Старые фильмы

Когда-то давно он увидел космос впервые. Он был мал, не старше одиннадцати. Учитель желал, чтоб он увидел всё, что должен увидеть хороший целитель. Ещё, конечно же, желал чтоб ребёнок запомнил своё детство, запомнил как можно больше удивительного. Так всё Лофу стало знакомо Цзяоцю с малого возраста, так к знаниям о Лофу присоединились множество других планет. Тактика учителя сработала: он любил окружающий мир, любил говорить с незнакомцами, легче других детей ориентировался в пространстве. Армия Яоцина часто сражалась на чужих орбитах в те времена, что открывало множество дорог на дружеские планеты. Цзяоцю истоптал многие из них. Потом, став частью армии Яоцина, он уже не мог быть настолько очарован бескрайними звëздами за стеклом кораблей. Он всё чаще вёл свои записи, подсчитывая расходы продуктов и объëм необходимых поставок, сидя спиной к космосу, не поднимая глаз на стёкла. Детское восхищение сменилось усталостью. Девчонка, которую он когда-то спас, второй раз предстала ему уже взрослой девушкой, перспективным генералом, силе которой могли завидовать даже самые обученные воины. Вот она была очарована космосом. Впервые присоединившись к ней, Цзяоцю почувствовал себя стариком. Её голубые глаза отражали блики звëзд с почти детским восторгом, даже когда она стала взрослой женщиной. Её юность забрали войны, её детство было отдано тренировкам, её спокойный сон был украден кошмарами, но звëзды — её причина для улыбки. Девчонка, которую он когда-то спас — Фэйсяо. Он не ожидал, что она ему когда-то встретится вновь, что на корабле окажется две спальни. Говоря откровенно: он слабо помнил даже её лицо после первой встречи, но копну светлых волос в голове удержал. Только по ней узнал девочку, ставшую уже взрослой девушкой. Он был рад знать, что её жизнь не оказалась сломана после всего. Она, когда их встречи не были ежедневным, плотным сожительством, писала ему крупные сообщения, рассказывая всё, что могла. Этой энергии можно было завидовать, но Цзяоцю не стал, предпочитая оставаться незаметным и тихим. Позже заразился. Иначе нельзя было: когда за руку по рынку тянет сама генерал, когда звонко смеëтся и доливает вина попутчица, когда подруга в шутку цепляет кончик его хвоста пальцами. Он так и не осмелился сказать, что вино долгие годы было безвкусным. Как и сейчас, когда на коже холодом остаëтся лëгкий ветер, когда стекло бокала в пальцах холодное, а жидкость на языке ощущается ничем почти. Тянет еле заметным вкусом сливы, но этого мало. Всего было слишком мало. Перед глазами обычно стоит темнота. Яркий свет просачивается лишь пятнами, не позволяет различить ничего, кроме вспышек, но даже это — чистая удача. Моцзэ говорил, что глаза его выглядят иначе теперь. Они кажутся мутными, пустыми, а зрачки то и дело косили, отклоняясь к виску. Держать их открытыми смысла больше не было, то лишь приносило ноющую боль и тень сожаления в голосах генерала и стража. Ресницы иногда двигались в бесполезном моргание, еле заметном, но больше ничего. Фэйсяо накидывает на его плечи свою куртку. Спорить бесполезно. Иммунитет Цзяоцю значительно ослаб после инцидента на Лофу Сянчжоу. Она перехватывает из его рук бокал, делает глоток, после возвращая назад сосуд. Для таких вечеров она иногда выбирала помаду, след которой наверняка остался на стекле. То, насколько она осторожно держит его ладонь, задерживая касание, дабы избежать падения вина из пальцев, заставляет Цзяоцю внутренне заныть. От тоски или от нежности — не разобрать. То, как бинты, которые пока нельзя снимать, цепляются за рукава одежды, накладывает на плечи усталость. Моцзэ наверняка смотрит на него, когда Цзяоцю поправляет куртку. Можно только думать о том, как родинки на оголëнных руках Фэйсяо теперь бросаются в глаза. Этого больше не увидеть. Ему мало знания, что они там есть, ему хочется смотреть на них, на то, как двигается её шея, когда генерал говорит. Перебирая шерсть собственного хвоста, он чувствует угрожающую пустоту в груди. Её не заглушит ни шум Лофу Яоцина, ни стук палочек о миску. Он может слышать и от этого губы трогает улыбка. Алкоголь делает его чуть сентиментальнее. Особенно сейчас, когда запах лекарств от него тянет не по долгу службы, а из-за состояния здоровья. Сейчас, когда кончик его хвоста сам тянется прикрыть