это просто танец

Иосиф теперь на опыте знает, что ссылка значительно снизила количество спирта, которое он может потребить без последствий: на третьей рюмке уже больно отдаёт в виски, хочется ни то спать, ни то лишиться сна на ближайшие трое суток, сумбур и сладость. И опять эта квартира, в которой он оказался не столько по своей воле, сколько по великой и несравнимой настойчивости Аксёнова. До абсурда смешно, что встретив Бродского на улице, Вася всё равно не сообразил ничего более оригинального, чем вызволить Евтушенко и повести Бродского к нему, будто все другие места в Москве недостаточно утоляют запросы. Повода для празднования и алкоголя нет, разве что только тот факт, что вчера у них встреча была трезвой, значит, сегодня повторяться будет некрасиво. Вася сражается с физическим пространством, не первый раз спотыкаясь на пустом месте, уходит, чтобы вернуться с большим количеством алкоголя. Никто его об этом, конечно, не просил. Впрочем, надо оно только ему. Дверь захлопывается такт в такт с тем, как Бродский читает стих. Не то что поэта надо долго уговаривать для прочтения хоть чего-то, но это была инициатива Евтушенко, выступающего еще и главным слушателем — Вася почти всё это слышал и ранее, чего ему тут. — Давай ещё, — Женя, почти лежащий головой на столе напротив, подначивает продолжать. — Жень, я могу бесконечно долго… — Вот и давай. Я тоже много чего могу. Прокашливается, роется в тетради, шепчет что-то себе под нос, находит нужное. Женя слушает. Жене нравится, что читает Бродский монотонно и гипнотично, что большую часть времени он смотрит куда-то вбок, но иногда, чувствуя висками и всем нутром, как на него смотрит Евтушенко, поворачивается и заканчивает строку, глядя прямо в глаза. Жене нравится, что Иосиф, похоже, картавит. Жене нравится это «задув свечу, пред тем как лечь, поскольку больше дней, чем свеч сулит нам календарь»¹. Жене уже не так сильно нравится, что у Иосифа есть странная привычка — бросать стихи на полпути, не дочитывая, говоря: — Ладно, бред. Давай перерыв, Жень. Женя улыбается полупьяной улыбкой, не сводя глаз, пока Иосиф перекладывает тетради в ровную стопку, настолько ровную, насколько ровной может быть сброд всего разорванного и пережившего километры, нервы и ливни. Потом он смотрит на Женю, усмехается, в очередной раз отметив, что у него абсолютно щенячий взгляд. Спрашивает: — Ещё по одной? — Без меня уже, Ось. — Ну, как хочешь, — бесцеремонно наливает одному себе. Разум подсказывает, что это не так работает и что выпить побольше, чтобы не болела голова, никогда еще не помогало. Разум должен закрыть свой рот хотя бы раз, потому что это уже невыносимо слушать, бесконечное перемалывание одного и того же в голове, хуже любой пытки. Дно рюмки блестит под жёлтым светом от люстры, Бродский хмурится и закусывает лишь холодным воздухом, пусть и на столе стоит еда. Женя поднимается, чтобы налить себе воды из-под крана. Ещё одна не лучшая идея, но всё лучше сорокаградусного. Дверь отворяется, Вася заваливается с бутылками на кухню, чуть протрезвевший. Удивляется тишине — никто ничего не читает, даже не спорят, что уж вообще странно для Бродского и Евтушенко. — Женя, а ты чего, забыл как стихи читать? Думал, всё на Бродского свалить? — Я это и так в два раза чаще него делаю, куда ещё, ну… Иосиф встревает: — Да чего ты скромничаешь, это же не ты вообще, давай, — не без подколки, конечно, — не придуряйся. Можешь поорать вдоволь на своей квартире, кто тебе запретит? Я могу попытаться запретить, если тебе надо, но у меня сейчас настроение хорошее, не буду. Женя выдыхает, начинает читать. Правда, не своё. Блок. 12. Ожидаемо от него². Бродский повторяет строчки себе под нос, от чего они звучат как один полноценный голос, с бросающимся первым истеричным, звонким надрывом и спокойной, плотной и низкой глухотой за ним. Вася смеётся над ними, местами умиляется, расставляет бутылки, от скуки собирает посуду в раковину, ходит туда-сюда, наконец вспоминает, что не стянул с себя пальто, возвращается в коридор, возвращается к ребятам, устраивается где-то неподалёку от Бродского, молчаливо наблюдает. Женя за это время садится на стул лицом к спинке, упирается в неё лбом, чтобы никуда не смотреть, пока читает. Местами отбивает размер пальцами по этой же спинке. Настолько несвойственная