуть кренило в сторону — старый деревянный фундамент повело ещё задолго до того, как в здешних краях обосновались солдаты-разведчики. Видавшие жизнь смолистые стены быстро стали прибежищем для измученных войной солдат — маленьким очагом уюта, разжигаемым лишь тогда, когда душа и тело вопили о передышке. В клубах горячего пара можно было ненадолго расслабиться, безмятежно вытянувшись вдоль деревянной скамьи, дать отдохнуть задубевшим от постоянных тренировок конечностям; наконец вдохнуть полной грудью разгоряченный воздух, не боясь, что этот вздох окажется последним. Густой белый дым начинал валить из закоптившейся кирпичной трубы лишь в исключительных случаях, на которые было не жалко истратить ценные запасы сухих крепких дров. К сожалению, парилка могла вместить не больше дюжины солдат, и потому банные процедуры растягивались на несколько вечеров. Офицерский состав, по традиции, шёл либо первым, наслаждаясь чистыми, ещё сухими скамьями и полом, либо последним, засиживаясь в парной до рассвета. Капитан Леви всегда приходил раньше всех, чтобы успеть тщательно прибраться перед появлением офицера Захариуса — настоящего профессионала, знавшего толк в укладке дров, разжигании печи, вязке веников и прочих тонкостях банного ремесла. Леви, выросший в грязных трущобах Подземного города, где об общественных саунах знали только понаслышке, украдкой подсматривал за ним, учился — он был крайне любопытен в отношении всего, что касалось гигиены и здоровья. «В родительском доме похожая стояла» — однажды басисто бормотал Майк, нарушив безмятежную тишину. Он поджег лучину, подпалил в нескольких местах отошедшую с дров кору и закрыл печь. «У нас дымохода не было, топили по-черному. Однажды брат старший меня париться повел, я тогда маленький совсем был. Он напился, да уснул прям на скамье. А дыма-то, дыма! Я мелкий, низкий, ну, как ты. Дверь толкаю, а сил не хватает открыть. Думал, там и помру.» — Майк рассказал об этом, а затем невесело усмехнулся, глядя на пожираемые пламенем дрова. Леви тогда молчал, внимательно слушал. Он знал от Эрвина, так, по секрету, что тот вечер стал для Майка последним воспоминанием о брате, который так и не проснулся. И потому не сдержался, сухо окликнул. Майк шумно поднялся, похлопал себя по брюкам, смахивая налипшие на форму опилки. С зажатой в зубах папиросой заверил, что баня — «место с характером», и вышел в холод октябрьской ночи. Имея ужасно раздражающую Леви привычку смолить в помещениях, Майк удивил его своим уважением к этой тесной, простенькой избушке.

***

Эрвин в баню ходил редко. Иронично, ведь по большей части именно он был причиной её «триумфальной растопки»: увеличение финансирования, одобрение новой разведывательной миссии, расширение тренировочных полигонов — пока другие праздновали, дружески похлопывая друг друга по взмокшим раскрасневшимся спинам, Эрвин оставался в своём кабинете, сгорбившись в полумраке над очередной кипой документов. Все приглашения он отметал с лёгкой, слегка виноватой улыбкой и неформальным «идите, отдыхайте», подкручивал керосиновую лампу и погружался с головой в исписанные черновики. Не до этого, не тогда, когда от его решений зависит будущее Разведкорпуса. Эрвин беззвучно зевал, стиснув зубы, вёл занемевшими плечами и продолжал работать, прогоняя проскальзывающие грёзы о походе в парную вместо холодных солдатских душевых, выстроенных длинным аскетичным рядом. Порой помечтать о тепле мог себе позволить и главнокомандующий. Одним поздним вечером к нему пришёл Леви. На нём не было жакета и ремней, рукава льняной рубахи были закатаны по локоть, к груди он прижимал стопку аккуратно сложенных казенных полотенец. Капитан прикрыл за собой тяжёлую дверь и крутанул головой, смахивая со лба выбившиеся чёрные пряди. Вид у него был утомлённый и злой. — Весь день сегодня с зеленью твоей провозился. Ни присесть, ни поссать сходить, — Леви прошёл вглубь кабинета, обогнул стол Эрвина и в ответ на уставший вопросительный взгляд спокойно кивнул в сторону простенького стеклянного графина, мол, пить хочу. Налил полный стакан воды, большими глотками осушил его. — Баню растопили. Не хочешь отклеиться от своих бумажек хотя бы на один вечер? Я вспотел, как конь. — Ты сегодня хорошо поработал. Твои методики оказывают положительное влияние на ребят. Продолжай в том же духе. — Эрвин вытянул чистый лист из-под пресс-папье — около полусотни приводов нуждались в тщательном техосмотре, а привезённый с севера Троста овес для лошадей оказался заражён плесенью. Услышав в ответ только раздражённый вздох, он добавил: — Если тебе нужно моё разрешение, можешь идти отдыхать. — Поменьше официоза, командующий, — Леви встал сбоку, упёрся костлявым бедром в край стола. Наклонился, вчитываясь в недописанные документы. От его головы сладковато тянуло сеном, металлом и потом. — Когда у нас забирают почту? — Девятого. — А сегодня какое? — Второе. — Эрвин, — Леви аккуратно сдвинул лампу в сторону, собрал разбросанные листы в стопку, а перед командором поставил полный стакан, — пей воду, перед баней полезно.

