Без пробега

Утро было невыносимо ясным. Из-за штор пробивался мягкий дневной свет, и в гостиной Ирука ходил кругами, цепляясь взглядом за каждую деталь: книги на столе, пустая чашка, куртка Какаши, брошенная на спинку кресла. Он должен был вчера отказаться, удержать себя в руках. Потому что… ну, черт. Потому что в этой машине все случилось слишком быстро. Ирука опустился на край дивана, сцепил пальцы, уставился в пол. «Я мог остановиться». Он действительно мог. Был трезв. Четко осознавал, что Какаши пьян, а значит, не в состоянии принимать решения. Но тот сам тянулся. Целовал так, будто знал, кого хочет. Отдавался с жаром, и это поплавило мозги и самоконтроль. Ирука помнил, как он задыхался от желания в тесноте кожаного салона, когда Какаши стиснул его запястье, царапнул зубами шею и зашептал — хрипло, низко — «Пожалуйста…» Ирука тогда подумал: он знает, что делает. А теперь? Теперь он в гостиной, как в клетке, а наверху — в его постели Какаши. И Ирука не мог вспомнить, как дышать. «Если он скажет, что это было ошибкой… что я воспользовался…» Ирука сжал челюсть, подошел к окну. За стеклом мокро блестели улицы, недавно прошел дождь. Внутри было душно. Он открыл окно, вдохнул прохладу, но легче не стало. Он представил этот разговор. Как войдет. Как сядет на край кровати. Как подберет слова. «Какаши, послушай… я должен извиниться. Это не должно было… Я не должен был. Ты был пьян. Это моя вина». А если тот просто скажет «Ублюдок», развернется и уйдет? Или — хуже — промолчит? Там, в машине, Ирука впервые за долгое время почувствовал, что все — руки, губы, движения, дыхание — не просто про секс на один раз. Он сжал пальцы в кулак. «Только бы он не пожалел…» «Будь моя воля…» Ирука прикрыл глаза. «Будь моя воля, я бы вообще от него не отходил. Целовал бы, как больной. Медленно. До дрожи. До стонов. До конца жизни». Но реальность была суха и проста, как отчет по KPI. Какаши — его подчиненный. Он — внук владельца. А если это узнают — никто не скажет, что он умный, что сам добился, что вытянул салон из минуса. Скажут: спит с боссом. Раньше это было ложью и всего лишь сплетней, можно было отмахнуться, но вчера все видели, что Ирука увез его пьяного, и многие знали... Да он и не скрывал свою ориентацию. Если будет скандал, и Какаши подаст иск... Ирука почувствовал эту мысль как нож в бок. «Нет, вряд ли, Какаши не станет… Но слухи теперь будет не остановить». — Хозяйская подстилка, — пробормотал он себе под нос. — Вот, что подумают. И уже неважно, как он работает. Неважно, что не лебезил, не просил. Что держал дистанцию и был чертовски горд. Ирука тяжело выдохнул и отпил наконец глоток остывшего кофе. А как быть? Он не знал. Было бы проще, если бы это было просто влечение. Просто ночь. Но нет — он хотел этого человека всего. Его голову, его сарказм, его злость, его молчание, когда он в работе, и то, как он держится, когда устал. «Старый лис все рассчитал, — подумал он, вспомнив Сарутоби. — Споил. Отдал в руки. Подсунул, как шахматную фигуру, зная, что я не выдержу». Ирука вздрогнул. «Я и не выдержал». Он выругался тихо. Поставил чашку. Ночь вчера была теплая. Они стояли у машины. Какаши шатался, пытался держаться на ногах — упрямо, но с трудом соображая. Рубашка распахнута у горла. Волосы растрепаны. Щеки горячие. Он прижался, положив лоб ему на плечо, как будто больше никуда не мог приткнуться. Ирука обнял его. Инстинктивно. Молча. Он поднял