это просто танец

Женя не может заснуть. В бессоннице самой по себе уже давно нет ничего удивительного¹, Женя привык к ней за последние девять лет, что она его мучает. Рейн об этом знал прекрасно, когда звонил ему пять дней назад. На сумбурный рассказ о том, что де «Бродский-то в Москве сейчас, только вернулся, усталый, конечно, но вот так, тут Аксёнов, я, Иосиф…» Женя ответил сразу же, ответил приглашением в ресторан Арагви. Рейн посомневался пару минут, сказал, что это какое-то дорогое безумие и вообще давай что поспокойней, но в ответ услышал: — Со мной это дорогим удовольствием не будет, не переживай. Зови всех туда. Спорить не стал. Иосиф, который только оклемался, впервые за несколько дней изматывающей ссылки приняв ванну, услышал не больше, чем «Евтушенко позвал, давай, времени нет», прежде чем друзья усадили его в машину. Евтушенко так Евтушенко. Он пытается припомнить, видел ли он его в жизни до этого, позже понимает, что, на удивление, учитывая всё количество общих друзей, нет, ни разу. И понятия не имеет, каков он воочию. Только стихи и лицо на разных обложках. Впечатление скорее хорошее, чем нет, хоть и снобизм прорывается сказать, что он большой простак. Ещё прорывается смех друзей, в разговор которых Иосиф вклинивается скорее по инерции, чем осмысленно. Машина останавливается. Почему-то хочется ударить себя по голове за согласие ехать куда-то посреди вечера, в набитый битком, дорогой, чопорный Арагви. Вася помогает не выпасть из машины на асфальт, а нормально выйти. Бродский идёт за Рейном и Аксёновым, стопорится, когда они полюбовно здороваются с какой-то неясной фигурой, через миг очухивается и понимает, что это Евтушенко и есть. Перездоровавшись с Васей и Рейном, Евтушенко замирает взглядом на Бродском. Тот выглядит явно уставшим, дурно одет и вообще выделяется на фоне… всего, всех и каждого. Женя, резко растеряв всю свою лёгкость, не знает, как подступиться, что тут, руку пожать, обнять, может? К его счастью, Иосиф оказывается проницателен и не без усмешки протягивает руку первым. — Думаю, вы меня узнали, Евгений Александрович. Женя пожимает ему руку и приобнимает, отвечая: — Как же не узнать, мы считай заочно знакомы. И давай на ты. С освобождением. Иосиф кивает, чтобы лишний раз не разговаривать о своём возвращении. Не прошло даже суток, а разговоры об этом уже стоят поперек горла. Евтушенко возится, продирает внутрь ресторана всю компанию, минуя огромную очередь, еле заканчивающуюся на улице, там, побеседовав с работниками, выбивает свободный стол на четверых, несмотря на полную посадку. Иосиф наблюдает за этим, как за какой-то диковинкой, не вполне ясно, насколько нормальной по своей функции вообще. Уже за столом, между другими разговорами, Евтушенко несколько минут не сводит с Бродского взгляд, словно пытаясь вспомнить что-то, что хотел ему сказать ещё на улице. Ещё немного подождав, говорит: — А почему… в Москве сейчас? Иосиф переключается в реальность, вынужденно выходя из медитативного тыканья вилкой в тарелку и рассматривания то потолка, то рук своих соседей. Евтушенко делает догадку: — Это сейчас тебе безопасней, или?.. — Нет, нет, не так. Несвязанные вещи вообще. В Москве я… Ну, мы с другом, Андрюшей Сергеевым, ты его знаешь… договорились, что когда меня отпустят, я поживу у него. Первое время. И, — неясный жест рукой, тут явно должно быть что-то ещё, — и всё, да. — А, Андрей, конечно знаю, да! Он прекрасный, повезло тебе. Иосиф улыбается. Встревает Аксёнов: — Он мне всю библиотеку перевернул, когда я упомянул, что у меня марка есть, которой ему в коллекции не хватает². Своеобразный, конечно. Все