коснись меня, аджосси

      Машина мягко гудела по трассе, унося их от города к дачным просторам. За рулем Намджун – собранный, невозмутимый, лишь легкая тень усталости под глазами выдавала бессонную ночь. Ветер из приоткрытого окна трепал его тёмные волосы. На заднем сиденье Миён, измотанная ночной сменой, дремала, уткнувшись в подушку, подложенную к стеклу. Мир за окном мелькал зелеными полями. А в пассажирском кресле Джин пытался найти хоть какое-то удобное положение. Каждое движение, каждый поворот тела отзывался странным, глубоким давлением внутри. Гладкий, прохладный металл анальной пробки, надежно встроенной в его тело, напоминал о себе постоянно. В спокойном состоянии – это был фантомный дискомфорт, чувство инородности. Но стоило машине наскочить на небольшую кочку или ямку…              Ух!              Легкий толчок – и Джин вздрагивал, стискивая зубы. Пробка, подчиняясь инерции, смещалась внутри, растягивая чувствительные стенки, вызывая не боль, а острое, смущающее напоминание о том, что скрыто под его одеждой. Щёки Джина мгновенно заливались румянцем. Он отворачивался к окну, кусая губу до побеления, стараясь не издавать ни звука. Особенно когда понимал, что Намджун заметил его реакцию. Краем глаза Джин видел, как уголок губ дяди поднимался в едва уловимой, довольной ухмылке.       Он вспоминал ночь. Воспоминания накатывали волнами, жаркими и стыдными. Как Намджун сдержал своё слово – слово, данное тринадцатилетнему мальчишке, и исполненное теперь для взрослого мужчины. Их тела сплетались в темноте комнаты: на диване, на полу, стоя перед зеркалом, где Джин, стоя на коленях, видел свое отражение – запрокинутое лицо, глаза, полные слёз и немого восторга, и мощную фигуру Намджуна за его спиной, владеющую им. Не только членом. Его язык снова и снова возвращался к растянутому входу, вылизывая, подготавливая, заставляя Джина сходить с ума. А потом… та самая игрушка, извлеченная из шёлкового мешочка. Холодный силикон, который Намджун использовал с жестокой изобретательностью, сравнивая с собой, заставляя Джина признать его превосходство.              «Чувствуешь разницу, малыш? Видишь, как моя настоящая плоть заполняет тебя лучше любой подделки?»              Джин зажмурился, чувствуя, как жар разливается не только по лицу, но и по всему телу. Он заснул лишь под утро, изможденный, прижатый спиной к мощной груди, с тяжёлой, властной рукой, лежащей на его животе, как знак обладания.              А утром… Утро началось с трезвона телефона: «Собирайтесь! Заеду через 20 минут!» Суматоха, душ, попытка привести себя в порядок. И вот он, только вытираясь полотенцем, услышал шаги. Намджун стоял в дверях ванной, в руках – небольшой, гладкий стальной предмет, холодно поблескивающий в утреннем свете.              – Будь хорошим мальчиком, Джин-а, – его голос был низким, обещающим. – И я клянусь, эта поездка тебе понравится. Очень.              Джин не успел ничего сказать, не успел даже испугаться по-настоящему. Сильные руки развернули его, прижали к прохладной плитке стены. Щедрая струя смазки, холодное прикосновение металла к самому сокровенному… И медленное, неумолимое вхождение. Глубокое. До упора.              А-ах!              Джин стиснул зубы, вцепившись пальцами в кафель. Холод заполнял его изнутри, чуждый и властный. Мышцы инстинктивно сжались вокруг инородного тела, пытаясь его вытолкнуть, но оно оставалось неподвижным, напоминая о своем присутствии с каждым биением сердца. Намджун прижался к его спине, губы коснулись уха.              – Всё ещё хочешь быть моим хорошим мальчиком? – Шёпот был горячим, как контраст холодному металлу внутри. Палец провёл по его пылающей щеке. Джин, потеряв дар речи, лишь кивнул, чувствуя, как слёзы стыда выступают на глазах. Намджун одобрительно хмыкнул, легонько шлёпнув его по бедру и отошел, оставив Джина дрожать у стены.              И вот теперь эта тайна ехала с ними. Каждый взгляд Намджуна, брошенный на покрасневшее лицо племянника, был немым напоминанием. Каждая ухмылка – обещанием. Джин пытался сосредоточиться на пейзаже за окном, на спящей маме, на чем угодно. Но его внимание неизбежно притягивали руки Намджуна – сильные, уверенные, лежащие на руле. Те самые руки, что держали его бёдра, вгоняя в него себя. Те самые пальцы, что растягивали его, готовя к вторжению, или сжимали его соски до боли. Каждая вена, каждый сустав на этих руках были знакомы ему теперь с мучительной, интимной точностью.              Машина снова тряхнула на неровности дороги. Джин вскрикнул, не сдержавшись на этот раз. Пробка сместилась внутри с ощутимым, глубоким толчком, заставив его согнуться и схватиться за сиденье. Сердце бешено колотилось.              – Всё в порядке, сынок? – сонный голос Миён донесся с заднего сиденья. Она приоткрыла глаза, смотря на Джина с беспокойством. Джин кивнул, не в силах вымолвить ни слова, лицо пылало пожаром.       – Кочка, – спокойно прокомментировал Намджун, не сводя глаз с дороги, но Джин уловил в его голосе знакомую, опасную нотку удовлетворения. – Пристегнись покрепче, Джин-а. Дорога не идеальная. – Их взгляды встретились в зеркале заднего вида. В тёмных глазах Намджуна горел тот самый огонь – хищный, владеющий, обещающий, что поездка действительно будет незабываемой. Джин быстро отвел взгляд, чувствуя, как холодный металл внутри будто пульсирует в такт его бешено стучащему сердцу.              

–

      Они въехали на ухабистую дачную дорогу, и каждый толчок отзывался в Джине глубоким, смущающим эхом. Когда машина остановилась у знакомого дома с потемневшими от времени деревянными ставнями, Джин выдохнул с облегчением, смешанным с новой волной тревоги. Они вошли в прохладный полумрак сеней, пахнущих старой древесиной, солнцем и пылью.       Дом был просторным, но уютным: первый этаж – кухня, гостиная с огромным камином, столовая. Лестница вела наверх, в спальни. А еще выше, под самой крышей, была та самая мансарда – чердак. Дверь туда, как и в детстве, украшал старый, покрытый паутиной ключ. Это всегда была территория Намджуна. Тэхён сразу бросился к Джину:              – Я занял кровать в синей комнате! Диван твой в этот раз, – объявил он, довольно ухмыляясь.              Прежде чем Джин успел кивнуть, раздался спокойный голос Намджуна, снимавшего куртку у вешалки:              – Джин-а, я могу предложить вместо дивана огромный матрас на самом верху. – Он кивнул в сторону потолка, к люку на чердак. – Как в детстве.              Джин замер, взгляд его прилип к тёмному проему наверху. Воспоминания нахлынули: смех, шёпот сказок в темноте, безопасность рядом с мощной фигурой дяди… и та запретная, детская тоска, которая теперь обрела плоть. Он ночевал там часто, до разрыва, до исчезновения Намджуна.              – Ну и ладно! – фыркнул Тэ, но в его глазах мелькнуло любопытство. – Вся синяя комната достанется мне одному!       – Хочешь с нами, Тэ? – невинно спросил Намджун, поднимая бровь. – Места много.       – Не-а, – Тэ помотал головой, но колебался. – Там скучно… и пыльно.       – У меня есть ноутбук, – сказал мужчина, обращаясь скорее к Джину, чем к Тэ. – И куча фильмов. На любой вкус и цвет. Старые, новые… страшные, смешные… – Он подмигнул Джину, и в этом подмигивании было обещание чего-то большего, чем просто кино.              Взгляд отца, острый и настороженный, скользнул с Намджуна на Джина, потом обратно. Губы сжались в тонкую линию, но он промолчал, лишь резко развернулся и направился на кухню, громко хлопнув дверью.       Подъем на чердак был путешествием во времени. Пыль висела в воздухе, золотясь в лучах солнца, пробивавшихся через слуховое окно. К счастью, мебель и матрасы были укрыты полиэтиленом. Они работали молча, в слаженном ритме, сметая пыль, вытряхивая матрасы на улицу (Джин избегал смотреть в сторону отца, который колол дрова у сарая), расстилая свежее белье. Ковер встряхнули, пыль с книжных полок стерли влажной тряпкой. К концу уборки комната под крышей преобразилась: знакомый полумрак, запах дерева и чистоты, два широких матраса, сдвинутых вплотную друг к другу посреди комнаты. Пока Намджун ловко протягивал удлинитель к розетке внизу, чтобы подключить ноутбук и лампу, Джин опустился на край ближайшего матраса.       Он лег на спину, уставившись в деревянные балки потолка. Тишина чердака, пронизанная знакомыми тенями, стала камертоном. И воспоминания зазвучали с новой силой. Вот он, маленький, жмущийся к теплому боку Намджуна. Вот его рука, бесстыдно ищущая контакта под одеялом. Скулеж… А потом – холодная спина Намджуна, отвернувшегося от него.              «Если не успокоишься – пойду спать вниз.»              Горечь детского отвержения, чувство вины и стыда сжали сердце даже сейчас. Он помнил, как сжался тогда в комок, как всхлипывал в подушку, считая себя отвергнутым навсегда. И как позже, когда он уже почти уснул от отчаяния, мощное тепло вернулось. Намджун развернулся, обнял его со спины, прижал к своей груди так крепко, что дышать было трудно, и уткнулся лицом в его волосы.              «Глупый, Джин-а. Маленький и глупый..»              Голос в памяти звучал устало, с какой-то невысказанной нежностью и болью. И они уснули так – связанные объятием, которое было и утешением, и тюрьмой.              Теперь всё иначе. Мысль пронеслась жаркой волной. Теперь он не ребенок, молящий о прикосновении. Теперь он знает прикосновение. Знает вкус Намджуна, его силу, его власть. После прошлой ночи… чердак был не убежищем, а ареной. Ареной, где обещания детства будут исполнены с лихвой.              .Шаги Намджуна, поднимающегося по лестнице, были тяжелыми, уверенными. Джин не шевельнулся, продолжая смотреть в потолок, но каждое его чувство обострилось, как струна. Намджун вошел, за ним потянулся шнур удлинителя. Он щелкнул выключателем – мягкий свет лампы залил комнату, отбрасывая длинные тени. Взгляд скользнул по Джину, лежащему на матрасе, по его расслабленному, но напряженно ожидающему телу. Мужчина опустился рядом. Пружины прогнулись под его весом, матрас накренился, притягивая Джина к его бедру. Джин вздрогнул, встрепенулся, но не отодвинулся. Он лишь повернул голову, его глаза встретились с темными, нечитаемыми глазами напротив.       Намджун лег на бок, опершись на локоть. Его свободная рука легла на живот Джина – небрежно, но с неоспоримым правом обладания. Тяжелая, тёплая ладонь прижалась к джинсовой ткани чуть ниже пупка. Пальцы слегка сжали упругие мышцы пресса. Джин замер, чувствуя, как под этой ладонью разливается знакомое тепло, как холодная пробка глубоко внутри будто откликается пульсирующим напоминанием. Взгляд медленно скользил по его лицу, задерживаясь на запекшихся от укусов губах, на шее, на линии джинсов, скрывавшей их общую, порочную тайну.       Тишина чердака была густой, звонкой. Снизу доносились приглушенные голоса – Тэ что-то рассказывал отцу, стучала посуда на кухне. Но здесь, под крышей, существовал только этот островок – два матраса, два тела, и тяжелое, сладкое ожидание.              – Вспоминал? – спросил Намджун тихо. Его голос был низким, как шелест страниц старой книги, и прорезал тишину точнее крика. Джин сглотнул комок в горле. Его собственный голос прозвучал хрипло.       – Да. – Пауза. Он закрыл глаза на мгновение, увидев в темноте век отвернувшуюся спину. – Ты… тогда отвернулся. – На лице Намджуна промелькнула тень – не сожаления, а чего-то более сложного. Он усмехнулся, коротко и беззвучно. Его большой палец начал медленно водить по джинсовой ткани над животом Джина, рисуя невидимые круги.       – Ты был ребенком, Джин-а, – произнес он с невозмутимой ясностью. – Слишком юным. Слишком хрупким. Я не мог… не должен был взять то, что ты так неосознанно предлагал. – Его взгляд стал тяжелее, пронзительнее. – Но теперь… – Намджун наклонился ближе. Его дыхание, теплое и влажное, коснулось уха Джина, заставив мелкие волоски на затылке встать дыбом. Губы легонько коснулись мочки – мимолетный, обжигающий поцелуй. – …Теперь ты вырос. – Шёпот был густым, как мед, и таким же сладким-ядреным. – Стал сильным. Стал… – Пауза. Взгляд впился в его, не отпуская. – …моим. И то, что я недодал тебе тогда… – Рука на животе Джина скользнула ниже, к пряжке ремня. Пальцы нащупали металл пряжки, обхватили её с немым вопросом. Холодная пробка внутри пульсировала в такт бешено застучавшему сердцу. – …я с лихвой компенсирую сейчас. – Голос Намджуна упал до интимного, опасного регистра. – Каждой ночью под этой крышей. Каждым прикосновением. Каждой секундой, что ты чувствуешь меня внутри себя… даже когда мы среди них. – Он кивнул в сторону лестницы, вниз, где была семья. – Ты ведь чувствуешь, малыш? Чувствуешь, как ты наполнен мной?              Пальцы Намджуна потянули за язычок пряжки. Тихий, металлический звук щелчка разрезал тишину чердака, громче любого слова. Движение было плавным и властным. Он закинул ногу Джина через свое бедро, притягивая его ближе. Одновременно его пальцы нашли пряжку джинсов Джина. Тихий щелчок металла о металл прозвучал невероятно громко в тишине чердака. Молния расстегнулась с шелестящим звуком.       Намджун не стал медлить. Его рука, сильная и теплая, скользнула под расстегнутый пояс, под ткань белья, обхватив оголенную ягодицу. Пальцы впились в упругую плоть, сжимая, ощущая мускул под кожей. И в тот же миг его губы накрыли губы Джина. Джин ответил с той же жадностью, его руки вцепились в плечи Намджуна, пальцы впились в плотную ткань футболки.       Пока их языки сплетались, рука Намджуна на ягодице сместилась. Его средний палец нащупал гладкий, холодный диск пробки, утопленный в плоть. Джин замер на мгновение в поцелуе, предчувствуя. Намджун обхватил основание пробки большим и указательным пальцами. И потянул. Медленно, но неумолимо.              – М-ммф! – Вскрик Джина был глухим, подавленным, поглощенным поцелуем. Его тело выгнулось, нога на бедре напряглась. Ощущение было странным, невыносимым – инородное тело, скользящее наружу, освобождая сжатые мышцы, оставляя за собой пустоту и жжение. Пробка вышла наполовину. И тут Намджун отпустил её. Гладкий металл вернулся на место, глубоко вонзившись обратно. Джин аж подпрыгнул на месте, оторвавшись от поцелуя с громким, сдавленным стоном. – А-а-ах! Д-да заче… – Он не договорил. Глаза его были широко распахнуты, в них читалась смесь боли, возмущения и дикого возбуждения.       – Тише, – прошептал Намджун, его губы скользнули по щеке Джина, оставляя влажный след. Но в его глазах не было упрека – был азарт. Удовольствие от контроля, от реакции. Его рука снова обхватила основание пробки. – Или хочешь, чтобы Тэ услышал, как его старший брат стонет от стального члена в заднице? – Джин закусил губу, чувствуя, как жар заливает его с головы до пят. Стыд и желание боролись в нем. Но доминировало желание. Он посмотрел Намджуну прямо в глаза, темные, как бездонные колодцы, полные обещаний и власти.       – Джу-уни-и… – прошептал он, имя вырвалось тихо, почти неслышно, но оно прозвучало как удар тока.              Намджун замер. Совсем. Как будто его парализовало. Его пальцы ослабили хватку на пробке. Дыхание замерло. Даже тени на его лице, казалось, перестали двигаться. Он смотрел на Джина с немым, шокированным вопросом. Никто, никто не называл его так с детства. Это было имя для самых близких, для тех, кто знал его до того, как он возвел стены. И вот оно прозвучало из уст Джина – хрипло, страстно, с вызовом.       Он наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись. Его шепот был горячим и прерывистым, прямо в губы Джина:       – Скажи… Скажи еще раз. – В его голосе была хриплая мольба, смешанная с невероятным, животным голодом. – Пожалуйста… Повтори мое имя. Так.              Джин почувствовал власть. Мимолетную, хрупкую, но власть. Он видел, как дрогнула каменная маска Намджуна. Он притянул его ещё ближе, губы коснулись самого края уха. Его собственный шепот был тихим, как дуновение ветра, но обжигающе чётким, наполненным обещанием и дерзостью:              – Будь хорошим папочкой, Джуни… – Он почувствовал, как Намджун вздрогнул всем телом от этих слов. – И я не только повторю. Я буду стонать твое имя. Кричать его. – Это было слишком. Вызов. Признание. Обещание. Намджун издал низкий, протяжный, удовлетворенный рык, который зародился глубоко в его груди и вырвался наружу, наполняя комнату первобытной вибрацией. Его глаза вспыхнули тёмным огнем.              – Маленький демон… – прошипел он, и в его голосе не было гнева, только восхищение и ненасытная жажда. Его рука снова впилась в основание пробки с новой силой. Не ласково. Жёстко. Властно. Он не просто потянул. Он начал играть с ней. Давить на нее, заставляя ее глубже уходить, растягивая вход, вызывая у Джина серию сдавленных стонов. Потом тянуть, вытягивая почти полностью, медленно, мучительно, чувствуя, как мышцы Джина судорожно сжимаются вокруг гладкого стержня, пытаясь удержать. И снова вгонять обратно. Это была пытка и наслаждение одновременно, ритуал подготовки и наказания за дерзость.       Но Джин не отводил взгляда. Он смотрел в глаза Намджуна, дыша тяжело, открыто, принимая каждый толчок, каждое движение пробки.              – Хочешь, чтобы я вытащил её? – спросил Намджун, его голос был низким, обволакивающим. Он слегка пошевелил пробкой, заставив Джина аж подпрыгнуть и глухо вскрикнуть.       – Д-да-а… – выдохнул Джин, его голос сорвался на стон. Он выгнул спину, бессознательно подставляясь, моля об освобождении от холодного, напоминающего о себе инородного тела. Намджун усмехнулся, коротко и беззвучно. Его большой палец провел по линии джинсов над лобком Джина.       – Или… – он наклонился, губы почти коснулись уха парня, шёпот был горячим и опасным, – …может, я наполню тебя чем-то тёплым… и снова вставлю её? Чтобы ты помнил. Чтобы носил в себе мой след… даже когда я не внутри тебя. – Джин всхлипнул, коротко и прерывисто. Его пальцы впились в матрас. Слова Намджуна рисовали картину одновременно унизительную и невероятно возбуждающую. Он кивнул, не в силах произнести ни слова, лишь жалобное «мм…», полное подчинения и ожидания. – А ночью… – Намджун продолжал шептать, его рука отпустила пробку и скользнула под футболку Джина, к его соску, сжав его до боли, – …я вылижу тебя. Дочиста. Каждую каплю. И снова наполню. Цикл, малыш. Бесконечный цикл обладания.       Он не стал ждать ответа. Движения его были резкими, властными. Одной сильной рукой он перевернул Джина на живот. Джин уткнулся лицом в ткань матраса, его дыхание стало частым, прерывистым. Намджун встал на колени между его ног, грубо раздвинул ягодицы. Гладкая, холодная поверхность пробки блеснула в тусклом свете. И Намджун наклонился. Не руками. Он впился зубами в гладкий диск. Аккуратно, но твердо зацепил его и потянул. Джин зарычал в матрас, его тело выгнулось, мышцы ягодиц напряглись до предела, пытаясь сопротивляться странному, унизительному извлечению. Металл скользнул наружу с влажным звуком, оставляя за собой растянутое, пульсирующее отверстие. Намджун выплюнул пробку на матрас. Его пальцы лихорадочно расстегнули свои джинсы, доставая возбужденный, каменный член, уже готовый к вторжению. Смазки не было – только его собственная влага и влага Джина.              – Тебе нужно быть тише, чем мышь, Джин-а, – прошипел Намджун, его голос был хриплым от дикого желания. Он прижал ладонью затылок Джина к матрасу, почти уткнув его лицо в ткань. – Я не собираюсь останавливаться. Не собираюсь быть нежным. У нас есть всего пара минут до ужина. Поэтому… – Он уперся головкой в растянутый, влажный вход. – …мне придется сделать всё быстро и жёстко. – Он вошел одним мощным толчком. Джин взревел, но звук был глухо приглушен матрасом. Боль, растяжение, невероятная наполненность – всё смешалось в огненном вихре.              Ритм был нещадным. Намджун трахал его как в последний раз – быстрыми, глубокими, выбивающими дух толчками. Джинсовая ткань его брюк глушила хлюпающие звуки, но тело Джина громко говорило само за себя – оно подрагивало, сжималось, пыталось принять эту яростную атаку. Намджун дышал как загнанный зверь, его пальцы впились в бёдра, оставляя синяки, притягивая его навстречу каждому удару. Джин рычал в матрас, слёзы текли по его лицу, смешиваясь с потом. Боль трансформировалась, переплавлялась в нечто острое, нестерпимо сладкое. Он чувствовал, как Намджун внутри него становится ещё больше, твёрже, как его движения теряют последние остатки ритма, становятся хаотичными, животными.              – Готовься… – хрипло прошипел Намджун, и вогнал себя в последний раз, так глубоко, что казалось, проткнет насквозь. Его тело напряглось, содрогнулось. Джин почувствовал горячий всплеск глубоко внутри, пульсацию, заполняющую его до краев.              Намджун не задержался ни на секунду. Едва закончив, он резко вытащил себя, оставив Джина пустым и дрожащим. Его рука схватила холодную, мокрую от слюны пробку. Без предупреждения, без подготовки, он с силой вогнал её обратно в растянутое, чувствительное отверстие, заполненное его же семенем. Джин взвыл, его тело дернулось, но Намджун прижал его бедро к матрасу, не давая пошевелиться.              – Тише! – приказал он, уже натягивая джинсы Джина обратно, застегивая пряжку с ловкостью фокусника.              Он перевернул Джина на спину. Лицо парня было заплаканным, раскрасневшимся, губы покусанные, глаза – огромные, опустошенные и сияющие тёмной влагой подчинения. Намджун смотрел на него сверху вниз, его собственное дыхание ещё не успокоилось. Он провел большим пальцем по мокрой щеке Джина, смахивая слезу.              – Аджосси… – прошептал Джин, его голос был разбитым, хриплым, как после долгого крика. Намджун наклонился. Его губы коснулись лба Джина.       – Мой хороший мальчик, – прошептал он, и в его голосе звучало что-то похожее на гордость. – Ты принял папочку так, как надо. Теперь отдыхай. – Он легко шлепнул Джина по бедру.              Он встал, поправил свою одежду, его лицо снова стало непроницаемой маской. Только легкая тень удовлетворения в уголках губ и тёмный огонь в глазах выдавали того хищника, что только что владел Джином под старой крышей. Шаги Намджуна затихли на лестнице. Джин лежал на спине, чувствуя холодную пробку внутри, наполненную теплом Намджуна. Снизу донеслись голоса, зовущие к ужину. Он закрыл глаза.                     