голову. Ирука встретил его взгляд — сонный, пьяный, но теплый. И все случилось быстро. Какаши поцеловал его. Осторжно, как будто не был уверен, можно ли. А Ирука — не отстранился. Он прижал его ближе. Крепко, жадно, как будто хотел утонуть в этом поцелуе. Какаши был горячий, податливый. Целовался медленно, но вкусно. Губы чуть приоткрыты, дыхание теплое, пальцы сжимаются на его боку. Он будто принадлежал ему в этот момент — без страха, без игр. Ирука почувствовал, как все внутри срывается. Он хотел его. Наплевать на условности. Но он понимал, что, возможно, Какаши держится за него, но не до конца осознает, где он, с кем он, что происходит. Не потому что решил. Ирука с трудом отстранился. Лоб ко лбу. Пальцы дрожали. — Все. Хватит, — выдохнул он сам себе, не ему. — Не сейчас. Не так. Не с тобой, если ты завтра ничего не вспомнишь. Сегодня он понимал, что надо было остановиться тогда. И, возможно, все еще можно было спасти. Ирука понимал: как бы ни было сложно, он не хочет терять Какаши. Ни как мужчину, ни как управленца, ни как того единственного человека, к которому его влекло так сильно, что хотелось посвятить этому чувству всю свою жизнь. «Я что-нибудь придумаю, — подумал он. — Главное — не отпустить».

***

Он проснулся резко, как будто кто-то хлопнул дверью в голове. Мир качнулся, перевернулся и встал не туда. Какаши открыл глаза. Белый потолок. Чужой. Невыносимо яркий. «Жив?» Но ощущение, будто под кожей бегает ток, а виски вот-вот взорвутся. Он медленно выдохнул. Попытался сесть — и понял, что тело весит как бронемашина. Пульс отдается в висках. «Пить не умеешь. И не учись» — сухая мрачная мысль была не единственной на внутреннем табло рассудка. Воспоминания подступали кадрами: салон машины, Ирука, его губы, ладони, голос, шепчущий «Все в порядке». Глухое рычание, с которым он сам, Какаши, просил: «Не останавливайся». Он закрыл лицо ладонью. «Блять…» Попытка встать — и мир сдвинулся. Пол шатался. Нет, это ноги не держали. С трудом дотащился до ванной. Ударился плечом о косяк. Свет бил в глаза. Он едва успел опуститься перед унитазом, и тут же его вывернуло. Желчь, пустота, стыд и злость смешались. На себя, на старика, на вино, на губы Ируки. «Твою мать, Хирузен… Ты все знал». Он сел на холодный кафель, прижавшись лбом к прохладной кромке ванны. Пот стекал по спине. Пальцы дрожали. «Нахрена ты полез в эту машину, Какаши?» А в голове — все сложнее. Какаши не заводил романов на работе. Никогда. Даже флирт держал на коротком поводке — слишком много слухов, пересудов, грязи. Работа должна быть чистой. Особенно в его сфере — продаж, доверия, цифр. Репутация — это не про имидж. Это про то, будут ли тебе верить. А теперь все трещало. Он нравился Ируке. Тот нравился ему — больше, чем он ожидал. Но и работа ему нравилась. Эта роль, эта ответственность, цифры, планы. Он к ней привык. Он ее честно вытянул. Сил подняться не было. Какаши лежал, слушая тишину чужого дома. Пахло мятой, какими-то отдушками, дорогим мылом. И все это бесило, потому что в этой ванной было слишком спокойно и пафосно. А внутри — только липкий ком: вина, остатки желания, злость и чужое, ласковое, горячее «Здесь..? Так хорошо? Тебе хорошо сейчас?» Он закрыл глаза. Мир крутился. «Если Ирука сейчас зайдет — пусть молчит. Только молчит». Какаши попытался сесть — и тут же поморщился от боли в виске. Душ. Не спасает, но помогает. Он прислонился лбом к кафельной