***

Эрвин тяжело присел на нижнюю скамью. Растопленная баня дыхнула жаром, но щиколотки всё же потрагивал холодный осенний воздух, пробивающийся из-под двери. — Лезь выше, — скомандовал Леви, плотно подоткнул щель ветошью, чтоб не сквозило, и легонько плеснул кипящей воды из ковша на раскаленную каменку. Горячий пар мгновенно обжог обнаженную грудь, легкие наполнились пахнущим зверобоем и душицей воздухом. «Леви, не будь он солдатом, стал бы отличным банщиком», — подумалось отогревающемуся Эрвину: «В нём есть безжалостность и забота. Остальное наживается». Услышав раздражительное покашливание, он послушно перебрался на самый верх — Леви как раз добавил ещё воды на плоские, аккуратные камни. Тело быстро покрывалось испариной, Эрвин чувствовал, как скользит его вспотевшая кожа по гладкой, отшлифованной временем древесине. Он сложил руки в замок и опустил голову; на миг промелькнула мрачная мысль: каково это — сгорать заживо в пару Колоссального титана, вариться в пекле, от которого начинают тлеть кости и мгновенно закипает кровь? Тяжелые объятия ароматного жара дополняли невесёлую фантазию, но вместо боли приносили странное облегчение. Ладони хлюпали от влаги, накалились мокрые волосы. В приоткрытые губы стекал солёный пот, и Эрвин слизывал его раз за разом, чувствуя, как вместе с грязью выходит наружу и дёготь усталости. — Эй, не кисни. Только же начали, — Леви с силой выплеснул оставшуюся на дне ковша воду. Эрвин выпрямился — с носа тут же капнуло. В парилке было темно, только маленький алый прямоугольник печи едва освещал пространство вокруг. Из кривого окошка под потолком можно было бы сейчас, наверное, увидеть звёзды. Эрвин вслушивался в надорванный свист и дикое шипение пара и не сразу заметил, как Леви подсел к нему, широко раздвинув ноги и сгорбив бледную костлявую спину. Их потные плечи ударились друг о друга с непристойным шлепком. Странно, места вполне было достаточно, чтобы небольшой по габаритам капитан сумел расположиться попросторнее. — Ты в порядке? — спросил Эрвин, наблюдая, как через подбритый висок витиевато спускается крупная блестящая капля, замирает и миг спустя продолжает своё движение, к скуле и подбородку. Когда она скрылась в тени под шеей, Эрвин выдохнул — явно громче, чем стоило бы. — Я? — Леви повернулся к нему. Лицо его было как всегда серьёзно. Он дышал мелко и часто — ноздри и горло моментально обжигало паром. В голове промелькнул привычный образ капитана: беспощадного к врагам, быстрого и меткого, как сокол на охоте. Взмыленного, обагрённого зловонным подобием крови на поле боя, который молча, коротко кивает на отданный ему приказ. Всё его лицо — чистейшая напряженная сосредоточенность, а взгляд рассекает воздух, точно клинки УПМ. В груди Эрвина вдруг что-то закрутило, связало в узел. Он глубоко вдохнул и тут же закашлялся, на глазах вмиг выступили слёзы. Леви пододвинулся ещё ближе, почти вплотную, его волосы щекотно скользнули по плечу, бёдра скрипели друг об друга. Они словно таяли, как восковые свечи — медленно и неотвратимо. — Ты лучше мне скажи, — Леви смотрел сверху вниз. На слипшихся ресницах танцевали отблески огня, — о чём сам думаешь? Притих так. Я думал, поболтаем с тобой. — Я думаю, — Эрвин опустил голову вниз, чтобы не смотреть на Леви, не видеть узких серых глаз, хмуро глядящих в самые недра души. Он уставился на свои ноги, гигантские в сравнении с жилистыми худыми ногами капитана. Они были миниатюрными, но далеко