Цзяоцю рот. На террасе ресторана вскоре становится тихо, а из воздуха постепенно уходит запах курительных трубок, последнее время набравших популярность на Яоцине. — Предлагаю остаться у меня вместе, — голос Фэйсяо расслабленнее обычного из-за вина, — На ночь. Всё равно завтра рано собираться, — Моцзэ издаёт звук, который выражает согласие, а потому и у Цзяоцю выбора мало. Нет, конечно, выбор есть. Просто ночи на Яоцине становятся всё холоднее и холоднее с каждым днём. Когда Фэйсяо пишет ему о Санктус Медикус, Цзяоцю сводит брови к переносице и замирает так надолго, что она начинает звать его на том конце связи. Сто семнадцать Учеников Санктус Медикус были захвачены и переданы Комиссии десяти владык для заключения под стражу: взрослые, пожилые, дети. Это "явление" впечатлило его своей извращëнностью. Лишь один юноша претерпел пытки их лекарствами, но он, казалось, был зол на спасение. Он был зол на Фэйсяо, парень нападал с уже не детской, но ещё не взрослой яростью. Спасëнный, скаля зубы, обещал Фэйсяо, что они ещё встретятся и это точно было угрозой. Эта история была быстрой для Цзяоцю, который ещё не был настолько приближëн к генералу, ещё и не думал, что когда-то они будут регулярно делить крышу над головой. История произошла с ним лишь в качестве полотна текста, объявлений в газетах и пары голосовых сообщений. Он был задет, но не более, чем на пару часов. Война забрала некоторую часть эмпатии, которую придётся собирать по кусочкам годами. Обнаружив, что всё чаще Фэйсяо наблюдает, как он покупает травы, что из-за обстоятельств они делят комнату, Цзяоцю потерялся в быту. Политика, медицина, запах свежих продуктов, возможность выдохнуть после поля боя, время на изучение новых книг и исследований на досуге — он потерялся в быту. Фэйсяо заваривала по утрам чай во время их перемещений по галактике, шумела, делая разминки каждое утро и приносила всю попавшуюся ей на глаза литературу, которая могла бы быть интересна Цзяоцю. Он пристрастился не только к научной литературе, но и к любовным романам, к исторической прозе. Когда на неё впервые напали, то он уже не помнил о том дне, когда произошёл инцидент с арестом части Санктус Медикус. Таких событий было много, таких будет много. Большая часть его пациентов слилась в единый образ. Фэйсяо помнила, она о подобном не была в силах забыть. Моцзэ — повзрослевший мальчишка, переживший пытку лекарством в культе. Будучи уже взрослым мужчиной, он стал сильнее желать крови той, кто лишила его отвратительного дома. — За каждую выполненную миссию ты получишь одну стрелу. За одну стрелу ты можешь купить прощение за попытку меня убить, — теперь он был теневым стражем, но Фэйсяо всё равно дала право на сделку, — Хорошая тактика, — он получил первую стрелу за то, что смог поцарапать ей руку. Цзяоцю познакомился с ним не сразу. Прошло около нескольких месяцев с момента, как Моцзэ стал ещё и послом генерала. Кажется, что помощь знающего дела медика требовалась на одном из кораблей Лофу. Эпидемия, вспыхнувшая резко, привезëнная грузовыми кораблями с другой планеты, забрала целителя генерала в тесный больничный дом, открытый для всех круглые сутки. В такие моменты эпохи люди становились отчаянее. Он почти забыл, какого это, когда на старика на улице нападают, дабы забрать только что купленные лекарства. — Я могу забрать тебя, — говорила ему Фэйсяо. Её голос доносился с яркого экрана телефона, перебиваемый шумом котла у Цзяоцю. Да, она могла, но все знали, что он никуда не уйдёт, — Если ты чувствуешь себя плохо. — Оставь это, — в комнате душно из-за постоянно работающего огня, на котором кипятились супы, — Я прошёл войну. Пара бессонных ночей ничего мне не стоят. Особенно зная, что многих можно будет выписывать на днях, — собирает грязные волосы неосторожно. Времени на ванную нет. Генерал в ответ лишь вздыхает. — Мне не терпится познакомить тебя кое с кем, — но звонок прерывается из-за севшей батареи. — Доброй ночи, мой генерал, — звучит в пустоту. Цзяоцю не заметил тогда, как в собственном голосе дрогнула тоска, присущая тем, кто скучает по дорогим им людям. — Тренировка, подъëм! — он дëргается на кровати, слишком резко разбуженный сиплым криком Фэйсяо из другой комнаты. Оглядываясь, пытаясь найти выключатель, замирает. Утро, наверняка светлое, было