стенке, закрывал глаза. Вода текла, а в голове всплывало вчерашнее. Какаши тогда не все осознавал. А теперь — помнил. Каждую долю секунды. Он вытерся на автопилоте, накинул халат и, шатаясь, вышел в спальню. Каждый шаг отдавался в затылке тупым ударом. Кто-то стучал в дверь спальни. Какаши прекрасно понял, кто. Надо было поговорить с хозяином дома. На пороге стоял Ирука. В рубашке с закатанными рукавами — будничной, простой, не из тех, что на встречах. Лицо — встревоженное, но сдержанное. Он хотел что-то сказать, но остановился, вглядываясь. — Ты белый как стена, — выдохнул Ирука и шагнул ближе. — Сейчас. Какаши не спорил. Просто медленно прислонился плечом к косяку. Его снова накрыло. Шум в ушах, будто в самолете. Ноги ваты, руки — холодные. Он не успел ничего сказать. Только поморщился — в виске будто гвоздь. Ирука уже доставал телефон. — Алло, Нара-сенсей? У меня гость. Похоже, интоксикация, сильная. Очень. Да, белый, стоять не может. Да, срочно. Через сколько вы будете? Какаши молчал. Все, что смог, — посмотреть на Ируку. Тот стоял чуть боком, говорил по телефону и на автомате — ладонь уже легла ему на плечо, теплая. И в этом жесте не было ничего кроме заботы, не пафосной, какой-то домашней. Это сбило с толку больше, чем весь вчерашний вечер. По Ируке видно было, как он боится смотреть ему в глаза. Щеки слегка покраснели. Смущение, стыд. Чувство вины. — … я должен извиниться, — выдохнул он наконец, завершив разговор с личным врачом. — Я не должен был… пользоваться твоим состоянием. — Ты не воспользовался, — хрипло сказал Какаши. — Это был мой выбор. — Ты был пьян, — тихо, почти болезненно возразил Ирука. Какаши посмотрел на него. — Да. Но я все равно знал, с кем и почему. Ирука опустил глаза. Он, кажется, боялся даже дышать. — Врач приедет через двадцать минут, — пробормотал Ирука. И больше ничего не сказал. Просто сидел рядом. Пока Какаши снова лег на кровать, уставившись в потолок, стараясь не думать, как все изменится теперь. Врач был из старой школы — сухощавый мужчина, уверенный и не суетливый. Он приехал быстро, с набором в кейсе, и не стал особенно сюсюкать. — Почти не пьет, говорите? — он взглянул на Ируку поверх очков, пока крепил иглу к вене Какаши. — Тогда все ясно. Печень не умеет справляться, организм не обучен. Даже пара бокалов может снести крышу. А если, как вы сказали, было крепкое саке — и не одно… Он поджал губы и покачал головой. — Я такого опьянения никогда не видел, — тихо сказал Ирука, наблюдая за тем, как прозрачная жидкость медленно стекает по трубке. — Он и не был пьян, — врач щелкнул зажим. — Он был отравлен. Ну, технически — резкая алкогольная интоксикация средней степени. Сердце выдержало, это хорошо. Давление пляшет, голова трещит, рвота — стандарт. К вечеру, если все прокапаем, станет легче. Но пусть полежит. И побольше воды, никаких кофе и энергетиков. — Вам, — он взглянул на Ируку, — сейчас важно следить за пульсом. Если поднимется температура — сразу сообщите. Я оставлю жаропонижающее и сорбенты. К утру должен быть как новенький, если не полезет снова к алкоголю. Не полезет же? — Не полезу, — с хриплой усмешкой отозвался Какаши. — В жизни не полезу. Врач кивнул, записал что-то на листе и положил на прикроватную тумбочку. Он ушел, оставив после себя тишину, запах антисептика и напряжение, которое никуда не делось. Капельница мерно капала. Какаши дышал неглубоко, сдвинув брови даже во сне, будто