не женственными. Сильные, быстрые и ловкие ноги настоящего разведчика, сильнейшего из людей сейчас влажно бликовали в тусклом печном свете, а правая из них с присущим настоящему солдату упрямством вжималась в Эрвина. Он сглотнул, — что ты сидишь слишком близко. Мне очень жарко, я, наверное, скоро выйду. Эрвин не видел его лица, но резко ощутил, как наваливается тяжёлой, горячей, мокрой тяжестью на его спину торс Леви. Тот потянулся куда-то за ним, вытянул руку, мазнул колючими волосками подмышки по позвоночнику, схватил берёзовый веник, валяющийся аккурат позади Эрвина и хлёстко проехался им ему шее, вытягивая к себе. — Замочить надо, — буркнул Леви в ответ на полный недоумения взгляд, и пока Эрвин почёсывал обожжённый затылок, в два шага спустился в самый низ и погрузил копну веток в заранее подготовленный тазик с водой. — Дебилы, опять за собой не убрали. Выговор им сделай, Эрвин. Эрвин выдохнул, скрывая улыбку за вспотевшей ладонью. — Это что, ты теперь меня хлестать собрался? — Дисциплинарный выговор, командующий. — За что?! — Ложись давай, — резко осадил Леви и вытащил веник из таза. Сильная рука держала его крепко и уверенно. С сушёных берёзовых листьев текло на пол — капли выстукивали мгновения до Эрвиновой экзекуции, — не одному тебе тут командовать. Эрвин предусмотрительно лёг на живот, прижался грудью к горячей скамье. Слабую опаску, что в парном, банном тепле тело подведёт его, покажет все слабости бесстрашного командира, Леви прервал с удивительной простотой. Он слишком измотан, а бёдра Леви слишком сильно сдавили бока и поясницу — командора беззастенчиво оседлали, как верховую лошадь, а ненароком проехавшиеся по его спине ягодицы мигом выбили из лёгких весь воздух. — Леви, что ты… Первый мощный удар пришёлся на лопатки. Эрвин не успел вдохнуть, как шквал ударов обрушился на спину: Леви стегал его со всей силы, от души. Была ли это своеобразная месть за давние обиды, накопившееся раздражение или специфичное чувство юмора, но Эрвин стремительно размякал, полностью отдаваясь болезненно приятным ощущениям. Куски листьев летели во все стороны, кожа зудела и ныла, с каждым новым ударом парная наполнялась их собственными голосами — болезненными краткими стонами Эрвина и короткими, шумными, резкими выдохами Леви. — Переворачивайся, — загнанно дыша, кинул Леви. Он не без усилий привстал с широкой поясницы, под которую натекла целая лужа. Эрвин не сдерживался — хлёсткие удары всё же сумели выбить из него пару слезинок. Впервые с ним обращались так. В кадетке бань не было, ограничивались подогретой в тазике водой, набираемой в колодце, или старыми душевыми без подогрева, ржавая вода из которых не уходила, застаивалась, приходилось мочить ноги в мутной мыльной массе с тяжелым железным запахом. В Разведотряде с водой была такая же ситуация, повезло, что неподалеку от штаба протекала живописная речушка, в которой можно было купнуться после интенсивных тренировок знойным летом. В любом случае, вода была, и никто не смел жаловаться — многие солдаты были родом из укрепрайонов стены Мария, где о водопроводе могли заикаться лишь занимающиеся поставкой товаров за стены купцы, у других денег на такую роскошь, в основном, не было. Были такие, как Майк, родом из охотничьих поселений, где как раз топили бани. Все те разы, когда Эрвин ходил париться с офицерами, проходили не более, чем приятно: Майк, ко всеобщему удивлению, был крайне осторожным, сильно веником никого не