ему застенчивость, что Бродскому очень хочется спросить, Женя, солнце, куда делась эта крикливость и бесконечная жестикуляция, весь этот театр, вид почти что клоуна? Почему над тобой сейчас не хочется смеяться? Может, ты хотя бы покажешь мне своё лицо? Но вместо этого, Бродский, перебивая, спрашивает другое: — Может, что-то из своего? Женя замолкает и усмехается. — Мне Блок больше нравится. — А я не спрашивал, что тебе нравится, — смеётся Бродский. Женя наконец поднимает голову и смотрит вперёд, на Иосифа, явно более пьяного, пусть и это соревнование немного глупо само по себе, — давай, удиви, я же тебя не убью, если мне строчка не понравится. — «Удиви», Иосиф, ну и требования! — Меньше разговоров, Евгений Александрович, — почти шёпотом, — читай. Те, — дополняет, не в состоянии скрывать лукавую улыбку. Аксёнов рядом утвердительно кивает. Женя сдаётся, поднимается, встаёт перед ними, опираясь на стену у прохода и читает последнее, что он вообще записывал. К счастью, память не подводит, кроме отдельных моментов. Бессмертие, смертность и Россия, сильно понравившееся Бродскому слово «снеги»³, жалобная интонация, удивительно тихий Евтушенко, которого обычно вообще невозможно перекричать. Бродскому непривычно в первую очередь с того, что вроде и есть до чего тут дотянуться с претензией, мол, банально или ещё что, но не хочется вовсе. Стих неплох и ему понравился, что непривычно ещё больше. Женя выдыхает и говорит «спасибо», Вася его очевидно хвалит, Иосиф же говорит: — Удивил, видишь. Женя кокетливо уточняет: — Да ну? — Правда. Этот стих хороший, останется. — Спасибо, Ось, от тебя… очень ценю, — подходит ближе и без спроса целует его руку, держа её аккуратно, почти что в страхе разбить, как стеклянную безделушку. Иосиф смущается, но не противится. Разговор снова начинается и обрывается, Бродский пьёт последнюю рюмку, дальше ему запрещает совесть, а позже и Евтушенко собственной персоной. Вася уходит, сначала пытаясь дойти к себе пешком, позже, осознав своё неподходящее для этого состояние, где-то и как-то вылавливает такси, не без помощи Жени с Иосифом, конечно. Они остаются на набережной, потому что подниматься обратно Иосиф не планировал, хотелось уйти, проводив Васю и попрощавшись с Женей. Хотелось уйти, потому что чувствует, как совесть подступает к горлу. Марина его, вообще-то, ждёт. Они изначально договаривались, что он её встретит и повезёт к Андрею, у которого он сейчас живёт. А он не встретил. И не повёз. И она, наверное, сама уже давно до Андрея добралась, пока Бродский пирует и гуляет по Подгорской набережной, ведёт диалог ни о чём с Евтушенко, абсолютно безразличным для Марины человеком, ладно бы это был Вася. — … И, вот, знаешь, — Иосиф останавливается и облокачивается, заканчивая свой рассказ о доме, в котором он живет в Ленинграде⁴, — мало того, что само здание всё вычурное, мавританское, в сумме со всеми бывшими жителями… Я тебе ещё одного человека, часто там бывавшего, не назвал, но ты, наверное, сам знаешь. — Не знаю, каюсь, — останавливается следом, встаёт рядом. — Ну как же так, стыдно! Блок, Жень, Блок. Женя смеётся, слушает его дальше, Бродский через ещё четыре минуты рассказа и шесть минут спора с Евтушенко о Гиппиус вспоминает, что хотел закончить разговор гораздо раньше, а если быть с собой до конца честным, хотел или не хотел, уже не важно, но должен, должен, блять, был, быть дома у Андрея еще N часов назад. И должен быть уже трезвым, но перила набережной ощущаются холоднее нужного, перед глазами всё немного плывёт в одном потоке с Яузой. Он ловит за запястье тишину, наконец-то появившуюся в их диалоге: — Мне… уезжать уже надо, — Иосиф не поворачивается, улыбается отражениям огней в реке, — вообще, давно ещё надо было. Но причины оставаться меня пересиливали, видимо. Евтушенко усмехается, подсказывает, где лучше словить такси в такой час. Потом, понимая, что это не самый действенный способ, — Иосиф покивал в ответ, но не особо слушал, — берёт под руку и ведёт Бродского непосредственно на улицу, название которой повторил уже больше пяти раз. Опять стоят вместе и ждут, опять тишина. Женя хотел сломать её первым, начав прощаться, но Иосиф развернулся к нему первым и спросил: — Женя… Нужна твоя оценка, — Женя шёпотом говорит настороженное «так…», — как, знаешь, врачи в