спорил с кем-то. Волосы растрепаны, щека чуть вдавлена в подушку. Одеяло сбилось с плеча, и Ирука, не думая, поправил его, дотрагиваясь аккуратно, чтобы не разбудить. Ирука долго смотрел на него. Даже в таком состоянии он был красив. Не той гладкой салонной красотой, от которой устают глаза, а живой, непростой, резкой. Как будто весь состоял из противоречий: сильный, но уязвимый, если уметь коснуться правильно, найти момент. Острый, но может прогнуться. Молчаливый, внешне сдержанный, но в постели… Ирука давно подозревал: за этой сдержанностью что-то прячется. Он вспомнил то мгновение. Как все началось с поцелуя. Ирука тогда еще подумал: «Если сейчас остановлюсь, все будет правильно». Но руки уже гладили чужую спину, дыхание сбивалось, и вместо «стоп» было «пожалуйста». Ирука злился, знал, что манипуляция, что дедом все сделано намеренно. Но злость таяла. Потому что если быть честным до конца… он не жалел. Он бы снова выбрал этот поцелуй. Эти руки. Эту ночь. Какаши зашевелился ближе к вечеру — едва заметно, с приглушенным стоном. Ирука почти не дышал, сидя рядом, он уже около часа работал за планшетом, поглядывая на своего гостя. Он видел, как тот осознает реальность: потолок, чужая спальня, мягкие простыни. И, наконец, видит его — Ируку, сидящего рядом. — …легче стало, — хрипло пробормотал Какаши, пытаясь устроиться поудобнее. — Не пьющий я. Вообще. Дед это знал? Ирука кивнул: — Да. Какаши криво усмехнулся: — Гад старый. Они замолчали. — Слушай… — начал Ирука, запнулся и с трудом продолжил. — Я не должен был. Вчера. Это… — Да хватит, — тихо оборвал Какаши, не глядя. — Я же не идиот. Все помню. Он приподнялся на локтях, морщась. Посмотрел на Ируку внимательно, спокойно. Без упрека. — И что теперь? — спросил он. — Ты будешь по десять раз извиняться? Ирука отвел взгляд. — Послушай, — голос Какаши стал чуть резче, — я не жертва. Я был не в отключке. Я тебя хотел… — он запнулся. Ирука вскинул взгляд. — И не хочу, чтобы ты строил драму. Мы оба взрослые. — Но у меня фамилия. У тебя — работа. Все сложно, — сказал Ирука честно. — А мне плевать. — Какаши откинулся обратно на подушку, зажмурился. — Я не собираюсь просить прощения за то, что взаимно. Но если ты передумаешь — скажи честно. Только не делай из меня человека, с которым «все будет как раньше». Уже не будет. Ирука медленно кивнул. — Не передумаю, — тихо сказал он. Какаши чуть улыбнулся. — Ну и отлично. Тогда дай поспать еще двадцать минут. Потом мы съедим что-нибудь нормальное — и ты вызовешь мне такси. Ирука вздохнул, улыбнулся несмело. — Двадцать минут. Принято. — Какой ты покладистый… — проворчал Какаши с усмешкой и закрыл глаза. На кухне пахло жареным хлебом, яйцами и зеленым чаем. Закат лениво пробивался сквозь плотные шторы, ложился полосками на пол. Какаши сидел за столом в халате для гостей. Он жевал тост и щурился — похмелье еще держало. Ирука поставил на стол чашку с кофе и сел напротив, улыбающийся и какой-то неловко счастливый. — Ты точно нормально себя чувствуешь? Может, йогурт? Или чай с медом? У нас дома есть травы, я… — Боже, — хрипло сказал Какаши, поднимая руку. — Еще одно заботливое слово, и я выкину тебя с балкона. Ирука улыбнулся. — Прости. Просто… не знаю как… Какаши откинулся на спинку стула и смерил его взглядом. — Ты так выглядишь, будто уже составил план свадьбы и выбрал обои в детскую. Ирука сделал глоток кофе, пытаясь спрятать улыбку. — Ну… я не против