moonbeam

Утро, день, вечер — всё слилось в один и тот же серый отрезок времени. Солнце поднималось и садилось, как по инерции, но никто не смотрел на небо. Никто не отмечал перемены. Потому что не было никого, кто бы мог это сделать. Кроме него. Тэхён шёл по разбитой дороге, на которой больше не проезжали машины. И, вероятно, не проедут уже никогда. Колёса давно не касались потрескавшегося асфальта, который местами покрыли мох и сорняки. Когда-то он казался живым — этот город, — даже ночью в нём был ритм. Но теперь всё стихло, как будто после последнего вздоха. Светофоры продолжали работать по своему упрямому циклу, мигая на пустые перекрёстки. Красный сменял зелёный, зелёный — жёлтый, и всё это без цели, без машин, без пешеходов. Только Тэхён — один, как ходячая ошибка в системе, как напоминание о чём-то, что давно сбилось с пути. Витрины заброшенных магазинов отражали не мир, а только искажённую версию его. Пустые улицы множились в отражениях, будто город пытался убедить сам себя, что он ещё существует. Внутри витрин всё было покрыто пылью. Манекены стояли как застывшие свидетели исчезновения, с пустыми глазами, в оборванной одежде. Один был без руки. У другого треснуло лицо. Город был мёртв. Но не как тело, а как память. Слишком целый для разрушенного, слишком пустой для живого. Тэхён больше не пытался вспомнить, когда это всё началось. Или когда закончилось. Он уже не был уверен, есть ли между этими словами разница. Не было войны. Не было эпидемии. Не было даже паники. Люди просто… исчезали. Один за другим. Сначала — незаметно. Потом — тишина. Соседи не выходили из квартир. Он думал, что они уехали. Потом улицы стали пустыми — без велосипедов, детского смеха, собачьего лая. Мама как-то не ответила на стук. Он ждал. Кричал. А потом… перестал. Сначала он боялся. Потом — начал принимать. Теперь — просто жил. Хотя сам не был уверен, можно ли это назвать жизнью. Скорее, остатком. Эхо. Город стал его территорией. Его клеткой. Его проклятием. Каждый поворот — знаком. Каждая вывеска — будто надгробие. Он прошёл мимо сгоревшего газетного киоска. Газеты внутри выцвели до белизны. На одной ещё можно было прочитать заголовок: «Погода: дожди к выходным». Какой это был год? Какой это был месяц? Он не знал. Иногда он кричал. Просто чтобы услышать, как звучит голос. Убедиться, что не стал немым. Не исчез. Иногда спал на крышах — не из-за романтики, а потому что ночью что-то шло внизу. Ходило. Царапалось. Вой шелестел в вентиляционных шахтах. Эхо шагов не всегда совпадало с его собственными. Он научился отличать звуки. Что от ветра. Что — от чего-то другого. Вот и сейчас — шаг за шагом — он шёл мимо бывшего кафе. Когда-то оно называлось "Moonbeam", но вывеска облупилась так, что остались только две буквы: «M» и «m». Остальное слезло, как старая кожа. Внутри, за мутным стеклом, столы были перевёрнуты, а на полу валялись чашки, покрытые плесенью. Стены, покрытые граффити, выглядели как письмена без смысла. Как сообщения от тех, кто пытался оставить след — и проиграл. Бумажный стакан перекатился у его ног. Ветер подхватил его, завертел, и отпустил — тот покатился дальше, как одинокий свидетель движения. Шорох пластика, сухой, но такой живой в этой мёртвой тишине. И вот тогда он его увидел. Человека. Парень стоял у входа в аптеку — здание с выгоревшей зелёной крестовиной и облупленными стеклянными дверями. Он был одет в чёрную толстовку, капюшон сполз на плечи, руки — в карманах. Он не двигался. Не оглядывался. Просто стоял, будто знал, что Тэхён подойдёт. Тэхён застыл на месте. Сердце заколотилось — не как испуганный зверёк, а как нечто, что вдруг вспомнило, зачем оно вообще нужно. В груди стало тесно. Горло пересохло. — Эй! — крикнул он. Собственный голос показался чужим. Сухим. Хриплым. Будто его не использовали много лет. Парень медленно повернул голову. Его движения были плавными, как будто замедленными. Его глаза были тёмные. Но не просто тёмные — они были как уголь после дождя. Не отражали свет. Поглощали его. Он улыбнулся. Спокойно. Тихо. Почти нежно. — Я знал, что ты придёшь, — сказал он. Тэхён не сразу понял, что его губы шевелятся. Что он говорит. Он не был похож на того, кто заблудился. Не был похож на испуганного выжившего. Он был… частью этого места. Как будто здание, улица и он — всё было связано. — Ты кто? — Тэхён сделал шаг вперёд, осторожно. — Ты... остался? — Остался? — парень чуть склонил голову, сдвинув брови. — Я… всегда здесь был. Он сделал шаг навстречу. Подошвы ботинок коснулись пыли — и не оставили следа. Ни скрипа. Ни звука. Как будто он не весил ничего. Как будто был отражением. Тэхён отступил назад. Рука дрожала. — Я не видел тебя раньше. — Ты не смотрел, — мягко сказал тот. Его голос был как тень — не громкий, но оставлял след в голове. — Ты ходишь по одним и тем же улицам. Всегда днём. А я… — он чуть улыбнулся. — Я ночью. Слова ударили холодом. Всё встало на места — почти. Днём город был безжизнен. Но по ночам... Тэхён не выходил. Он боялся. Шорохов. Теней. Стуков в трубы. Иногда — шагов. — Ты видел других? — голос дрожал. — Людей? — Только тебя. — Ты… ты настоящий? Парень не ответил. Он сделал ещё один шаг вперёд. Теперь — в свете поломанной уличной лампы. Свет моргнул, скользнул по его лицу. Он был... знаком. Но не узнаваем. Как будто забытая фотография в тумане. Он приблизился. В глазах — чёрная бездна. Ни зрачка, ни света. И вместе с тем — взгляд будто знал его. Слишком хорошо. — Ты не один, — прошептал он. — Только забываешь об этом каждую ночь. Слова будто резанули. Тэхён отпрянул. — Мы встречались? Улыбка на лице парня стала тоньше. Тихая. Беззлобная. С какой-то непонятной грустью. Как будто он слышал этот вопрос много раз. — А ты как думаешь? Вдруг над ними вспыхнула лампа. Мигнула один раз. Потом другой. Третий — и осталась гореть, но слабо. Воздух стал плотнее. Тэхён почувствовал, как грудная клетка словно под прессом. Как будто сам воздух стал тяжёлым. Как будто что-то надвигалось. Он моргнул. И в следующий миг — его не стало. Парня. Ни звука. Ни вспышки. Ни следа. Только пустота. Только запах дождя, который ниоткуда повис в воздухе. Хотя небо было ясным. Ни единой тучи. Тэхён остался один. Или… почти один.