–

      Ужин уже кипел. Гостиная, освещенная тёплым светом люстры, гудела от голосов. Бабушка Ынхи, оживленная и счастливая от присутствия всей семьи (пусть и натянутого), хлопотала у стола, заставленного мисками с ттоккук, жареной рыбой, овощными гарнирами и пиалами кимчи. Миён, всё ещё бледная от усталости после ночной смены, но улыбающаяся, разливала суп. Тэхён что-то громко рассказывал отцу, жестикулируя ложкой. Отец сидел во главе стола, его поза была напряженной, взгляд скользил по Джину, когда тот вошел, и задержался на мгновение дольше, чем нужно. Джин почувствовал, как кровь приливает к лицу.       – Садись, садись, Джин-а! – позвала бабушка. – Где Намджун? Мы не начнем без него!       – Спускается, бабушка, – ответил Джин, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он выбрал место на длинной скамье напротив Тэ, спиной к лестнице. Скамья была узковата для взрослых мужчин, но места хватало.              Намджун появился через минуту. Он выглядел абсолютно невозмутимым, свежим, как будто только что не трахал своего племянника под крышей. На нем была чистая футболка, волосы слегка влажные – видимо, успел быстро умыться. Он легко поздоровался со всеми, поцеловал бабушку в щеку, вызвав у неё смешок, и без тени смущения опустился на скамью… прямо рядом с Джином. Их бедра соприкоснулись под столом. Джин едва не подпрыгнул.              – Ну наконец-то! – воскликнула бабушка. – Приятного аппетита всем!              Шум возобновился: звон ложек, просьбы передать блюда, рассказ Тэ о том, как он чуть не упал в озеро, пока ловил лягушек. Джин сосредоточенно копался в своей тарелке, стараясь не смотреть ни на кого, особенно на Намджуна слева. Но он чувствовал его всем телом. Тепло, исходящее от его бедра, прижатого к его собственному. Запах его свежей футболки, смешанный с едва уловимым, знакомым мускусом.       Поначалу Намджун вел себя безупречно. Разговаривал с бабушкой о её огороде, подтрунивал над Тэ, задавал Миён вежливые вопросы о работе. Его правая рука – та самая, что только что так властно держала Джина – лежала на столе, спокойно держа ложку. Левая же… левая была скрыта под столом. Первое прикосновение было лёгким, как случайность. Тёплая тыльная сторона ладони коснулась внешней стороны бедра, чуть выше колена. Джин вздрогнул, ложка звякнула о край пиалы. Он быстро поднял голову, но все были заняты своими разговорами. Отец смотрел в тарелку, хмурясь.              – Джин-а, передай, пожалуйста, кимчи бабушке, – попросила Миён.              Джин кивнул, потянулся за банкой. В этот момент ладонь Намджуна легла на его бедро полностью. Тёплая, тяжелая, властная. Пальцы слегка сжали мышцу. Джин замер с банкой в руке, чувствуя, как жар разливается по всему телу, фокусируясь внизу живота, где холодная пробка вдруг напомнила о себе пульсирующим давлением.              – Джин? Кимчи? – переспросила Миён, глядя на него с легким удивлением.       – А? Да! – Джин резко потянул банку к себе, чуть не опрокинув стакан с водой. Он протянул кимчи бабушке, стараясь не смотреть в её добрые глаза. Ладонь Намджуна не убиралась. Она лежала на его бедре, большой палец начал медленно, почти незаметно водить по джинсовой ткани кругами. Каждое движение отзывалось электрическим разрядом по нервам.       – Спасибо, внучек, – улыбнулась бабушка. – Ты что-то бледный? Не заболел?       – Нет, бабушка, – Джин заставил себя улыбнуться, чувствуя, как румянец всё равно заливает щёки. – Просто устал с дороги.              Пальцы Намджуна усилили давление. Они скользнули чуть выше, к внутренней стороне бедра. Джин стиснул зубы. Он чувствовал каждый шов на джинсах под этим прикосновением. Чувствовал, как дыхание перехватывает. Он уставился в свою тарелку, пытаясь есть, но еда казалась безвкусной. Всё его существо было сосредоточено на той точке под столом, где ладонь его дяди медленно, неотвратимо двигалась вверх по его внутренней поверхности бедра, к самому запретному месту. Тэ что-то увлечённо рассказывал, жестикулируя. Его нога под столом неловко дернулась и пихнула Джина в голень.              – Ай! – Джин вскрикнул от неожиданности и боли – не столько от удара, сколько от того, что пальцы Намджуна в ответ на его вздрагивание впились в мышцу бедра, сжав её почти до боли. Он схватился за голень, покраснев ещё сильнее.       – Тэхён-а! Осторожнее! – пожурила Миён. – Извинись перед братом.       – Извини, – пробурчал Тэ, не особо раскаиваясь.       – Ничего, – прошептал Джин, глотая. Пальцы Намджуна ослабили хватку, но не убрались. Они снова начали свое медленное, пыточное движение вверх. Джин почувствовал, как они достигли самой чувствительной зоны – высоко на внутренней стороне бедра. Большой палец Намджуна упирался прямо в шов, оказывая невероятное, сконцентрированное давление на скрытую плоть под ним. Он нажимал, крутил, втирался в ткань. Джин закусил губу до крови, чтобы не застонать. Его рука судорожно сжала ложку. В глазах потемнело. Он чувствовал, как пробка внутри смещается от напряжения, как холодный металл трется о воспаленные стенки, напоминая о том, что скрыто внутри.       – Джин? – Отец. Его голос был резким, как удар хлыста. Джин вздрогнул, встрепенувшись. Отец смотрел на него пристально, его глаза сузились. – Ты вообще слушаешь? Я спросил, какие планы на учебу? Или может стоит поискать работу? Поступить на заочное?       Ладонь Намджуна мгновенно убралась с его бедра. Тяжесть, тепло – исчезли. Осталась только пустота и ледяной холод стыда под взглядом отца. И пульсирующее, влажное напоминание глубоко внутри.       Джин открыл рот, но слова застряли в горле. Он видел, как Намджун спокойно отпивает чай, его лицо – маска вежливого интереса. Только уголок его губ, скрытый чашкой, дрогнул в едва уловимой усмешке. Тишина, наступившая после вопроса отца, была густой, как смола. Все взгляды прилипли к Джину. Он чувствовал жар пробки внутри, холодный взгляд отца напротив и… предательское отсутствие поддержки слева. Намджун не смотрел на него, его профиль был каменным, ложка спокойно опускалась в суп.       – Я подумал… – голос Джина прозвучал тише, чем он хотел, надтреснуто. Он заставил себя поднять глаза от тарелки, но не на отца, а куда-то в пространство между бабушкой и Миён. – Может… может, я поеду поступать в академию искусств… – Он сделал паузу, воздух свистел у него в горле. – Ну, в ту… – Непроизвольно, как магнитом, его взгляд рванулся к Намджуну. Тот всё так же не смотрел на него, но Джин знал – он слушает. Каждый мускул его лица был напряжен. – …в ту, о которой говорил аджосси. В его городе.              Удар кулака о стол прозвучал как выстрел. Тарелки и чашки звякнули, ложка Намджуна замерла на полпути ко рту.              – Джин! – рёв отца сотряс воздух.              И вот тогда Намджун повернул голову. Медленно. Его глаза, широко раскрытые, уставились на Джина с выражением искреннего, почти шокированного недоумения. Как будто он услышал нечто совершенно немыслимое. Как будто он впервые слышал об этой академии. Как будто не он сам подкидывал эту идею за столом пару дней назад.       Этот взгляд – этот фальшивый взгляд – обжег Джина сильнее, чем гнев отца. Обида, копившаяся годами, смешалась с яростью от предательства здесь и сейчас.              – Ты ведь сам предложил! – слова вырвались у Джина резко, громко, перекрывая эхо отцовского удара. Он вскочил, стул с грохотом отъехал назад. Его пальцы впились в край стола. Он смотрел только на Намджуна, игнорируя багровеющее лицо отца. – Почему так смотришь?! Я же не говорю, что буду у тебя жить! – Голос его сорвался, став пронзительным. – Или ты… – он сделал шаг назад, его глаза застилали слезы гнева и боли, – …ты тут появился на пару недель, поигрался, а потом снова… снова исчезнешь?! Как тогда?!       – Джин-а… – имя прозвучало из уст Намджуна тихо, с каким-то странным, непривычным оттенком… растерянности? Предостережения? Но было уже поздно.       – МОЛЧАТЬ! – Отец вскочил, его тень накрыла стол. Глаза метали молнии, губы подергивались. Он смотрел на Джина, но его ярость была направлена и на Намджуна, на эту непрошеную, разлагающую силу, вернувшуюся в их дом. – Как ты смеешь! После всего! После…              Джин не стал слушать. Не стал ждать, когда отец договорит, когда Намджун найдет очередные лживые, успокаивающие слова. Он резко отодвинул тарелку, почти полную.       – Я наелся, – его голос был хриплым, но неожиданно ровным. Он не смотрел ни на кого. – Спасибо. – Он развернулся и пошёл к лестнице. Шаги его гулко отдавались в мёртвой тишине, наступившей после его слов. Он чувствовал на спине взгляды: бабушки – растерянный и испуганный; Миён – усталый и понимающий больше, чем хотелось бы; Тэ – широко раскрытый от шока; отца – пылающий ненавистью; и Намджуна… Намджуна он чувствовал сильнее всех. Тот тяжелый, тёмный, нечитаемый взгляд, полный чего-то, что было далеко от простого осуждения. Была ли там вина? Досада? Или расчет?       Джин не оборачивался. Он поднялся по лестнице, шаг за шагом, чувствуя, как холодный металл внутри напоминает о себе с каждым движением, как липкая влага от Намджуна смешивается с его собственным стыдом. Дверь на чердак захлопнулась за ним негромко, но внизу это прозвучало как выстрел.              Внизу за столом тишина повисла тяжким грузом. Только тяжелое дыхание отца нарушало её. Намджун медленно опустил ложку. Его лицо было маской, но пальцы, сжимавшие край стола, были белыми от напряжения. Он смотрел в свою тарелку, но видел, наверное, другое: заплаканное лицо Джина, его спину, уходящую наверх, и взрыв той самой старой обиды, которую он, Намджун, так легкомысленно разбередил. Игра приняла неожиданный, опасный оборот. Цена его молчания оказалась слишком высокой.                     