бил, подливал отвара на каменку медленно, аккуратно, чтобы пар валил небольшими прозрачными клубами. В парной возможно было болтать и смеяться, Ханджи шутливо возмущалась: «Майк! Наподдай парку! Не бойся, нюх не отобьёт!» Леви за их с Эрвином нюх явно не беспокоился. Вода снова зашипела на прокаленных камнях. Запоздало ощутив сошедшую со спины тяжесть, Эрвин перевернулся. Зубы невольно сжались, а брови сошлись к переносице от неожиданной боли — будто Леви бил его не веничком из листьев, а настоящим хлыстом. К чему это укрощение, если Эрвин и так не сопротивляется? В парном угаре мутилось сознание, зрачки под смеженными веками сновали из стороны в сторону. Свешенные со скамьи правая рука и нога искали хоть каплю прохлады внизу. Эрвин отвернул голову к стене: в сколе старого отшлифованного бревна проступила светлая, как липовый мёд, капля смолы. Баня стремительно пропитывалась свежим хвойным ароматом, а в нижней части живота созревало давным-давно забытое в потоке работы и долга ощущение, не спутываемое ни с чем- — Эй, командующий, что прикажете с этим делать? — саркастичный вопрос резанул сгустившийся воздух. Эрвин быстро свёл ноги — предательски скопившееся в паху напряжение тяжело было не заметить. Попытался встать, прикрыться от несвойственного ему позора, но узловатые пальцы с силой упёрлись в нервно вздымающуюся грудь, толкнули обратно. Леви не выглядел удивлённым: он сидел сбоку, на самом краю скамьи, его сгорбленный силуэт освещало подрагивающее в печи пламя. Эрвин прикрыл глаза, стыдливо ощущая, как между ног почти болезненно ноет вставший член. Как же неловко. — Лежи, — спокойно и тихо проговорил Леви, аккуратно, словно боясь спугнуть, прошёлся по распаренной коже, пропустил сквозь пальцы густые кучерявые волоски. Спустился ниже, царапнул подстриженным ногтем край пупка. Под сбивчивое, прерывистое дыхание Эрвина он добрался до сочившейся предсеменем головки. — Леви, не надо… — Это приказ? — он одним пальцем, чуть касаясь, растер выступившую каплю по уретре и замер, выжидая. Эрвин внезапно поднялся, чуть не спихнув Леви со скамьи. Ухватил его за руку, сжал тонкое запястье. Отнял от паха. Глянул так, что Леви замер, сам отстранился. — Ладно, всё, Эрвин, — Леви тряхнул кистью, но крупная ладонь держала крепко. — Отпусти. Эрвин послушался, и Леви встал, спустился вниз. Через тряпицу взял кочергу, поворошил ею прокалённые угли. Сразу как-то весь сжался, приуныл. Бросил отрывочное: — Извини, я увлёкся. Моя вина. Давай забудем об этом. — Леви, — Эрвин поставил ноги на нижнюю скамью. Пригладил рукой волосы, отжимая от воды, — посмотри на меня. Леви стоял спиной к нему, замерев у печи. Напряжённо сжавшиеся кулаки подсказывали, что сейчас он готовится либо атаковать, либо защищаться. — Вот это — приказ. Развернись. Леви повернулся. На его лицо теперь падал тусклый лунный свет, пробивающийся сквозь запотевшее окошко: тонкие брови сведены к переносице, губы сжаты. Он не выглядел озлобленно, скорее, уязвлённо и даже как-то затравленно. Под тяжестью Эрвина заскрипели старые доски. Полшага — и он мог бы встать вплотную, упёршись грудью в его макушку. — У тебя лицо покраснело, — он тепло улыбнулся, примирительно вытянул руку, — прости за грубость. — Себя бы видел, — фыркнул в ответ Леви, немного расслабившись. Покосился на протянутую ладонь, — не брезгуешь меня касаться-то теперь? Эрвин ничего не ответил. Он неожиданно сгрёб Леви в охапку и горячо припал к его губам.

