это просто танец

Иосиф видит его уже четвёртый день к ряду и думает, что Евтушенко явно не лучший экскурсовод по Москве, но собеседник всё равно… интересный, наверное. Часто возникающий не к месту, подозрительный и особенно подозрительно щедрый, голосистый, громкий, но интересный. — И смотри, сейчас к Гладилину¹, да? Ну, я бы и такси организовал, но тут идти километр. Так вот, значит после Гладилина… После него решим, куда дальше. — Мне бы к Андрею² домой вернуться не под ночь, — абсолютно серым голосом, — я к Лидии завтра зайти хочу с утра. — Вернёшься, что я, брошу тебя что ли? Не переживай. Иосиф сдерживается и не ворчит. Упрекать Евтушенко в непунктуальности сложно. Москва в сентябре, что уж там, почти октябре, неожиданно холодна и заставляет продрогнуть обоих, что неадекватно погоде — опять, думает Женя, — одетого Иосифа, что уважающего начало сезона морозов Женю. — Жень, ты мне лучше объясни. Я не вполне формацию понимаю… с чего он-то, автор, банкет чёртовой «Юности» устраивает в честь того, что они его напечатали? Перевёртыш, наглый такой. — Как благодарность за то, что пропихнули, — чуть повышает голос, чтобы его было слышно из-за ветра. — Бред. — Ося, много что бредом назвать хочется. Ты меньше недели назад в ссылке был. В ссылке, дорогой! Вот где бред. А это так, формальности. Иосиф не любит возводить в трагедию свой опыт, опыт к тому же довольно недолгий на фоне лет, которые люди проводят в лагерях. Но если бы Евтушенко сейчас был так уж сильно неправ, Иосиф бы более чётко ощущал землю под ногами и не думал бы, что воздуха здесь преступно много, настолько, что часть можно было бы и забрать у дорогих москвичей, им и так хватит. Коновалы из пряжки, как бы не хотелось этого признавать, засели в голове и не дают покоя. Женя хочет сказать что-то ещё, может, предупредить, заверить, что «если тебе не понравится, ты сможешь уйти, никто не осудит», но у него выходит только обернуться, окинуть Иосифа взглядом и, что ему вообще несвойственно, неловко промолчать. Этого он уже не видит, но Бродского это заставило улыбнуться. Дверь, которую Женя еле отворил, лестницы, лестницы, ещё лестницы, уродливый коридор, знакомое лицо, кажется, сам Гладилин, поздороваться, пожать руку, может, тут должна быть еще одна лестница, но нет. Место банкета. Вполне огромное количество еды, алкоголя и по большей части угрюмые, абсолютно никакие лица сотрудников «Юности». Бродскому паршиво даже смотреть на них, но а чего, сбегать? К тому же, понять всех вроде можно… По крайней мере, ему бы хотелось. — Жень, — полушепотом, тыча того в плечо. Женя, готовый слушать, наклоняет голову ближе, что служит Иосифу напоминанием выпрямиться, мы же вроде одного роста, — а я правильно же понимаю… вот это всё из «Юности» же, да? Женя без дополнительных комментариев кивает. Бродский тихо бормочет что-то типа «ужас», пока на фоне Гладилин даёт речь, которую обычно дают люди в его положении. Положении несправедливом, положении должника за, казалось бы, вовсе не услугу. Его опубликовали и теперь он вынужден (или думает, что вынужден) двадцать минут к ряду распинаться, что без чуткого понимания русской литературы со стороны редакции ничего бы не было и бла-бла-бла. Бродского от этого кидает в умеренные омерзение и ужас, насколько вообще возможно ужаснуться после всего, случившегося с ним за месяц. Он смотрит на сидящего рядом Женю и видит, что он к этому… привык? Ещё худшая мысль: Женя не видит в этом ничего такого, просто этикет. Иосиф цепляется за вторую. Теперь ещё более гадко, вертятся в голове претензии, что вот, я же сюда пошёл из-за тебя, а тут сплошь свиньи… Потом Гладилин заканчивает и Женя принимается повторять его подвиг. Бродский сначала смотрит и слушает, пытаясь понять степень искренности. Вот зачем тебе это? Не понимает. Ещё меньше понимает, когда этот торжественный спич в честь чёрт пойми чего, в честь снисхождения «Юности» к бедным