выслушать твои рекомендации по цвету обоев… Какаши вздохнул. Потом пробормотал: — Я не привык… к такому. К завтраку вдвоем. Мне это все… неловко. — Но приятно? — Приятно. Пока ты не превращаешься в няньку, — хмыкнул Какаши. — Я ведь говорил, что двери внука должны быть открыты для меня всегда, — прогремел голос Хирузена от входной двери. Ирука чуть не выронил кружку с кофе. — Дед… — Он обернулся и поспешил в холл. — Проходи. Только, может, в следующий раз… предупредишь? Хирузен снял плащ, повесил на крючок, самоуверенно осмотрелся. Его взгляд метнулся к кухне, где в проеме стоял Какаши. — Добрый вечер, — сказал тот сдержанно, не делая шага вперед. — Добрый. Рад видеть, как ты… адаптируешься, — усмехнулся старик, проходя в гостиную. — Хотел удостовериться, что мой план не дал сбой. Какаши скривился. Улыбка вышла неприятной. — План, в котором вы спаиваете человека и бросаете на произвол своего внука? — Я бы сказал, передаю в заботливые руки, — отозвался Хирузен. — Ты что, предпочел бы, чтобы это был кто-то другой? Хирузен уселся в кресло, вытянул ноги, взял протянутую чашку чая. Глянул на внука внимательно: — У тебя хороший вкус. Ты унаследовал это от бабки. — Дед, хватит. — Ирука покраснел. — Что, я не прав? Хатаке умен, целеустремлен, не продается, не ноет. И не лезет в подачки. Я таких уважаю. А вот вы оба — идиоты. Ты молчишь год, потому что боишься испортить «рабочую атмосферу», а он — потому что не хочет, чтобы его работу списывали на постель. Мне все донесли умные люди. — Ну, так и есть, — проворчал Какаши. — Вы просто охренеть как похожи. — Это комплимент, — усмехнулся Хирузен. — Так что вы решили? — Мы… О чем ты? — не понял Ирука. — Решайте быстрее. Вы же оба взрослые мужики. И если уж я, старик, готов потратиться на свадебный торт, то вы можете хотя бы честно поговорить друг с другом. Ты, — сказал Хирузен, указывая на Ируку, — уже не мальчик. Тридцать три года. Ни одной девушки с тех пор, как тебя бросила та с университетского хора. Мы оба знаем, почему. — Это не твое дело! — резко сказал Ирука. Хирузен не шелохнулся. — А вот и мое. Потому что ты — моя семья. А он работает на меня. И потому что Тсунаде, твоя любимая тетка, баллотируется в конгресс от демократов. Свадьба, особенно в нужное время, будет хорошим поводом собрать прессу, нужных людей, друзей партии. Можешь даже не приглашать республиканцев. — Ты шутишь?! — Ирука встал. — Я не собираюсь устраивать политический перформанс из своей жизни. Я даже не знаю… — Прекрати, — сказал Хирузен — спокойно, но с той интонацией, после которой спор обычно заканчивается. — Ты же понимаешь, это единственный способ его защитить. И тебя. Потому что все всплывет. Не «если», а «когда». И когда это случится, каждый, кто захочет полить его грязью, будет знать, что он — член моей семьи. И пока я жив, никто не осмелится назвать его шлюхой. Он сделал паузу. — А если ты не сделаешь этого, именно так его и назовут. И ты будешь тем, кто позволил. Ирука замолк. Стоял, сжав кулаки. Дышал неровно. В горле собрался ком. Не от стыда. От ярости — на деда, на всю эту систему, на себя. Он глянул на Какаши. Тот не отвел взгляд. Ирука сел обратно — медленно. — Я не хотел, чтобы все так получилось. — Никто не хочет, — буркнул Хирузен. — Но ты же Умино-Сарутоби. А уже от одного этого «Вашингтон Пост» стошнит статьей на тему того, как ты ведешь бизнес, подкладывая под себя людей. Он поднялся. — У тебя