смеются и принимаются обсуждать Андрея, а потом не Андрея вовсе, а друг друга, других поэтов, какие-то поверхностные слухи, что-то про «Юность», мелькает что-то про Беллу³, Евтушенко чуть притихает, потом снова говорит с завидной скоростью миллиарда слов в секунду. Иосиф в основном наблюдает, когда удаётся выхватить цепь обсуждений, комментирует в своём духе, кратко и остро. Ему некомфортно от количества внимания, от того, что его никто не смеет перебивать. В средней ситуации он бы этому радовался, но сейчас это ощущается как излишняя жалость, которой он ни в коем случае не хочет. Рейн, обычно подкалывающий Иосифа и принимающий подколки от него, менее резок, чем обычно, Бродскому жутко непривычно, ну что, неужели я так печально выгляжу, что надо мной и шутить стыдно? Тем не менее, всё вроде хорошо, жаловаться не на что, иногда ему смешно, иногда и интересно, иногда чужой голос цепляет и заставляет вдумываться в сказанное, а там не такая уж и околесица. Иосиф опрокидывает вместе со всеми рюмку коньяка, сам за собой замечая, что он подрагивает и ёжится. Не от спирта, конечно, — это бы уж совсем грустно было, — а от холода. Замечает это и Евтушенко, без слов снимает с себя пиджак и протягивает его Бродскому, удачно сидящему сбоку, а не напротив. — Мне не нужны пиджаки с чужого плеча, спасибо, Жень, — явно покраснев, сам не зная, от стеснения или злости. Евтушенко хмурится: — Болеть будешь, — аккуратно накидывает пиджак ему на плечи вопреки, в процессе замечает крайне недовольный взгляд, — не переживай, согревайся, потом отдашь. — Галантный наглец вы, Женя, не знал, — не сводя с него глаз, полушутливо и тихо констатирует Бродский. Он поправляет пиджак и удивляется тому, что Евтушенко, видимо, несколько более широкоплеч, что позволяет практически укутаться в его цветастой одежде. Греет, чего уж тут врать. Но краска не сходит с лица, в горле стоит что-то между оскорблением и обидой. Все мелочи и дурные вопросы, которые для Иосифа ощущаются как унижения, накопились за день и Евтушенко рисковал оказаться тем, на ком он с радостью сорвётся. Что-то остановило. Возможно, друзья рядом, публичное место. Возможно, абсолютное неведение, которое Бродский разглядел в его глазах. Чёрт его знает. Еще пятнадцать минут разговоров обо всём подряд и Бродский понимает, что голова его это всё совершенно не хочет обрабатывать и уж тем более не хочет формулировать предложения, как бы он сам не хотел вернуться к своей привычной болтливости. Усталость берёт верх, он совсем перешёл в роль свидетеля, третью рюмку не выпивает, сидит, скрестив руки на груди, чего, впрочем, не видно из-за пиджака Евтушенко, который он использует почти что как шаль. — Дорогие мои, я, пожалуй… В общем, устал сильно за день, сами понимаете, — поднимается из-за стола, — спасибо, что встретили, — снимает пиджак, державшийся у него только на плечах, протягивает Евтушенко, — и спасибо за такую чрезмерную любезность. В следующий раз так не делай, но всё равно спасибо. — Рад был тебя видеть, — Женя берёт пиджак в руки и, дабы не тратить время, небрежно кидает его на свой стул, обнимает Бродского на прощание, потом даёт ему попрощаться с остальными и говорит, — как продолжение банкета, завтра можем пообедать у меня, на Котельнической. Всех вас зову, тебя, — переводит взгляд с Васи на ближайшего к нему, — Иосиф, особенно. Бродский отвечает пространное «подумаю» и, попрощавшись со всеми повторно, удаляется. Женя не может заснуть и думает об этом кругу, приходя к выводу о том, что он наглухо неисправим, а значит, в следующий раз обязательно поступит точно так же.