Прошло полчаса. Тяжелая тишина на чердаке нарушалась лишь прерывистым дыханием Джина и тихой музыкой из одного его наушника. Он лежал на спине, уставившись в балки потолка, кусая губу до боли. Обида и стыд от сцены внизу всё ещё горели в груди. Шаги на лестнице заставили его вздрогнуть. Дверь на чердак открылась, пропуская Намджуна, и закрылась с тихим, но решительным щелчком замка. Звук был как точка, поставленная в споре с миром внизу.              Намджун подошел к матрасу и сел на его край, пружины прогнулись под его весом. Он не говорил, просто протянул руку и аккуратно вытащил наушник из уха Джина. Музыка умолкла, оставив только гулкую тишину и их дыхание.              – Я не против, – начал Намджун, его голос был непривычно тихим, лишенным обычной уверенной насмешливости. Он смотрел не на Джина, а куда-то в темный угол комнаты. – Просто это… – он сделал паузу, подбирая слова, – …неожиданно. Такой поворот. – Джин медленно повернул голову, его глаза встретились с профилем Намджуна. Обида клокотала внутри, но любопытство и капелька надежды приглушили её.       – А если я скажу, что хочу жить с тобой? – спросил он прямо, голос еще хриплый от недавних эмоций, но твердый. – Не просто учиться в твоем городе. Жить. С тобой. – Намджун наконец повернулся к нему. В его темных глазах мелькнуло что-то сложное – не отторжение, а скорее… озадаченность, смешанная с грузом ответственности.       – Ты собираешься учиться, – сказал он, не как вопрос, а как констатацию. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, странной улыбке. – Или…? – Джин ответил своей улыбкой – хитрой, обещающей, полной юношеской дерзости и того самого огня, что всегда притягивал Намджуна.       – Совмещать приятное с полезным, – парировал он, его пальцы бессознательно сжали край матраса. Полезное – учеба. Приятное – ты. – Намджун покачал головой, но его улыбка стала шире, теплее, потеряв налёт озадаченности.       – Ну уж нет, – его голос обрел знакомую властную нотку, но без прежней жесткости. – В первую очередь будешь учиться. День и ночь. Пока пальцы не заболят от карандашей, а глаза не покраснеют от недосыпа. – Он наклонился чуть ближе. – Искусство требует жертв, малыш. И дисциплины. – Джин приподнялся на локте. Его глаза, ещё недавно полные слёз, теперь сверкали вызовом и игривым азартом.       – Иначе ты меня накажешь? – спросил он, нарочито невинно, подрагивающей ногой задевая бедро Намджуна. Тот не заставил себя ждать. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись раковины уха Джина. Шёпот был горячим, низким, полным опасного обещания.       – Да. – Одно слово, произнесенное с весом. – Лишу секса. На неделю. На месяц. На столько, на сколько потребуется, чтобы вбить в твою упрямую головку, что главное сейчас – это твое будущее. – Его дыхание обожгло кожу. – А пока… – рука Намджуна легла на бедро Джина, чуть выше колена, сжимая его через джинсы, – …возьми себя в руки, Джин-а. Собери всю свою волю. Потому что тебе понадобится вся твоя выдержка, чтобы не закричать этой ночью. Чтобы не выдать нас одним твоим стоном, одной слезой, одним шёпотом моего имени. – Его пальцы сжали бедро сильнее, предупреждая, обещая. Взгляд, темный и неумолимый, впился в Джина. – Папочка не будет сдерживаться сегодня, малыш. И ты должен быть тише мыши. Готов ли ты к этому? Готов ли выдержать меня… и молчать?              Джин сглотнул, чувствуя, как пробка внутри пульсирует в ответ на слова Намджуна, на его прикосновение. Страх смешался с диким предвкушением. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Вызов был принят.                            

      –

      Неделя на даче пролетела в размытом калейдоскопе солнца, речной воды и густой, сладкой прохлады ночей. Отец и Миён уезжали на смены в город, оставляя Тэ, Джина, Намджуна и бабушку в царстве зелени и тишины. Днём Намджун пропадал в палисаднике с бабушкой Ынхи, их смех и звон лопат доносились из-под стен георгинов. Тэ и Джин носились как угорелые – на речку, в лес за ягодами, на озеро, где Тэ пытался, безуспешно, ловить рыбу руками, а Джин загорал на тёплых камнях, мыслями неизменно возвращаясь к ночи.                     Поздним вечером, когда солнце уже кренилось к горизонту, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона, к речке подошел Намджун. Весь перемазанный землёй, с каплями пота на висках и шее, он казался ожившей статуей плодородия. Не говоря ни слова, он скинул футболку, старые шорты, остался в тёмных трусах и вошел в воду. Вода вспенилась у его бёдер, подчеркивая рельеф спины, мощь плеч. Джин, стоявший по грудь в воде, замер, завороженный. Выше, на раскидистой иве, Тэ щелкал камерой телефона, увлеченно снимая закат над водой, стрекоз, кружащих над гладью.              Намджун плыл легко, мощными гребками. Он подобрался к Джину так близко, что их тела почти соприкоснулись под водой, скрытые рябью и тенью от дерева. Вода плескалась о грудь Джина, но жар, пробежавший по коже, был не от неё. Намджун не касался его, но его взгляд – тёмный, обещающий, полный немого понимания – говорил громче слов. Он видел, как Джин залип на его тело, как дыхание его участилось. И улыбнулся – едва заметно, только для него. Улыбнулся, зная, что Тэ, увлеченный съемкой птицы на другом берегу, ничего не видит. Этот миг кражи, этот взгляд под прикрытием сумерек и воды, был почти слаще явной ласки.              Ночи… Ночи были их истинным временем. Они засыпали под самое утро, изможденные, пропитанные друг другом, их тела сплетались на сдвинутых матрасах под крышей, как корни старых деревьев. Запах кожи, пота, секса и пыльного дерева витал в воздухе, смешиваясь с пением первых птиц.              Ярче всего, стыднее и сладостнее в воспоминании, отпечаталась та ночь:              Джин сидел верхом на Намджуне, медленно двигая бёдрами, чувствуя, как каждый сантиметр его члена скользит внутри, заполняя до предела. Его голова была запрокинута, глаза закрыты, губы полуоткрыты в беззвучном стоне. Намджун лежал, опершись на подушки, его руки лежали на бёдрах, большие пальцы рисовали круги на влажной коже. Лицо его было маской сосредоточенного наслаждения и… ожидания.              И вот Джин почувствовал нечто новое. Небольшое давление, скользкое и настойчивое, рядом с тем местом, где был погружен член Намджуна. Там, где его тело было уже растянуто, открыто.              – Ах.. Д-джун… – сорвалось с губ Джина, его бёдра замерли. Глаза распахнулись, встретив тёмный, горящий взгляд снизу.       – Т-и-ше… – Намджун прошептал так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком. Его пальцы сжали бёдра Джина сильнее, не давая ему отстраниться. Он приподнялся, его губы коснулись уголка рта Джина, а шёпот влился в него, как горячий мед: – Ты уже достаточно готов к чему-то новому, малыш… – Его язык лизнул нижнюю губу Джина. – Ты ещё не представляешь, сколько удовольствия я принесу тебе, когда ты приедешь ко мне… В мой дом… В мою постель… – Он сделал паузу, и Джин почувствовал, как пальцы Намджуна раздвигают его еще шире там, рядом.       Внезапное движение. Глубокое, плавное проникновение чего-то гладкого, прохладного и… большего, чем просто палец. Холодный силикон. Джин вскрикнул в предвкушении, но тут же впился зубами в собственную руку, прижатую ко рту. Глаза закатились от шока и невероятного, двойного наполнения. Тело вздрогнуло, сжавшись вокруг двух инородных тел с мучительной силой. Намджун застонал тихо, его член пульсировал внутри Джина от этого внезапного сжатия.              – Думаешь, что можно ограничиться маленькой имитацией под кроватью или стальной пробкой? – Его шёпот был прерывист от собственных ощущений. Он начал медленно двигать игрушку – не просто внутрь-наружу, а вращая, меняя угол, создавая нестерпимое трение рядом с собственным членом. – Я покажу тебе столько возможностей… столько путей к крышесносному, мучительному оргазму… – Он вогнал игрушку глубже, одновременно толкнув бёдрами вверх, загоняя свой член до упора. – …что ты забудешь собственное имя. Будешь помнить только моё. И то, как я свожу тебя с ума.       – Н-нет… – Джин задыхался, слёзы текли по его вискам. Его тело было разрываемо на части двойным вторжением, двойным удовольствием. Он пытался двигаться, но Намджун крепко держал его за бёдра. – Когда… когда ты успел? – Он хотел спросить об игрушке, но слова расплывались в хрипе. Намджун усмехнулся, его губы нашли мочку уха Джина, укусили.       – Перед отъездом… – прошептал он, его дыхание было горячим и торжествующим, – …пока ты помогал Миён загружать вещи в багажник… Я сбегал в твою комнату. Нашел кое-что… более подходящее для моего хорошего мальчика. – Он снова задвигал игрушкой, синхронизируя движения с толчками своего члена. – Готов к настоящему уроку, Джин-а? Готов научиться принимать… всё?              Джин не ответил. Он не мог. Он мог только сжимать зубами свою руку, заглушая вопли, и чувствовать, как его мир сужается до этой точки – до жгучего, невыносимого, двойного наполнения, до шёпота в ухо, до обещания будущего, где боль и удовольствие будут неразделимы. Осознание двойного вторжения – горячей, пульсирующей плоти Намджуна и холодного, неумолимого силикона – обрушилось на Джина волной паники и нечеловеческого возбуждения. Его тело вздрогнуло всем корпусом, как от удара током, мышцы живота и бёдер напряглись до предела, пытаясь вытолкнуть незваных гостей. Но Намджун был готов. Его руки, как стальные тиски, сомкнулись на бёдрах, прижимая его вниз, не давая ни сбежать, ни подняться навстречу движению. Он зафиксировал его в этой мучительной, растянутой позе.       – Ды-ы-ыши, – прохрипел Намджун снизу, его собственное лицо было искажено гримасой наслаждения и предельной концентрации. Вид Джина над ним – запрокинутая голова, перекошенное от шока и нарастающего безумия лицо, слёзы, стекающие по вискам, рука, засунутая в рот в тщетной попытке заглушить крик, – сводил его с ума. – Дыши через нос, малыш. Принимай. Ты же просил большего? Вот оно. Весь я… и кое-что еще. – Он начал двигаться. Не просто толчками. Синхронно, с дьявольской точностью. Его бедра мощно подались вверх, загоняя собственный член до самой глубины, растягивая Джина изнутри в одном направлении. И в тот же миг его рука, держащая толстую силиконовую игрушку, совершила вращательное движение внутри, против часовой стрелки, создавая невыносимое трение на совершенно ином участке чувствительных стенок. Затем – откат бёдер, частичное извлечение члена, и одновременно – плавное вытягивание игрушки почти до самого выхода, оставляя ледяную пустоту.       – МММФФФ! – Рык Джина был заглушен его же рукой. Глаза закатились, тело дернулось в конвульсивной попытке сжаться, но Намджун держал его мёртвой хваткой. Дикая, неконтролируемая волна возбуждения, ударившая в низ живота.       – Вот так… – Намджун дышал как загнанный зверь, его глаза не отрывались от лица Джина, смакуя каждую гримасу, каждый немой вопль. – Чувствуешь разницу, малыш? Чувствуешь, как я заполняю тебя… всеми способами? – Он повторил движение: мощный толчок бедрами вверх + жёсткое вращение игрушки внутри. Джин выгнулся дугой, его ноги задрожали, пальцы впились в грудь Намджуна, оставляя красные полосы. – Эта игрушка… – Намджун вытянул её почти полностью, заставив Джина всхлипнуть от внезапной пустоты, и тут же вогнал обратно с новой силой, одновременно всаживая в него себя до самого основания, – …ничто по сравнению с тем, что ждет тебя у меня. – Его губы растянулись в оскале, похожем на улыбку. – Я научу твое тело летать… и падать… без парашюта. – Он ускорил темп. Толчки бёдер стали короче, жёстче, почти безжалостными.              Джин плакал. Беззвучно, потоками. Его тело больше не принадлежало ему. Оно было ареной, на которой Намджун разыгрывал свою сладострастную пытку. Каждое движение игрушки рядом с членом вызывало новый спазм, новую волну огня, бегущую по нервам. Он чувствовал, как мышцы пресса судорожно сжимаются, как низ живота превращается в тугой, болезненный комок невыраженного напряжения. Оргазм висел над ним, невероятно близкий, но недостижимый в этом хаосе ощущений. Намджун не давал ему кончить. Он манипулировал его телом, как опытный дирижер, то подводя к самому краю, то отбрасывая назад волной двойного наполнения.              – П-па-почка… – хрип вырвался сквозь зубы и пальцы. Это был стон, мольба, признание поражения. – П-пожалуйста… Я… не могу…              Намджун замер на мгновение, его глаза вспыхнули триумфом. Он увидел то, что ждал: полную потерю контроля, абсолютную отдачу. Его рука, держащая игрушку, вытащила её полностью. Холодный силикон, блестящий от их смеси, лег на живот. Освобожденное отверстие судорожно сжалось, но тут же было заполнено до отказа только членом Намджуна. Он вошел так глубоко, что Джин почувствовал удар в самое нутро.              – Сейчас, малыш, – прошипел Намджун, его голос сорвался. Он отпустил бёдра и схватил за талию, приподняв и резко опуская вниз, контролируя каждый сантиметр погружения. Его рука рванулась между их тел, обхватила вздыбленный, мокрый от предэякулята член Джина. Сжала. – Кончай. Кончай прямо сейчас. С моим именем на губах. Но тихо.              Рука Намджуна двигалась по его члену с жестокой эффективностью, синхронизировано с глубокими, разбивающими толчками снизу. Джин замер. Его глаза расширились. Тело напряглось в одну струну. И он взорвался. Беззвучно. Словно его крик растворился в судорогах. Волны оргазма прокатились по нему с такой силой, что он видел искры. Его сперма горячими каплями брызнула на грудь Намджуна, на его собственный живот. Внутри него член Намджуна пульсировал, разливаясь горячим потоком, заполняя освободившееся пространство, смешиваясь с его собственными соками.       Они замерли. Джин, обмякший, дрожащий, всё ещё сидящий на Намджуне, чувствовал каждое последнее подрагивание его члена внутри себя. Намджун тяжело дышал, его руки скользнули вверх по спине, прижимая к своей потной груди. Он вытащил руку Джина изо рта – на коже остались четкие следы зубов. Большим пальцем стёр слёзы с его щёк.              – Молодец, – прошептал он хрипло, его губы коснулись мокрого виска. – Мой храбрый, тихий мальчик. – Его пальцы запутались в волосах Джина. – Представь, каково будет, когда я привяжу тебя и буду чередовать игрушки… всё больше… и больше… – Джин всхлипнул, прижимаясь к нему. Его тело было разбито, разорвано, но разум уже рисовал картины будущих пыток-наслаждений.                            

–

      Вечер был тёплым, пропитанным запахом скошенной травы и дымком от мангала. Они сидели за большим садовым столом – бабушка Ынхи, Миён, Тэ, Джин, Намджун и Чанмин. Последние дни на даче текли мирно, но напряжение между отцом и Намджуном витало в воздухе, как надвигающаяся гроза. Разговор зашел о будущем, неизбежно свернув на поступление Джина.              – …и я просто не понимаю, почему ты упорно игнорируешь учёбу здесь! – Чанмин стукнул кулаком по столу, заставив звякнуть стаканы. Его лицо покраснело. – Устойчивость, Джин! Карьера! А ты… – его взгляд с ненавистью скользнул по Намджуну, – …ты ведешься на сказки этого… этого вечного бродяги! Хочешь повторить его путь? Стать таким же неудачником без корней?              Джин сидел, сжавшись. Неделя бегства на речку, тайных взглядов и пылающих ночей под крышей столкнулась с грубой реальностью. Обида, копившаяся годами, смешалась с яростью за Намджуна и за себя.              – Я не хочу его путь! – выкрикнул Джин, вскакивая. Голос дрожал, но звучал громко. – Я хочу свой! И я поеду в ту Академию искусств! В тот город! Потому что я хочу рисовать! А ещё.. ещё.. я гей, и мне плевать, что ты об этом думаешь! Мне надоело прятаться!              Тишина. Густая, оглушительная. Комар прожужжал над столом, и этот звук казался громким. Бабушка Ынхи ахнула, поднеся руку ко рту. Миён замерла с салфеткой в руке. Тэ уставился на брата, широко раскрыв глаза. Намджун медленно, очень медленно поднес руку ко лбу, закрыл глаза и провел ладонью вниз по лицу, мысленно произнеся: «Вот идиот…». Это был жест не осуждения Джина, а полного понимания катастрофичности момента.       Чанмин вскочил. Его лицо стало багровым, жилы на шее надулись.              – ЧТО?! – его рёв потряс тишину. – Ты… ты что сказал?! Ты…       – Джин-а… – начала бабушка Ынхи, её голос дрожал, но в нём была попытка успокоить, принять. – Дорогой мой… это… это не страшно… Любовь бывает разной…       – Не страшно?! – Чанмин захохотал, но смех его был истеричным, полным злобы. Он резко повернулся к матери. – Тогда тебе стоит знать, мама, что и твой обожаемый Намджун… тоже из этой… компании! – Он ядовито растянул последнее слово. – Иначе почему у него до сих пор нет семьи? Хотя, – он язвительно оглядел Намджуна, – думаю, и его взбалмошный характер сыграл роль. Никто не выдержит! – Намджун, до сих пор сидевший как изваяние, резко поднял голову. Его глаза вспыхнули холодным огнем.       – Откуда ты… что ты несешь, Чанмин? – его голос был опасным, низким. – Выдумываешь грязь, чтобы замазать сына?       – Выдумываю? – Чанмин вышел вперёд, тыча пальцем в Намджуна. – Я знаю! Я ждал этого годами! Я спалил тебя, когда тебе было семнадцать! За школой! Ты целовался с этим… с этим долговязым парнем из твоего класса! Целовался так, что у меня, подростка, глаза на лоб полезли! Так что не ври!              На лице Намджуна мелькнуло нечто – шок, быстро сменившийся леденящей яростью. Он ничего не сказал. Молчание было красноречивее любых слов. Бабушка Ынхи смотрела то на одного сына, то на другого, её лицо было пепельно-серым.              – Вот видишь, мама? – Чанмин торжествовал, но его торжество было горьким. – Твой идеал… Он такой же…       – Довольно! – Ынхи встала, её голос неожиданно окреп. – Довольно грязи! Оба! Сидите! – Она снова опустилась на стул, тяжело дыша. – Мы… мы должны поговорить о другом. О завтрашнем дне. О завещании. Я решила… – она посмотрела на Намджуна, потом на Чанмина, – …разделить и городскую квартиру, и дачу пополам. Каждому по половине. – Чанмин фыркнул       – Квартира принадлежала моему отцу! А эта дача… – он махнул рукой, – …её строил его отец. Потом вы с ним достраивали. Пусть он её и берет! Мне не нужны воспоминания с ним под одной крышей даже в виде доли! – Намджун медленно поднял взгляд. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря.       – Квартира твоего отца мне действительно не нужна, – произнес он четко, ледяным тоном. – А дача… Да, её строил мой отец. Половина её – моя по праву наследства от него. Я не претендую на всю. Твоя половина – это мамина доля. – Он сделал паузу, и атмосфера сгустилась. Все почувствовали, что будет дальшее. Его взгляд скользнул к Джину, который сидел, сгорбившись, избегая взглядов, потом вернулся к Чанмину. – Но раз уж речь зашла о квартире… Я передумал. Я соглашусь на свою долю в ней. – Чанмин окаменел. На его лице отразилось чистое недоумение.       – Что? Только что говорил, что не нужна…       – Ради Джина, – Намджун выговорил каждое слово с ледяной отчетливостью. – Чтобы ты не смог выставить его за двор, как выставил меня тогда. Чтобы у него всегда было право жить под крышей, которая будет частично принадлежать мне. Учитывая мою долю, ты не сможешь просто так вышвырнуть его на улицу, если он осмелится жить не по твоим правилам. Если он осмелится быть собой.              Тишина повисла тяжелее свинца. Чанмин смотрел на Намджуна, его лицо перекосилось от смеси ярости, ненависти и… страха. Страха потерять контроль. Страха перед этим человеком, который всегда находил способ ударить в самое больное место. Намджун смотрел в ответ. Ни презрения, ни злорадства – только холодное, абсолютное, взаимное уничтожающее презрение. Два сводных брата, связанные годами вражды, обиды и теперь – неожиданным щитом для Джина, стояли по разные стороны стола, как два полюса ненависти.бВоздух трещал от невысказанного.              – Езжай! – Чанмин выплюнул слово, как кость. – Езжай с ним к чёртовой матери! Мне плевать! Ты всё равно уже не мой сын! Ты его… его тень!              Намджун медленно поднял голову. Он не смотрел на Джина, его тёмные, невероятно спокойные глаза были прикованы к лицу Чанмина.              – Ты злишься на Джина, – произнес он тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. – Но твой гнев – это маска. Под ней – страх. Страх признать, что вёе это – результат твоего воспитания. Твоего выбора. – Он сделал шаг вперед, и Чанмин инстинктивно отступил на полшага. – Джин был твоим первым ребенком. Ты боялся. Боялся совершить ошибку, боялся не справиться. И ты… ты позволил мне приблизиться к нему. Ты сам открыл дверь, когда я предлагал погулять с ним, почитать сказку, помочь с уроками. Ты разрешил мне заниматься его воспитанием. И Джин… – Намджун кивнул в сторону парня, который смотрел на него с немым ужасом и надеждой, – …потянулся ко мне. Потому что я не боялся его. Потому что я видел в нём личность, а не свою копию или ошибку. А потом, с возрастом, ты понял. Понял, что Джин похож на меня. Не внешне. Характером. Повадками. Упрямством. Добротой, которую ты считаешь слабостью. И ты обиделся. Жутко, по-детски обиделся. На меня. На Джина. Но только не на себя. Я ведь прав, братец?       – Заткнись! – заорал Чанмин, но в его крике слышалась паника. Он снова отступил. – Ты… ты никто в этой семье! Никто! Ты чужой! Мама слишком добрая, что вообще взяла тебя! Но как ты вырос таким… таким…       – Каким? – Намджун перебил его, его голос гремел, но без истерики. В нём была ледяная мощь. – Я люблю её как родную! И всегда буду любить! Каким бы мой характер ни был – я всегда делал для неё и для этой семьи всё, что мог! Даже когда ты отталкивал меня! Даже когда ненавидел! – Но Чанмина было уже не остановить. Годы копившегося яда, ревности, ощущения, что его место занял чужак, вырвались наружу.       – Для меня ты никто! И останешься никем! Тень! Призрак прошлого! Убирайся из моего дома!              Намджун замер. Что-то в его глазах погасло. Не гнев, а последняя искра надежды на что-то человеческое в брате. Он посмотрел на Чанмина с таким леденящим презрением, что тот снова отпрянул. Затем резко швырнул на стол стакан, который держал в руке. Стекло разбилось с громким звоном. Он развернулся и пошел прочь. К калитке. Прочь от этого дома, от этой семьи, от этого ада.              – Аджосси?! – Джин вскочил, как ужаленный. Сердце бешено колотилось, в глазах стояли слёзы паники. – Стой! Пожалуйста! – Он рванулся за ним, но сильная рука отца вцепилась в его запястье, как капкан, больно сдавив кости.       – Пусть идёт! – прошипел Чанмин, таща Джина назад. – И плевать ему, что ты хочешь учиться в его городе! Плевать ему на тебя! Он такой же эгоист, как всегда! – Джин дёрнулся с нечеловеческой силой. Страх быть брошенным снова, как тогда, в тринадцать лет, когда он кричал с балкона, смешался с яростью и отчаянием.       – Ты не можешь меня снова бросить! – его крик разорвал вечернюю тишину, переходя в рыдания. Слёзы текли ручьями. – Не можешь! Мне не тринадцать! Ты не можешь опять так поступить! Аджосси! Пожалуйста! НЕ УХОДИ!              Хлоп!              Резкий, звонкий звук пощёчины оглушил всех. Чанмин, не выдержав истерики, ударил сына по лицу. Джин захлебнулся рыданиями, пошатнулся, щека горела огнем, в ушах звенело.       Шаги Намджуна, уже почти достигшие калитки, резко оборвались. Он замер. Спина его напряглась, как тетива лука. Боль от этого надрывающегося детского крика, от этого знакомого, унизительного звука удара – пронзила его глубже любого ножа.       Он развернулся. Молниеносно. Лицо его было искажено чистой, первобытной яростью. Он не шел – он летел обратно к столу. Чанмин, увидев его лицо, побледнел и инстинктивно отпрянул от Джина, подняв руки, как бы защищаясь. Но Намджун прошёл мимо него, как мимо пустого места. Его цель была одна.              Он подлетел к Джину, который стоял, прижимая ладонь к пылающей щеке, всхлипывая, маленький и сломленный. Намджун отодвинул его руку. Его большая, сильная ладонь легла на горящую кожу, пальцы нежно коснулись следов отцовских пальцев. Он притянул Джина к себе, крепко обнял, прижал его голову к своей груди, защищая всем телом.              – Тссс… тише, малыш, тише… – его шепот был бесконечно нежным. Он гладил взъерошенные волосы Джина, чувствуя, как тот дрожит всем телом. Потом он поднял голову. Его глаза, полные адского огня, впились в Чанмина, который стоял в двух шагах, бледный и мелко дрожащий. – На сына руку поднял? – голос Намджуна был тихим, но таким опасным, что даже бабушка Ынхи замерла. – На родного сына? А что же на меня не поднимешь, братец? А? – Он сделал шаг в сторону Чанмина, и тот отпрянул еще дальше. – Может… боишься? Боишься, что я отвечу? Как настоящий мужчина?              Чанмин не нашелся, что ответить. Его трусость была очевидна всем.              Намджун фыркнул с безграничным презрением и снова повернулся к Джину, который смотрел на него сквозь слёзы, цепляясь за его футболку. Намджун обхватил его лицо руками, заставив встретить свой взгляд. В его глазах уже не было ярости. Была твёрдая, железная уверенность.              – Я никуда не уйду, – сказал он чётко, громко, чтобы слышали все. Его слова были клятвой, брошенной в лицо всему миру. – Слышишь меня, Джин-а? Я никуда не уйду. Не брошу. Никогда больше. – Он притянул Джина снова к себе, крепко обнял, ограждая от всех взглядов, от всей ненависти, от прошлого. Джин вцепился в него, его рыдания стали тише.              Ударить. Сейчас же. Отплатить ему за этот удар, за унижение, за все годы боли, которые он причинил Джину… Кулак Намджуна сжался сам по себе. Но тут же, как ледяной душ, накатило осознание: Нет. У него нет такого права. Он не отец. И он не хочет, чтобы Джин увидел его таким – яростным, неконтролируемым, таким же жестоким, как Чанмин. Он не хочет быть в глазах Джина монстром, который решает проблемы кулаками. Джин и так видел слишком много гнева за этот вечер.                     Джин… Всегда самый близкий. С самого первого дня, когда крошечный сверток с огромными глазами лежал у него на руках, а руки Чанмина дрожали от неуверенности. Намджун справлялся тогда лучше всех – пеленал, укачивал, успокаивал ночные страхи. А потом Джин начал тянуться к нему сам. Сначала это была чистая, светлая привязанность ребёнка к сильному, надежному взрослому – почти отцовская фигура, старший брат, герой. Но та ночь… Когда детское любопытство и пробуждающаяся сексуальность столкнулись с его собственной слабостью, с его невозможностью оттолкнуть это доверие… Что-то щёлкнуло. В обоих. Искра пробежала не по детско-родительской линии, а по совсем другой – опасной, запретной. Намджун знал, что это неправильно. Аморально. Грешно. Он знал, что виноват. Виноват в том, что позволил этому случиться тогда, виноват в том, что разжег этот огонь в Джине, который теперь горел с такой силой.              Он понимал, что Джин, даже сейчас, в двадцать три, не осознавал всей глубины пропасти, в которую они сползали. Для Джина это было продолжением той детской тяги, исполнением обещанного, смешанным с взрослым влечением. Намджун же видел цепи – цепи зависимости, травмы, нездоровой динамики, где он, сильный, взрослый, когда-то бывший авторитетом, теперь стал объектом болезненной страсти. И он не мог себе позволить этого. Не мог позволить Джину окончательно запутаться в этих цепях. Его бегство десять лет назад было отчаянной попыткой разорвать их. Самым лучшим, самым правильным способом ему тогда казалось – отдалиться. Дождаться, пока Джин повзрослеет, достигнет возраста, когда решения можно принимать осознанно. Надеялся, что время, расстояние, взрослая жизнь – всё это образумит Джина, сотрет ту детскую искру в пепел забвения.              День ухода… Картина встала перед глазами с болезненной четкостью. Он шёл от подъезда, спиной к дому, к балкону, с которого нёсся надрывающийся, детский крик: «Аджосси! НЕ УХОДИ! ВЕРНИСЬ!» И обернувшись… Увидел, как Чанмин грубо оттаскивает Джина от перил, как мальчик бьётся в его руках, лицо искажено горем. И Намджун… не вернулся. Не мог. Потому что вернуться – значило дать ложную надежду, подлить масла в огонь, сделать в итоге ещё больнее. Слёзы катились по его щекам, пока он шёл, не видя дороги, осознавая страшную правду: он не может туда вернуться. И он должен так поступить. Ради Джина. Решение было мучительным, как ампутация, но он его принял. Не брать трубки. Не отвечать на сообщения. Даже на самые отчаянные, полные детских слез и непонимания: «Почему? Что я сделал не так? Прости меня, аджосси! Вернись!» Он стирал их, блокировал номер, пытался выжечь память. Ради его же блага. Казалось тогда.              