неделя. Сделай красиво. Остановился в дверях. — И да. Не называй это браком по расчету. Я просто оказал вам услугу. Кстати, внизу оставил тебе контракт на продление срока аренды здания в Лос-Анджелесе. Подпишешь — передашь моему водителю. Ирука хлопнул дверью за дедом и выдохнул. Какаши посмотрел на него устало. — А ты? — тихо спросил Какаши. — Хочешь так? Ирука посмотрел на него. — Я не знаю. Но я точно не хочу тебя потерять. Какаши встал у окна, провожая взглядом машину старика. Он сказал, не поворачиваясь: — Я уйду с работы. Ирука замер. — Чего? — Все нормально, — голос Какаши звучал спокойно. — Пакуюсь и сваливаю. — Подожди… — Ирука шагнул ближе. — Ты что, из-за старика? Из-за его цирка? Какаши глянул через плечо. — Да нет. Я его понимаю. Он все рассчитал. Хитрый. И прав. С моей стороны это всегда будет выглядеть как «пробился через постель». Только разница в том, что мне плевать, кто там что скажет. Но я не хочу, чтобы тебя жрали из-за этого. Если пойдет слух, от тебя побегут нормальные люди, а прочие начнут обвинять в харассменте на работе — это будет длинная очередь тех, кому нужны пять минут славы в таблоидах и отступные. Ирука подошел ближе. Он, не думая, встал на колени. — Это его проблемы. Он заварил эту кашу. Но ты не уйдешь. Я не дам. Я знаю, как ты работаешь. Ты вытащил салон. Это твое место. Какаши смотрел на него сверху вниз. — Ты, кажется, на коленях. — Да. Потому что впервые в жизни мне настолько не все равно. Какаши молчал, его явно нервировал драматизм жеста. Ирука выдохнул. — Мне страшно тебя потерять. Ты мне нужен. Полностью. Не на пару ночей. Насовсем. — Он поднял глаза. — Выходи за меня. Какаши прищурился. — Ты это серьезно? — Более чем. Пока Какаши молчал Ирука считал минуты, года, столетия — ему казалось, что время встало. — Ладно, — сказал, наконец, Какаши медленно, — если сдохнем, так вдвоем.

***

Когда Хирузен вышел на улицу, свежий утренний воздух ударил в лицо прохладой. Он остановился на крыльце, закуривая. Служанка мелькнула в дверях с пепельницей, но он махнул ей: не надо. Пусть оставят в покое. Он сделал первую затяжку и выдохнул медленно. Смотрел на свой автомобиль — дорогой, черный, безупречный. В нем отражалось небо и зелень сада, как всегда. — Тупой, — сказал он себе под нос. — Люблю тебя, дурака, а ты как подросток на первом свидании. Он думал об Ируке, о том, как тот стоял, красный, упрямый, с глазами, полными ярости и чувства вины. «Как же ты в меня пошел. Все, по совести, все через себя. Только вот жизнь так не работает. Без пинка и связей — никуда». Он помнил, как Ирука с детства все переживал. Молчал, тащил на себе — и не жаловался. Вроде крепкий парень вырос, а в жизни все равно заблудился. Слишком мягкий. Слишком правильный. «А в нашем бизнесе правильных жрут за завтраком». Он снова затянулся. «Вот Какаши — другой разговор». Хирузен прищурился, вспомнив, как тот сидел в халате, ни на йоту не стушевался. Ни страха, ни лести. Только взгляд — ровный. Мужской. Спокойный. «Вот это человек. Понимает, когда молчать. Понимает, когда вмешаться». Он с самого назначения его заприметил. Такие ребята не за цифры работают. «Слишком редкий товар, чтобы оставлять на складе», — усмехнулся про себя старик. Он затушил сигарету. «А внуку повезло, дурак просто тянул долго. Ну ничего. Я сделал, что мог. Остальное — их дело». Он открыл дверь машины. Мотор завелся мягко, как и положено его возрасту — и опыту.