поэтам, заканчивается и Женя спокойно ему улыбается. Тут даже сердце подводит. Иосиф говорит, что скоро вернётся и выметается в предбанник. Холодно. Ладно бы только это, так ещё и тошно, раздражает и печалит весь этот цирк, сердце болит, ни то пропускает, ни то добавляет удары. Иосиф садится на лавочку, недолго копошится в кармане и находит валидол. Вспоминает, что вообще-то обычно носит его с собой для гораздо старшей его Ахматовой³, которую видит достаточно часто. Усмехается тому, как его состарило чужое холуйство. Достаёт одну таблетку и кладёт под язык. Какой-то другой источник ветра, слева, заставляет его на секунду перепугаться. Легче не становится, когда он понимает, что это Женя. — О, ты здесь, — задерживает на Иосифе взгляд, в целом весь задерживается, будто о чём-то забыл. Кладёт обратно в карман сигарету, с которой, видимо, тащился сюда через весь коридор. Иосиф никак не отвечает: ну да, здесь, что ещё поделать. Женя показывает на оставшееся на скамейке пространство, спрашивает «можно?», чем вызывает у Бродского улыбку: — С каких пор ты спрашиваешь? — Да вроде всегда… — Нет, Жень, сколько хожу с тобой эту неделю… четыре дня, столько и подмечаю, какие у тебя большие амбиции в нарушении чужого спокойствия и пространства без спросу. Садись, конечно. Евтушенко такая характеристика не оскорбляет. Радостно садится рядом. — Ты как вообще? Смотрю, даже не покурить вышел. Иосиф пожимает плечами и смотрит куда угодно, лишь бы не на Женю. Вон, дерево. Не видно вообще ничего, уже довольно поздно, но дерево всяко не Женя, не будет смотреть на тебя так, будто прямо сейчас загадывает на звезду и все свои надежды возлагает только на тебя. Не будет улыбаться так, как улыбается Женя, не будет, как Женя сейчас, внимательный, заметивший у Бродского в руке алюминиевую баночку валидола, добавлять вот это своё: — Сердце? — Ваших речей ещё послушать, остановится скоро, — всё так же не поворачиваясь говорит Иосиф. Слышит, что Женя как-то виновато усмехается. — Сам знаешь, почему так, — Женя понимает, что это звучит как постыдное оправдание, пусть и абсолютно честное, — к тому же, не знаю, чего ты так, «Юность» часто помогает тем, кого нигде больше не напечатают. Ты от Васи, может, слышал что. — Понимаю. Слышал. Ещё слышал, что Катаева сняли за публикацию Васи⁴. Но не об этом, Жень, в любом случае… даже если я приму, что «Юность» не такая и паршивая, вы же всё равно перебарщиваете. Ладно Гладилин, — поворачивается лицом к собеседнику, — а ты-то куда, ну? Так красиво распинаться принялся. Улыбка с Жени не спадает, но видоизменяется. Сейчас она явно нервная. — Не знаю. Ты вот спросил, я задумался и понял, что не знаю. Это уже инерция. С ехидной, как бы победной улыбкой, Иосиф отвечает: — Очень плохо, Евгений Александрович, — Бродский уже заимел привычку переходить с ним на «вы» в разные моменты, то смущая, то принижая Женю, при первой же встрече сказавшего «давай на ты». — Ну без этого, Ось, — говорит зная, что Иосиф поймёт, что это полуобиженное нечто сказано про «Евгений Александрович», а не про общую претензию, на которую он даже не в состоянии ответить, — давай я тебя провожу отсюда. Там сидеть у тебя сердце встанет, ты слишком хороший, не приспособлен к нашим парадам лицемерия. А тут, — примечает покрасневшие от осеннего ветра щёки, — так насмерть замёрзнешь, видимо, — мимолётно касается его руки, как бы случайно. — Я и сам уйти могу, но тебе спасибо конечно, за понимание и… — Настаиваю, — игриво склоняет голову на бок, — напомни мне ещё раз, где Андрей живёт? Бродский смущается. Слава Богам, этого не видно, так как залиться ещё большей краской, чем той, что уже есть на лице от холода, у него просто не выйдет. — Странный ты, Женя, сам позвал, сам… Женя кладёт руку ему на плечо и повторяет: — Адрес, дорогой. — Мещанская. Женя довольно кивает и как-то совсем не к месту подмечает, что он на Мещанской вырос⁵. Синхронно улыбаются