И вот… спустя десять лет. Когда он звонил в дверной звонок, стоя на том самом пороге, его сердце бешено колотилось не только от напряжения встречи с братом, но и от тайной, запретной надежды. Надежды, что Джин вырос. По-настоящему вырос. Что он забыл. Что тот огонек погас, сменившись здоровыми отношениями, учёбой, друзьями. Он видел фото и видео, что присылала Ынхи – Джин с друзьями, Джин за мольбертом, Джин, ставший мужчиной. И где-то глубоко в груди, под слоями рациональных доводов и чувства вины, тлел тот самый «странный огонек». Неугасимый. Греховный. Что-то о том самом обещании, данном маленькому, ничего не понимающему, глупому Джину: «Я сделаю это, когда ты вырастешь». Обещании, которое он сам себе клялся забыть.              И когда дверь открылась…              Хватило одной минуты. Одного взгляда. Они стояли – Джин напрямую, открыто, его взрослые глаза, полные боли, вопросов и… узнавания. А Намджун – прячась за тёмными стёклами очков, как за щитом. Но щит оказался бумажным. Тот взгляд Джина пронзил его насквозь. Тот же огонь. Тот же немой вызов. Та же обида, смешанная с ожиданием. Не ожиданием дяди или опекуна. Ожиданием его. Намджуна. Того, кто дал обещание. Того, кто исчез.              И Намджун понял. Понял с ледяной ясностью, стоя на пороге этого проклятого и любимого дома. Его побег длиной в десять лет был тщетен. Стена, которую он так тщательно возводил – из расстояния, молчания, рациональных доводов – рухнула в одно мгновение под тяжестью этого взгляда. Он не просто вернулся в этот дом. Он шагнул прямиком в пасть старого, неискупимого греха. И Джин, его Джин, уже не ребёнок, но всё так же пленник той детской, искаженной привязанности, стал одновременно и его единственным якорем в этом хаосе, и его неминуемой гибелью. Объятия, в которых он держал Джина сейчас, были и защитой, и клеткой. И клятва «Я никуда не уйду» звучала как приговор. Приговор им обоим.                     Ладони Намджуна, шершавые от садовой земли и ещё дрожащие от адреналина, крепко обхватывали лицо Джина. Большие пальцы осторожно смахивали влагу с пылающей щеки – следы слёз и отцовской пощечины. Взгляд Намджуна, тёмный и невероятно усталый, но твердый, впивался в перепуганные, полные недоверия глаза парня.              – Иди наверх, Джин-а, – сказал он тихо, но так, что слова прозвучали как приказ, от которого не отмахнуться. Голос был низким, чуть хрипловатым от напряжения.       – Нет… – Джин всхлипнул, его пальцы вцепились в рукава Намджуна, как в спасительный канат. Он тряс головой, тёмные пряди падали на лоб. – Нет. Я не уйду… Иначе ты… – Он не договорил, но страх в его глазах кричал громче слов: Иначе ты исчезнешь снова. Как тогда. Намджун сжал его лицо чуть сильнее, заставив встретить свой взгляд без возможности отвернуться.       – Всё будет в порядке, – повторил он, стараясь вложить в слова всю возможную уверенность, хотя внутри всё ещё клокотало. – Я здесь.       – Нет! – Голос Джина сорвался на отчаянный шепот. – Ты уйдешь, аджосси… Я знаю… Как тогда…       – Джин. – Намджун не повысил голос. Наоборот, он стал ещё тише, ещё жёстче, как стальная проволока. Глаза сузились. – Я сказал: иди в комнату. Сокджин. – Использование настоящего имени, а не ласкового «малыш», подействовало как ледяной душ. Джин замер, всхлип застрял в горле. – Я никуда не уйду, – продолжил Намджун, и в этот раз его голос смягчился, стал почти нежным, но неумолимым. Он наклонился чуть ближе, его лоб почти коснулся лба Джина. – Обещаю. Клянусь тебе. Я поднимусь позже. Сейчас… – его взгляд скользнул к Тэхёну, который стоял в паре шагов, напуганный и растерянный, широко раскрыв глаза на разыгравшийся ужас взрослых, – …забери Тэ с собой в дом. Успокой его. Сделай чаю. Побудь с ним. Ему страшно.              Он отпустил лицо Джина, но не отстранился. Его руки плавно спустились на плечи парня, сжали их ободряюще, повернули в сторону дома. Жест был направляющим, властным, но в нем не было грубости. Была отеческая забота, смешанная с железной необходимостью развести стороны конфликта.              Джин колебался секунду, его взгляд метнулся от лица Намджуна к бледному, перекошенному лицу отца, потом к испуганному Тэ. В его глазах всё ещё читалась паника, недоверие, но приказ Намджуна, подкрепленный его присутствием и обещанием, сработал. Он кивнул, коротко и резко, словно сдаваясь.              – Тэ, – позвал Джин, голос его был хриплым, но он старался взять себя в руки. – Пошли. Поможешь мне… с чайником. – Он протянул руку младшему брату, не глядя на отца. Тэхён, словно проснувшись, бросился к нему, ухватился за руку мёртвой хваткой.              Намджун смотрел, как они уходят, пока дверь дома не закрылась за ними. Только тогда он медленно, очень медленно повернулся обратно к Чанмину. Вся мягкость, вся нежность, обращённая к Джину, испарилась. Его лицо снова стало каменной маской. Глаза – ледяными осколками.              – Ну что, братец? – его голос был тихим, как шелест змеи в траве. – Остались один на один. Давай поговорим. По-мужски. Без свидетелей. Без ударов по детям. Обо всём, что накипело за эти… десять лет. И о том, что будет дальше. Особенно о Джине. И о моей доле в этом доме.                            

–

      На чердаке царила тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Джина и мерным стуком сердца Намджуна под его ухом. Они сидели на сдвинутых матрасах, Джин прижат к груди Намджуна, его руки крепко обхватывали парня, как щит. Он уткнулся лицом в футболку, мелко дрожа, словно загнанный зверь, нашедший временное укрытие. Его пальцы впились в ткань.              – Я здесь, Джин-а, – шептал Намджун, его губы касались макушки парня. Рука медленно гладила его спину, стараясь унять дрожь. – Я никуда не уйду. Слышишь? Никуда. Обещание есть обещание.              Джин не отвечал. Он лишь глубже зарылся в него, как будто боялся, что его отнимут силой. Они сидели так долго – пока сумерки за окном не сменились глубокой ночью, пока дыхание Джина не стало ровнее, а хватка – чуть слабее. Намджун думал, что он, возможно, задремал, измотанный слезами и адреналином.              Тихий, осторожный стук в дверь чердака заставил их обоих вздрогнуть. Джин напрягся, как струна.              – Кто? – прошептал он, голос хриплый от слёз.       – Ш-ш, малыш, всё хорошо, – успокоил его Намджун, осторожно высвобождаясь из объятий. Он уложил Джина на матрас, накрыл одеялом. – Лежи. Я сейчас.              Он подошёл к двери, приоткрыл её. На пороге, освещенная тусклым светом с лестницы, стояла Ынхи. Её лицо в морщинах казалось ещё более уставшим, глаза были красными от слёз, но в них светилась тревога и… понимание, которое заставило Намджуна внутренне сжаться.              – Намджун-а, сынок, – тихо начала она.       – Да, мама, – ответил Намджун, его голос звучал устало, но настороженно. Он знал, что разговор будет непростым. Прикрыв за собой дверь мужчина вышел на лестницу. Ынхи подошла ближе, понизив голос до едва слышного шепота.       – Прошу тебя… будь осторожнее. – Намджун нахмурился.       – О чем ты, мама? С Чанмином? Я не трону его, если он не…       – Нет, сынок, не о нём, – она покачала головой, её рука дрогнула. – Я… я о Джине. – Намджун замер. В груди что-то холодное сжалось. – Он тебе… он тебе очень доверяет, – продолжила Ынхи, её глаза умоляли понять. – И я вижу это. Вижу, как он к тебе тянется… как светится, когда ты рядом. И это… это прекрасно, сынок, после всего, что он пережил с отцом. Но… – она сделала паузу, подбирая слова, – …но я прошу, будь очень аккуратен с ним. Пожалуйста.       – Но? – Намджун почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он начал понимать, куда клонит мать. Понимать, что она видит гораздо больше, чем он предполагал. Что Джин, возможно, не так уж хорошо скрывал свои чувства. Ынхи посмотрела прямо в его глаза, и в её взгляде не было осуждения, только глубокая материнская тревога и предостережение.       – Он очень к тебе привязан, Намджун-а. Сильно. И… Джин ведь прекрасно понимает, что вы… что вы не кровные родственники. Что связь эта… другая. – Она не произнесла слова «юридическая» или «формальная», но они висели в воздухе. – И я боюсь… – голос её дрогнул, – …как бы он не начал смотреть на тебя… в другом плане. Не как на дядю. А как… – она не договорила, но смысл был ясен. Как на мужчину.              На мгновение воцарилась гнетущая тишина. Намджун стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Его мать знала. Или, по крайней мере, догадывалась о самых опасных, самых запретных оттенках привязанности Джина. Возможно, видела то, что он сам старался не замечать в глазах парня за ужином, в его порыве защитить его.              – Мама… – он начал, но голос его сорвался. Что он мог сказать? Оправдываться? Отрицать? Говорить, что сам боится этого больше всего на свете? Что он в ловушке между обещанием, данным ребёнку, и аморальностью его исполнения для взрослого?                     Ынхи увидела его растерянность, его внутреннюю борьбу. Она положила свою старческую, дрожащую руку поверх его сильной, но сейчас такой же дрожащей руки.              – Я не осуждаю, сынок, – прошептала она с невероятной нежностью. – Я вижу, как ты к нему относишься. Вижу заботу. Вижу… ту боль, что ты носишь в себе. Но он… он молод. Уязвим. И пережил столько боли из-за отца. Пожалуйста… – её пальцы сжали его руку, – …будь мудрее. Будь сильнее. Не дай этой привязанности… обжечь его ещё сильнее. Защити его. И защити себя.              Она не стала ждать ответа. Она знала, что сказала достаточно. Ещё один взгляд, полный любви и тревоги – на Намджуна и она тихо ушла.                     Намджун спустился по скрипучим ступеням, миновал тихий дом, где каждое дыхание казалось обвинением, и вышел в прохладную ночь. Запах влажной земли и скошенной травы ударил в ноздри, но не принес облегчения. Он прошёл через сад, где тени деревьев казались длиннее и темнее обычного, и уселся под небольшим деревом у самого края их участка, спиной к дому, лицом к темноте полей. Спичка чиркнула, осветив на мгновение его усталое, напряженное лицо. Запах табака смешался с ночным воздухом. Он затянулся глубоко, пытаясь прогнать холодное сжатие в груди, слова матери: «Будь мудрее. Будь сильнее. Не дай этой привязанности… обжечь его еще сильнее.» Как? Как быть мудрее, когда само его существование рядом с Джином кажется ошибкой? Как быть сильнее, когда каждое прикосновение парня разбивает его защиту вдребезги?              Он просидел так, не зная, сколько времени прошло. Сигарета догорела до фильтра, но он не заметил, пока ожог не коснулся пальцев. Он бросил окурок, растёр его ботинком о землю, закрыл глаза, опершись головой о шершавую кору дерева. Тишина ночи давила.       Шаги. Тихие, осторожные, по траве. Намджун не открыл глаз сразу. Он знал, кто это.              – Я всё слышал, аджосси…              Голос Джина был тихим, но твёрдым. Без дрожи, без слёз, которые были на чердаке. Намджун медленно поднял голову. Джин стоял перед ним, бледный в лунном свете, в той же футболке, что и раньше. Его глаза, широко открытые, смотрели прямо, без утайки.              Намджун просто посмотрел на него. Вопрос застыл в его взгляде, в чуть приподнятой брови. Как? Зачем? Что теперь?              – Ваш с бабушкой разговор, – пояснил Джин, словно читая его мысли. Он сделал шаг ближе. – Я стоял за дверью.              В груди Намджуна что-то оборвалось. Весь этот стыд, вся эта неловкость, которую он так тщательно прятал – теперь были обнажены. Он опустил взгляд, потом снова поднял его на Джина. Голос его был низким, хрипловатым от дыма и напряжения.              – Джин… Она права. Как бы… как бы ни было тяжело это признать. Как бы я ни… – Он запнулся, ища слова. – Я тоже не хочу делать тебе больно. Понимаешь… – Он встал, чтобы быть с ним на одном уровне, почувствовать его близость, но и создать хоть какую-то дистанцию. – Если для тебя всё, что между нами… только какая-то детская привязанность, реакция на боль… только… секс… адреналин… то… – Он жестом обозначил неизбежность, невозможность продолжения. Тогда нам нужно остановиться, пока не поздно. Джин резко шагнул вперед, сократив дистанцию до минимума. Его глаза вспыхнули.       – Думаешь, у меня никогда отношений не было? – выпалил он, и в его голосе зазвучала обида, даже злость. – Мне 23, аджосси. Не ребенок. Да, – он чуть отвёл взгляд, потом снова впился в Намджуна, – да, до секса с другими дело не доходило. Может, где-то подсознательно… всех своих партнеров я сравнивал с тобой. С тем, каким ты был тогда… и каким стал сейчас. Но… – Он сжал кулаки. – Но у меня в принципе отношения не клеились. Мне было тяжело, не комфортно… Я не мог… довериться. Расслабиться. А с тобой… – Его голос дрогнул, но не от слабости, а от нахлынувших чувств. – Мы всю неделю с тобой провели вместе. Мы ведь не только трахались! Мы говорили, смеялись, молчали вместе… готовили, бродили… Если… если тебе со мной было скучно, если это для тебя был только секс и адреналин… тогда… – Он не закончил, но в его глазах читался вызов и страх отвержения. Намджун резко вскинул голову.       – Нет! – сорвалось с его губ прежде, чем он осознал. Он схватил Джина за плечи, не для того, чтобы удержать, а чтобы донести искренность. – Нет, Джин, нет! Скучно? Ни секунды! Каждая минута с тобой… – Он выдохнул, стараясь облечь хаос чувств в слова. – Просто… провести неделю вместе в этом вакууме, вдали от всего – это одно. Это… капсула. У нас сейчас действительно адреналин плещет через край из-за риска, из-за отца… из-за всего этого кошмара. И мы… мы же изучаем друг друга заново, как взрослые люди, сквозь призму того, что было, и того… что происходит сейчас. Но жить вместе… – Он отпустил его плечи, провел рукой по лицу. – Ты переедешь ко мне, поступишь в академию… это будет другая жизнь. Реальная. С графиками, счетами, усталостью, мелочами, которые раздражают. Ты же понимаешь, что мы не сможем целыми днями просто смотреть фильмы и… – он запнулся, – …и быть так близко.       – Боишься, что бытовуха нас сожрёт? – спросил Джин, и в его глазах мелькнул огонек знакомого упрямства, смешанный с надеждой. Он искал лазейку, способ доказать, что они справятся. Намджун покачал головой. Страх был глубже, приземленнее, страшнее.       – Меня больше волнует… боишься ли этого ты? И готов ли ты к чему-то… серьезному? Не к побегу от отца ко мне. Не к страстному роману на чердаке. А к… обыденности. Ко всему этому. Со мной. Готов ли ты к тому, что я не всегда буду тем идеальным спасителем с чердака? Что у меня могут быть плохие дни, глупые привычки, что я могу раздражать? – Он смотрел Джину прямо в глаза, ища не юношеский пыл, а зрелое понимание. – Это огромный шаг, Джин-а. Не только для меня.              Джин замер. Лунный свет серебрил его чёрные волосы, ложился тенями на его молодое, серьёзное лицо. Он так долго смотрел на Намджуна, что тот начал бояться ответа. Потом губы Джина дрогнули.              – Аджосси… – он произнес тихо, почти беззвучно.       – М? – Намджун наклонился чуть ближе, ловя каждое слово. Джин сделал глубокий вдох. Его глаза не отводили взгляда.       – Что ты чувствуешь ко мне? Прямо сейчас. Не как дядя к племяннику. А… как мужчина к мужчине? – Вопрос висел в воздухе, смелый, обжигающе прямой, сметающий все условности и предостережения Ынхи.              Намджун почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он хотел отвернуться, уйти, спрятаться. Но Джин стоял перед ним, открытый и требующий правды. Мужчина обхватил своё лицо руками, потер виски, потом опустил руки и встретил его взгляд. В его глазах была буря – вина, страх, нежность, запретное влечение, отчаяние.              – То, чего нельзя, Джин-а… – вырвалось у него хрипло. – То, что… не должно было случиться. То, что принесет нам обоим боль.       – Если бы тогда, в детстве… – начал Джин, голос его стал тише, мечтательнее, – …всего этого не произошло… той ночью.. – Он махнул рукой, отгоняя призраки прошлого. – …то, возможно, и сейчас ничего бы не было? Просто… дядя и племянник? – Намджун горько усмехнулся.       – То? Тогда? Возможно. Но «тогда» случилось. И мысль о том, что ты вырос… что было тогда между нами… что я должен был защитить тебя, а не… – Он не договорил, но жест его руки выразил все: а не стать тем, кто использует твою уязвимость. – …эта мысль порождает не самое хорошее в моей голове, Джин. Чувство вины. Страх причинить вред.              Джин снова шагнул вперёд. Теперь между ними не было и сантиметра. Он положил ладони на грудь Намджуна, ощущая сильное, учащенно бьющееся сердце под футболкой.              – Я не боюсь твоих мыслей, аджосси. Я не боюсь прошлого. И я не боюсь будущего с тобой – ни быта, ни ссор, ни твоих плохих дней. – Его глаза горели решимостью. – Я хочу быть с тобой. Не потому, что ты спас меня. А потому что… ты ты. И то, что ты сказал… про обыденность… это пугает? Может, немного. Но я не бегу от этого. Я не боюсь попробовать. С тобой.              Намджун смотрел на него, на этого удивительного, смелого, раненого, но не сломленного юношу, который требовал от него невозможного – честности и веры. Он видел не ребенка, не племянника, а человека. Мужчину. Который выбирал его. Несмотря ни на что. Его защитные стены рухнули. Он обхватил лицо Джина ладонями, большими пальцами проведя по влажным следам у глаз (когда он успел заплакать?).              – Зачем я тебе такой старый? – прошептал он, и в его улыбке, наконец, появилась настоящая нежность, смешанная с легкой самоиронией. Груз лет, вины, ответственности – всё это вдруг показалось не таким важным перед лицом этой дерзкой, чистой настойчивости. Джин фыркнул, коротко, почти счастливо. Он прижался лбом к его плечу, потом поднял голову, его глаза сияли в темноте.       – Старый? Тебе всего лишь 37, аджосси, – он сказал это с такой тёплой, почти дерзкой нежностью, что Намджун не смог сдержать тихого смешка. – А мне… мне нужен именно ты.              И прежде чем Намджун смог что-то ответить, что-то возразить, привести ещё один довод разума, Джин прижался губами к его рту. Намджун не оттолкнул его. Он обнял его крепко, прижал к себе, отвечая на поцелуй с такой нежностью и обреченностью, как будто целовал солнце, зная, что оно может обжечь, но уже не в силах оторваться от его тепла. Слова матери ещё висели в воздухе, холодным предостережением. Но под этим деревом, на краю участка, в объятиях друг друга, они, казалось, решили попробовать быть мудрыми и сильными… вместе.              Тишину ночи нарушал только шелест листьев и их сбившееся, слившееся в одно дыхание.