***

Какаши не собирался жениться. Не то чтобы он не верил в это, просто никогда не видел смысла. Служба, работа, уважение — все выбито трудом, без чужих фамилий, каких-то протекций. Его любили за цифры, показатели и стиль управления, не за блат. Но Ирука был другим, в их бизнесе он отличался — честный, открытый, умный. Неловкий, когда злился. Глупо трогательный, когда заботился. И с ним рядом впервые за долгое время хотелось… остаться. Он долго молчал после разговора с Хирузеном. Слова про фамилию, статус, защиту от сплетен — все это раздражало. Казалось ловушкой. Но потом он посмотрел на Ируку — тот стоял, сжав кулаки, не зная, как уговорить, не прибегая к давлению. Просто стоял. И ждал. И глаза у него была такие, как будто Какаши и есть половина этой вселенной — не меньше. На него никогда так не смотрели. Как-то смешно было говорить про любовь, они же не дети. Но, кажется, Ирука любил. Какаши понял: дело не в статусе. И даже не в защите. Он просто хотел, чтобы никто не имел права выдернуть этого человека из его жизни. Ни старик, ни слухи, ни деньги, ни долбаный корпоративный кодекс. Жениться — это не о свадьбе. Это сказать «ты — мой выбор». Какаши всегда жил по своим правилам. В его мире не было этой нелепой нежности, внимания и заботы. Но он решил сегодня сделать шаг и посмотреть, как оно там, на другой стороне, ощущается. Все это — все, что он увидел в глазах Ируки сегодня. Он сидел на краю террасы спиной к столу, на котором стояла остывшая чашка кофе. Сигарета тлела в пальцах. Внутри все было странно тихо. Он принял решение. Уже сказал «да». Но остатки сомнений жгли под ребрами. Эта семья… Слишком влиятельная, слишком большая, слишком громкая. Все со связями, со своими играми. Он среди них — чужой. Но Ирука был другим, он был вежлив там, где другие давили. Прямой, но не грубый. Заботливый, но не липкий. В нем ощущался стержень — без показухи. И не было этой наследственной спеси, которой был пропитан весь род Сарутоби. С ним было безопасно — в самом сложном смысле, как с человеком, рядом с которым можно быть собой. Без маски, без защиты. Просто… быть. Какаши услышал шаги, не оборачиваясь. — Слушай. Ирука замер. — Я согласен. Но… не будет гольфа, джаза и фотографий с дрона. Я не буду в белом. Не буду заучивать речи и делать ролик про историю любви. Я не хочу толпу людей, которые даже не знают моего имени. Он смотрел на него прямо. Без улыбки. — Если ты готов к этому — к настоящему. Ко мне. Тогда я в деле. Ирука не ответил сразу. Просто подошел ближе и обнял его — крепко, как будто что-то, наконец, отпустило. Какаши вздохнул. И впервые за долгое время расслабился. Он вспомнил, как Ирука смотрел на него в ту ночь, — не как на подчиненного, не как на тело, подвернувшееся под руку в удобный момент, а как на кого-то важного. И эти горящие влюбленные глаза заводили больше, чем жадно шарящие по телу руки. Он не собирался ложиться с ним тогда. Какаши почти не пил — и знал, как с него срывает броню даже пара рюмок. Но Хирузен все рассчитал. Поднял тост за тостом — прицельно, точно. А потом была эта машина, ночь, запах дождя, и Ирука — сдержанный, но неравнодушный. С этим срывающимся «Давай остановимся», которое шло вразрез с тем, как дрожали его пальцы, стискивая рубашку Какаши. И Какаши… выбрал. Он мог сказать нет. Мог отвернуться. Мог сдержаться. Но он не хотел. Потому что даже в этом пьяном угаре знал: он хочет именно его. Этого упрямого, честного, теплого парня, который носил дорогие костюмы, но, когда надо, кажется, готов был сделать абсолютно все, даже встать на колени. Такой смешной, трогательный. Если бы не алкоголь, Какаши бы ни за что не решился. Барьеров было слишком много: статус, фамилия, работа, слухи. Слишком много «если». Только