друг другу, пытаясь не рассмеяться. — Давай, — поднимается первым, — пошли отсюда. Я скажу, что у меня дела важные и удалюсь с тобой. Иосиф не может сдержаться: — Ты аккуратней, — тоже поднимается, наконец-то кладёт изверченный в руках валидол в карман, замечает, что пальцы похолодели, — потом оправдываться перед ещё какой-нибудь сворой из «Юности» будешь за связи с паршивцами всякими. А Женя может. Потому что Иосиф, в общих чертах, не лжёт, Евтушенко не может спорить. — Мне же не привыкать, — а раз он не может спорить, он может отдаться самоотводу, — давай, — не успевший замёрзнуть, берёт Иосифа за руку, что для того ощущается как окунуться в кипяток после обморожения: ужасно неправильно по любой технике безопасности, но настолько же ужасно приятно. Евтушенко ведёт его так, не отпуская, пока они не доходят до комнаты действа, перед входом в которую Бродский сам одёргивает пятерню от чужой. Женя заходит туда попрощаться и что-то забрать, что-то подписать, быстро возвращается в коридор и без капли стыда снова берёт того за руку. Бродский довольно громко усмехается, но не противится, это как минимум весело им обоим, а остальное — достойные внимания нюансы, которые, как Иосифу кажется, будут буравить мозг ещё какое-то время, но это время будет потом, совсем потом. Сейчас можно забыть. Оказавшись на улице, Евтушенко его отпускает, напоследок задержавшись на пальцах, проверяя, чтобы не остались такими же ледяными, какими были еще минут десять назад. — Тебе со мной сегодня повезло, Иосиф, я путь знаю и не один раз им ходил. Иосиф смеётся: — «Повезло», ну-ну. Женя бы обижался на всю иронию и подколки, которыми Бродский щедро разбрасывается, если бы это было не так искусно и всегда в точку. — Ну прости меня, я не рассчитал степень… мероприятия, — спокойней, тише обычного говорит Евтушенко. — Женя, не глупи. За такое не надо извиняться передо мной, ты лучше с собой беседу проведи потом. Полезней будет. Женя, без привычной улыбки, явно задумавшись, кивает, а Бродский добавляет: — В конце концов, это уже не первый и, Боже упаси, конечно… но думаю, не последний раз, когда я ввязался из-за тебя во что-то, что мне ужасно не понравилось и довело до того, что я трагично и одиноко сижу где-то поодаль с валидолом. Многословие этой конструкции довело Женю до громкого смеха. Иосиф доволен: значит, не растерял своей харизмы и мастерства слова в ссылке, в дурке и прочих злачных местах. Остальной путь, длившийся правда недолго, они провели почти в полной тишине. За исключением моментов, когда вспоминали что-то недавнее, насмешившее их обоих. И моментов, когда Иосиф шёл вообще не туда, шёл при этом уверенно, так, что Жене приходилось тянуть того за рукав, заверяя, что он пусть и провёл на Мещанской только пару лет в детстве, всё равно точно помнит, как туда идти. Когда Иосиф, до этого пребывавший в лёгкой дизориентации, наконец понял, какие три заворота надо сделать, чтобы попасть к Андрею домой, он остановился и повернулся к Жене: — Я дальше сам. — Хорошо. Спасибо тебе, Ось. Встретимся… Прикидывает варианты в голове прямо на месте, чтобы продолжить. Иосиф прерывает: — Да не задумывайся так сильно, главное что встретимся. Как факт. Завтра я занят только с утра, а ты обычно под вечер и появляешься со своими… идеями и приглашениями. — Ну и хорошо, буду иметь в виду. Тогда не теряйся, спи, валидолом не увлекайся. Буду избирателен, на банкеты «Юности» больше не звать, я запомнил. Бродский усмехается. Объятье на прощание, поцелуй в щёку, почти в уголок губы от Евтушенко, Иосиф отвечает тем же. Первый он к этой части советского этикета в области товарищества обычно не прибегает, но встречая таких странно любезных и верных традиции людей, как Женя, смиряется и играет по чужим правилам. «До встречи», «до завтра», «да успокойся ты, может и послезавтра», смех, ещё какая-то глупая шутка, мах рукой, всё. Разворачиваются и идут по разные стороны.