***

Они целовались жадно и остервенело: Эрвин выцеловал Леви от уха до груди, поглаживая худое, мускулистое тело. Прихватывал губами маленькие тёмные соски, прикусывал, слегка поддувая на них — уж очень приятно Леви извивался от таких нехитрых ласок. Было тесно, жарко, мокро и неудобно. Чтоб поравняться в росте, Леви усадил Эрвина на скамью, а сам встал на колени по обеим сторонам от его ног. Целоваться Леви не умел от слова совсем, обоюдная ласка была ему явно в новинку: от прикосновений он рвано содрогался и подавался назад, но быстро будто бы оттаивал, сам начинал упрямо льнуть как можно ближе, потираясь теперь уже и своей эрекцией о твердые мышцы живота. Когда Эрвин углубил поцелуй, Леви коротко застонал, напрягся, одним резким движением выдохнул через нос весь воздух, а после на языке заиграл привычный солоноватый привкус крови. Эрвин прикрыл глаза, когда Леви, отстранившись, положил мокрую и горячую голову ему на плечо. В паху приятно потянуло — Леви обвил одной рукой крепкую шею, второй ухватился за горячий, подрагивающий в предвкушении член Эрвина и начал медленно и усердно ласкать его: вверх-вниз, вверх-вниз. Грубые мозолистые пальцы проходились по стволу, задевая вздувшиеся толстые вены, спускались в самый низ, слегка сдавливая у основания. — Леви, — едва слышно шепнул Эрвин. Короткое, простое в своем изяществе имя будто врезалось в невидимую стену — в хмурое и серьёзное, опьяненное удовольствием лицо. В жаркой темноте угадывались лишь очертания его острого подбородка и выхватившей полосу тусклого света ключицы. — Эрвин, — сипло, на выдохе, ответил Леви, ускорив движение. Он задохнулся воздухом, когда широкая и горячая ладонь обхватила его в ответ. — Давай вместе, — произнес одними губами Эрвин в колючий висок, и когда Леви повернулся, чувственно поцеловал его. Мокрые от пота и предсемени члены скользили друг об друга быстро и легко. Между пальцами неприятно похлюпывало, но даже так, Леви не разомкнул бы их ни на секунду, приближаясь к стремительно накрывавшей их двоих сладкой судороге. Эрвин как-то по особенному провёл большим пальцем под головкой, наверняка случайно, но Леви вдруг дёрнулся, боднув Эрвина по носу, и стиснув зубы судорожно кончил, пачкая спермой свой живот; в страстном исступлении впился в скользкую толстую кожу на чужой шее, сминая и царапая. Эрвин ускорился, одурманенный страстным, порывистым оргазмом Леви, быстро и грубо надрачивал себе перепачканными семенем пальцами, пока его быстро целовали то в ключицу, то в шею, то в губы. Он быстро пришёл к финалу — горячая сперма вышла густой липкой массой прямо на подставленную Леви ладонь. Они тяжело дышали, стиснув друг друга в крепких объятиях. Леви промычал что-то невнятное о мытье, но в ответ Эрвин лишь сильнее сжал его спину, поглаживая по выступающим лопаткам. Сердце быстро стучало, отдавалось гулом в ушах, и Эрвин не мог вспомнить момента безмятежнее, чем этот. Он мягко провёл по черным, коротко стриженным волосам, едва коснулся подбородка, жестом прося взглянуть на него. Эрвин почти ничего не видел, но ему было достаточно и пары сверкнувших в суровом, тяжёлом взгляде бликов. — Я это запомню, — Эрвин аккуратно прикоснулся губами, мягко целуя меж бровей, — спасибо, Леви. — Уж постарайся, — Леви поднялся, ополоснул руки в тазу для веника. Поддувалом раскалил угли, пока Эрвин сонно наблюдал за стройным и ладным, снующим в темноте силуэтом. Перед тем, как раскрыть дверь, Леви вдруг резко обернулся: — и я постараюсь. Не дай мне забыть, Эрвин.

***

Уже освежившийся и умытый, румяный Эрвин стоял и глубоко дышал ночным свежим воздухом. У диковатого, поросшего рогозом берега на него накатила лёгкая меланхолия. Негромко стрекотали сверчки; в траве где-то поблизости то и дело шелестели, поквакивая, лягушки; Эрвин всматривался вдаль: отсюда не было видно стен — их загораживала полоса острых, рваных елей на том берегу. Лес чернел и растворялся в ночном мареве, отражаясь от неровной, беспокойной поверхности воды. — Комарьё кормишь? — подошедший сзади Леви встал рядом. У него в руках были мокрые полотенца и ношеная форма. А ещё масляный фонарь, на свет которого тут же слетелась всякая мошкара. Он резко дёрнул головой, повёл плечами, сгоняя голодного комара, и сказал: — Идём отсюда. Я баню просыхать оставил, если что. Эрвин молча развернулся к нему, посмотрел долго и выразительно своими большими серо-голубыми глазами. Леви нахмурился, поняв, что ответа ждать бесполезно. Поставил фонарь, перехватил бельё поудобнее и потянулся рукой к его лицу. Эрвин учтиво наклонился, смежил веки, протягивая руки к горячему, пахнущему дегтярным мылом телу. Но вместо ожидаемого поцелуя Эрвин ощутил, как по его влажным холодным волосам проходится, будто расчесывая, тёплая пятерня. Выпрямившись, он заметил в руке Леви кусок сушеного берёзового листика. Тот задумчиво покрутил его между пальцами и бросил в сторону. Эрвин проследил, как стремительно вертясь, он медленно опадает на землю. А затем его вновь потянули на себя, и всё же отрывисто коснулись сухими, тёплыми губами. — Запомни это, Эрвин. Он мог поклясться, что в тот момент, стоя у зацветшей, покрытой мутным илом воды, ощутил благородный, густой сосновый аромат.