той ночью все сложилось как надо — точно, на стыке страсти и доверия. Сутки назад. Закрытое мероприятие холдинга. Частный зал. В воздухе — терпкий запах теплого дерева и хорошего саке. Полумрак, рассеянный свет от бумажных абажуров, тихие струны на заднем плане и официанты в перчатках, скользящие между столиками. Все — дорого, сдержанно и опасно, как и все приемы старой элиты. Сарутоби Хирузен сидел во главе стола — маленький, поджарый, с лицом, высушенным годами власти и невыговоренного гнева. Его голос звучал мягко, но каждый тост встречался абсолютной тишиной в зале. — За людей, которые с нами в команде, — произнес он и чуть склонился в сторону Какаши. — За человека, которому я бы отдал бизнес, если бы он был моим сыном. Он поднял чашу. — Хатаке Какаши. Какаши кивнул. И выпил. Ирука сидел рядом, чувствуя, как сжимается у него внутри. Усталый Какаши — выбритый, с идеальной посадкой в кресле, но с уже слегка затуманенным взглядом. Первую чашу он принял из вежливости. Вторую — из уважения. На третьей стало ясно, что выхода у него нет. — …вы не пьете, верно? — тихо спросил Ирука, когда наклонился к нему. — Пью. Когда невозможно отказаться, — ответил Какаши спокойно. За спиной подошел Генма. С сигаретой в пальцах, с усмешкой в пол-лица. Встал за креслом Ируки, перегнулся вперед, будто не неся ничего важного — просто глоток интриги. — Твой дед чертовски талантлив, — прошептал он. — Пять тостов, ни одной лжи, и человек уже как глина. Он ведь точно знает, как работает дисциплина. — Вино — не яд. Но если ты уважаешь того, кто наливает — отравишься без сопротивления. Ирука молчал. Смотрел на то, как Какаши делает еще один глоток. Как держится за стол, когда официант убирает бокал. Как взгляд его становится чуть расфокусированнее, движения — мягче, медленнее. Он пил не потому что хотел. А потому, что не мог отвергнуть чужую лояльность. Ирука знал этот язык. «Если ты пьешь за меня — ты мой. А если не пьешь — ты против меня» И Хирузен знал. Поздно вечером, когда Какаши уже не мог ровно стоять, Хирузен налил себе чуть-чуть, поднес к губам, но не пил. Только кивнул Ируке: — Он хорошо держался. — Ему нехорошо, — отозвался Ирука сдержанно. — Поэтому ты и повезешь его домой. — Он говорил спокойно. — И можешь не возвращаться. Думаю, он заслужил немного твоего внимания. Или… хотя бы твоей честности. Ирука замер, смотря на деда. Он понял: все здесь было срежиссировано, как в старом театре. Каждый грамм, который наливали точно до нужной точки. Они ехали молча. В машине Какаши почти не говорил. Один раз тихо попросил воды. Потом попросил притормозить, сказал, надо выйти подышать. Ирука открыл дверь. Помог выйти. Тот пошатнулся — не сильно, но Ирука подхватил. Какаши не отстранился. Прислонился. Тяжело. С выдохом. Как будто у него больше не было сил держать дистанцию. — Прости, — выдохнул он. — Все хорошо. Не думай. — Мне нехорошо, — пробормотал Какаши и уронил голову ему на плечо. Без расчета. Просто… упал туда, где было тепло. Ирука застыл. Как будто в нем столкнулись желание и страх — и оба проиграли. Он стоял так минуту. Две. Потом медленно наклонился и поцеловал его в висок. — Прости, — шепнул он. — Мне просто нужно было… отвезти тебя домой. Но я задумался и почти повез тебя к себе. Какаши улыбнулся. Не открывая глаз. — Ну хоть кто-то в этой компании делает то, что действительно нужно. И остался, все так же стоять уткнувшись в него, чтобы затем медленно поцеловать. И Ирука не выдержал. Прижал его к двери машины, целуя. А затем забыл про все, что мог — гордость, совесть, страх. Он сделал выбор — и бросил на этот алтарь свою порядочность и совесть. И уже много позже Ирука поймет, что тогда он отдал этому человеку все, чем владел, в том числе — свою жизнь.