отобрано отсутствием зрения и тошнотой, подкатывающей к горлу тугим комом. Побочные эффекты трав. — Цзяоцю, — в темноте собственных глаз теряться сумбурно, больно, а рука у Моцзэ, когда он кладëт её на плечо, тëплая. Бинты под одеждой стоит менять каждое утро: те держатся неустойчиво на коже к пробуждению, — Всё в порядке. Утра. Вспоминается тяжело: это дом генерала, обставленный до смешного просто, вечно пускающий в открытые окна сквозняки и редко полностью избавленный от пыли. Слишком рано для подъëма и он чувствует это кожей. Он вообще многое чувствует. Не были совпадением слишком частые ночи, которые Моцзэ стал проводить у него, ссылаясь на желание убраться или общую занятость. Не было стечением обстоятельств то, как регулярно Фэйсяо стелила им гостевые комнаты, говоря о экономии времени и сил на дороги по домам. — Нет, — хвостом недовольно ударяя по руке Моцзэ, — Утро подождёт, никаких тренировок, — хоть что-то вечно: их спор о регулярном занятие спортом, в результате которого Цзяоцю получает ещё несколько часов сна. Сегодня получает всего час. Моцзэ возвращается к нему не один, уже с Фэйсяо, ловит, когда лекарь только-только успевает принять душ. Хочется пригрозить ему отстать, но не получается. Он заложник собственного молчания, которое настигает, когда они обсуждают прошедшую тренировку. В этом молчание пуговицы на его ночной рубашке расстëгивают чьи-то руки и, судя по неестественно преданной им плавности, это всё ещё Моцзэ. Его новая привычка — накладывать на Цзяоцю тонкие слои бинтов, касаться до кожи мазью, мокрыми мозолистыми пальцами вести по краям ран. Он не даёт сбежать, без слов вынуждая смириться, ведь против заботы пойти не так просто. Фэйсяо создаёт своим голосом ощущение того, что всё как обычно, не считая того, что мазь холодная, а нож — в её руках, готовый стать инструментом для приготовления завтрака. Он знает, что они чувствуют себя виноватыми. И сам чувствует вину за это. — Положи нож, — железно предупреждает Цзяоцю её. Обычно он молчит, пока Моцзэ не закончит, но сегодня не получается. Лекарь устал от беспомощности, — Я сам. Она слушается. Неделю ранее завтрак не проходил дома, как и остальные приëмы пищи, но это не значило, что он подпустит её к котлу или плите. Продолжая рассказ как ни в чём не бывало, переходя уже к новой теме, она следит за пальцами Моцзэ, перешедшими на чужие ноги. Это неловко для них обоих, она знает. Наблюдая за тем, как с каждым разом нападения Моцзэ на Фэйсяо происходили всё реже и реже, Цзяоцю позволял себе вольности. Он просыпался всё позже и позже, пока окончательно не стал совой. Во время путешествий, происходящих по тем или иным причинам, готовил завтрак гораздо позже, после разминок попутчиков, а то и через несколько часов. Простужаясь, Цзяоцю не просто ворчал, а действительно мог остаться в постели, зная, что ничего не случится. Моцзэ мог сколько угодно говорить о мести, но у теневого стража скопилась полка неиспользованных стрел и ящик моментов, когда на губах при словах генерала показывалась тень улыбки. Младший не был научен много говорить, поэтому говорила она. В момент, когда Цзяоцю слёг с болезнью, стало очевидно, что генерал и Моцзэ ладят. Они — солдаты, которые пришли к этому не разговорами, а совместными победами и поражениями. За разговоры, более личные, отвечали не они, а Цзяоцю. Он молчит, пока готовит завтрак. Моцзэ поливает растения рядом, перемещаясь тихо, но всё равно так, чтоб его местоположение можно было определить в пространстве. Цзяоцю хочет что-то сказать, хочет попросить Фэйсяо не следить за ножом в его руках так пристально, хочет упросить, чтоб от него не избавлялись, но молчит. Волосы его, ещё распущенные, прикрывают глаза, и она смотрит, выслеживает каждое движение лекаря. Генерал, который не смог защитить даже близкого — так она о себе думает. Моцзэ не ушёл далеко от неё в своих мыслях. Он верит, что опоздал, что всего произошедшего можно было избежать. Бинты на руках гудят свежестью, влажностью травяной мази. А сами руки дрожат, дëргаются, когда другие до них касаются. Моцзэ забирает лезвие, запачканное в яйце да томате. Цзяоцю уже знает, что это значит — на сегодня всё, ведь руки собственные ведёт дрожью. От этого тошно, от этого ноги трясутся, но Фэйсяо ловит его плечи, сжимая те почти ласково, будто