Пряжке мне сказали, что у меня замечены некоторые признаки неуравновешенности. Уравновесь, — Бродский смеётся сам со своей же несостоявшейся шутки, забрасывает её, не дорассказав, — в общем, скажи мне: я сильно пьян? Смотрит в глаза, видимо, свой взгляд тоже предлагая на «оценку». В чём Иосиф прав, так это в том, что Женя более трезв. Правда, адекватной его оценку это всё равно не делает. — Ну-у, — разглядывает, — умеренно. Я бы заметил, что что-то не так. Но не прям ужас, сойдёт. Обаяния не потерял. — Да сдалось оно мне, обаяние это, — пожимает плечами в ответ, — спасибо и на том, что сойдёт. Надеюсь. Тогда… — До следующей встречи. — Да. До неё. Завтра я занят, правда. — Ничего, я тоже. Зато… послезавтра у Гладилина банкет будет. Я тебя заранее приглашаю. — Какой ещё банкет? Женя разводит руками, показывая, что ему известно не сильно больше, но всё же дополняет: — «Юность» его рассказ опубликовали, вроде повод таков… но я не помню, честное слово. Да и это не так важно, всё равно приходи. Бродский думает, что будь он трезв и с запасом времени, он бы ещё начал спор о том, что это-то как раз и важно, а приходить «всё равно» он считает невежливым и так далее. Имеющийся вязкий набор букв в голове не даст связать всё это в нормальное предложение, можно отодвинуть в долгий ящик. — Постараюсь. Ладно, Жень, — он протягивает руку, как делает это со всеми людьми. Забывает вещь, вычисленную им за пару суток: Евтушенко, вестимо, относится к числу тех, кто больше любит обниматься, сегодня никаких исключений нет. Иосиф отвечает, почти утыкаясь тому в плечо. Чуть разнимаются, Евтушенко сразу говорит: — Спасибо, что пришёл. И Васе передай, чтобы и дальше тебя ко мне приводил. И за стихи спасибо, Ось… — Я и сам приду. Не за что, — Бродский не успевает договорить, замечает такси рядом. Отмечает его взглядом, ещё раз смотрит на Евтушенко, говорит скудное «до встречи», делает шаг к машине. Мысль, мысль раз: «что-то еще хотел сказать», мысль два: «не помню что, но это ладно», разворачивается, шаг обратно, — к счастью, Евтушенко ещё даже не сдвинулся с места, — дёргает Женю за рукав, они одномоментно улыбаются, Иосиф чуть-чуть подтягивается на месте, берёт того за лицо обеими руками и коротко целует в губы на прощание. Евтушенко усмехается, довольно говорит «послезавтра», они обмениваются кивками, двойными-тройными прощаниями, Иосиф уезжает. Женя идёт домой, чувствуя на губах коньяк — всё же сказывается, что он остановился с алкоголем часа на три раньше, чем Бродский.

***

Люда⁵ смотрит на неё, хочет сказать что-то одобряющее, несколько минут думает, даже почти открывает рот, но потом затыкает себя, забирает кружку и спрашивает, пытаясь быть ненавязчивой, не сделать хуже: — Может, тебе ещё чаю, Марин? — Да не надо уж, — подпирает щёку, перебарывая желание лечь лицом на стол и уснуть примерно в этой же позиции, — спасибо, ты спасаешь, — Люда улыбается, кладя полотенце на раковину. Андрей сидит напротив Марины, заглядывая ей за плечо, рассматривая порог. Стук в дверь. — Надо же, — цедит Марина себе под нос, не оборачиваясь, зная, что Бродский увидит её затылок первее всего остального в квартире. Андрей открывает, хотя потребности не было и вообще, можно было криком напомнить Бродскому, что у него ключи с собой. Смотрит на в меру пьяного Иосифа и без какого-либо укора спрашивает: — Ты чего так долго? — Встреча вышла. С Женей… С Васей и Евтушенко, в общем, не Рейном. — А, опять… Бродский улыбается и кивает: — Тоже думаешь, что я зачастил? Проходит дальше, снимает с себя обувь и пальто. — Да мне-то что, — Иосиф идёт на кухню. Обнимает Марину за плечи и слишком поздно замечает, что она практически неподвижна, шёпотом говорит ей на ухо: — Извини? Бродский не может придумать что-то лучше, не может измерить степень стыда, пусть и чувствует его довольно однозначно. У Марины вздрагивает уголок губ, она всё ещё смотрит вперед себя, избегая встречи взглядов, но кладя свою руку на его, все ещё обнимающую плечи, отвечает так же тихо: — Как хочешь, Ось. Только не распинайся, или хотя бы не перед Людой с Андреем. Иосиф чувствует, как жжётся под рёбрами от каждого её слова, как ему кажется, одного за другим, всё более и более безразличного. — Марин… — Иди спи. Хорошо? Поцелуй в щёку. Иосиф обезоружен, остаётся только повиноваться.