Божественный замысел

«Божественный замысел — неисповедим».

На всё в этом мире есть воля Божья. То, что ты способен слышать, видеть, дышать — не твоя заслуга, не твое право. Это — благоволение. Милость. Драгоценный дар, который в любую секунду может быть отнят. Воля Божья — на жизнь. Воля Божья — на смерть. На то, кто будет избран нести своё бремя. И на того, кто уйдёт, чтобы либо вознестись — либо пасть, вопить о прощении, и не быть услышанным. У каждого деяния Господа — есть своя причина. Каждой боли — имя. Каждой утрате — число. Это — великий, непостижимый замысел. Который не вымолвить словами, не написать пером. Он — эфирен, зыбок, как дым от ладана. И понять его может только тот, кто впустит Бога в свою душу. Но… Голос, шепчущий в ночной тишине, — это тоже замысел? Жгучее желание, что рождается в теле послушницы во время молитвы, — это искушение… Его инструмент? Когда в жизни Филомены появилась Лилит — была ли она грехом? Или — исполнением плана? Если Бог вездесущ… если нет ничего, кроме великого замысла… значит ли это, что и тьма — в Его плане? И что она — древняя, запретная, восхитительная — была вписана в судьбу Филомены еще до её первого вдоха? Разве не значит это, что всё, что между ними, — предначертано? Желание. Борьба. Падение. Всё — Его. Всё — ради Него. Даже этот грех, всепоглощающий, жгущий Филомену изнутри, стоит Лилит только приблизиться — разве он не от Него тоже? Её дыхание, спутанное с молитвами. Её пальцы, что касаются не тела — души. Её присутствие, раскалывающее рассудок и раздвигающее веру, как края свежей раны — разве не вписано в священное писание прежде рождения Филомены? Если Господь вездесущ, если Он в каждом вдохе, в каждом взгляде, в каждой тени — разве Он не в Лилит тоже? Разве Он не глядит её глазами, не говорит её голосом, не искушает —ради замысла, что выше понимания? Если Лилит пришла как часть плана Господа. Не как соблазн, а как пророчество, как часть пути, как крест, который нужно нести не на спине, а в груди — разве Филомена имеет право отвернуться? Она ведь не сопротивляется — просто становится тише. Смиреннее. Податливее. Ведь если на то была воля Божья — она смиренно приклонит голову. Если Бог желает её тела в шелке, под тяжестью Лилит. Если Он вложил в неё это желание — значит, и оно свято. Даже когда её бедра раздвигаются под нежностью чужих рук. Даже когда она стонет — не к небу, а ей в уста. Даже когда молитва — это дыхание между поцелуями. Неужели и это — тоже благословение? Если Господь во всём — значит, и в падении есть Его лик. Ведь разве Бог не создал похоть? Разве не Он вложил в неё способность чувствовать — до крика, до слёз, до исступления? Разве не Он дал женщине губы, способные не только молиться… но и целовать? Значит, и грехопадение — это предписанный свыше итог. Не осуждаемый, не порицаемый, ведь он должен был случиться. Он — часть. И то, что Филомена позволила Лилит лечь к её сердцу, как священное писание — на алтарь; позволила размыть грань между мольбой и поцелуем, между словом и стоном — должно было случиться. Должно было быть. Даже в час, когда её тело раскрылось не перед Богом — а перед той, чья тьма древнее света. Даже когда её губы произносят не «аминь», а «останься». Даже когда её последняя молитва — это имя. Имя, которое нельзя вымолвить вслух в церкви. Имя, от которого капли благовоний сжигают ладони. Имя, которое с первого её дыхания — было вписано в неё. Лилит. Даже это — великий, непостижимый замысел.

«Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствие; Я — Господь, делаю всё это».

Исаия 45:7