теперь он не является отходами. Они опираются на подоконник, наблюдая, как Моцзэ продолжает за ним готовить. Слыша шаги Клыкопира, как он трëтся о щиколотку, о мягкий носок, Цзяоцю берëт его на руки. Фэйсяо опасливо прижимает обоих ближе, её пальцы скользят по предплечью, рука к его спине прижимается. Сейчас никакой угрозы нет рядом, но на генерале остался след нервозности. Каждый из них может сказать очень многое. Но Фэйсяо и Моцзэ — солдаты, они общаются не разговорами, а совместными победами и поражениями. За разговоры, более личные, отвечали не они, а Цзяоцю. Он устал говорить, голова его постоянно кружится, будто обожëнная чем-то изнутри. Фэйсяо тянет его ближе, а он не сопротивляется, утыкаясь в висок её, в растрëпанные со сна волосы. Чувствует руку, более широкую, которая аккуратно играет с шерстью у основания его уха. Только тогда замечает, что нож больше не стучит по разделочной доске, а Моцзэ тут, совсем рядом, живой и уже здоровый. — Простите, — в голосе лиса звучит что-то, что пряталось глубоко в груди ранее. Он чувствует на себе тяжесть их рук и голос неестественно слабеет, — Прости меня, Моцзэ, — а младший мужчина сжимает плотно губы, пока Цзяоцю накладывает бинт на раненую ногу младшего. Молчит в ответ. Лекарь вышел на поле боя сам, собирая раненых, что происходило всё чаще в последнее время: война всё разгоралась. Планета-союзник Альянса Лофу попросила о помощи, а политика, как каждому солдату известно с юношества, была жестока. Моцзэ заметил угрозу, подставился, только из-за него Цзяоцю не атаковали в спину. Теперь младший ранен, а старший чувствует, как вина обжигает грудь. Цзяоцю отказался оставаться в безопасности, отказался отпускать своего генерала одного, чуть ли не скалился, когда та настаивала на ином. Все их ссоры были построены только на переживаниях о надвигающейся опасности. Фэйсяо верила, что ему нужен перерыв от войны. Моцзэ кивал на её аргументы. Моцзэ, говоря откровенно, мало их знал, но первое время считал его слабым. В силе генерала сомневаться не стоило, но Цзяоцю — "повар", в мирные времена встающий после конца тренировок, наносящий на хвост масла и какое-то время имевший в ухе серëжку с ярким алым камнем. — Не выходи, если не способен себя защитить, — и в интонации Моцзэ нет ничего, что могло бы злить, нет ничего, что позволило бы спор. А Цзяоцю всё равно смотрит так, словно его обожгли. Моцзэ, кажется, чувствует себя виноватым. — Извини, — просит он, пока Цзяоцю закрепляет бинт, — Не хотел тебя винить в чём-то. Предостережение. Лис кивает, вздыхая слегка. Он верит, что Моцзэ в чём-то прав, но не может делать иначе. Не может не приносить на себе раненых, не может совладать с беспокойством, которое притупляет чувства, мешает следить за спиной. Он, несмотря на способность защитить себя, всё равно не боец. — Мы в любом случае ещё встретимся не только в медицинском крыле, но и на поле боя, — упрямо отвечает старший. — Так что не строй из себя грубияна, — какой бы язвительностью иногда не отличался Цзяоцю, сейчас, когда на кончиках пальцев застыл след крови, в голосе прослеживается только усталость. Моцзэ больше не может верить в чужую слабость уже спустя месяц. Суматоха — то, в чём они жили уже долгие годы. Послы Яоцина, тихо переговаривающиеся с генералом — то, кем они были днями. Ближе к вечеру, поздней ночью или ранним утром генерал непозволительно грубо смеялась на верандах кафе, лекарь шипел на избыток зелени в еде, а теневой страж ворчливо снимал с одежды лисью шерсть. Но это было лишь вечерами. Фэйсяо любила классическое кино Лофу. Цзяоцю клонило в сон от помех на плëнке, но, несмотря на сонливость и отсутствие зрения, он всё равно досиживал до конца. Досиживал — грубо сказано. Скорее первую половину фильма принимал участие в обсуждение, а на второй его уши чуть дëргались во сне, если с экрана доносился громкий звук. Моцзэ становился жертвой: то Фэйсяо случайно рассыпет на него закуску, то из-за устроившегося на его руке Цзяоцю Моцзэ лишался чувствительности в конечности до утра. Во сне Цзяоцю был совсем тихим. Его дыхание не было слышно за признаниями персонажей фильма в любви. — Рога у него ужасно выполнены, — Моцзэ о видьядхаре на экране, мужчина был испачкан фальшивой кровью. Голос почти мальчишки с рогами низкий, неспокойный, — Как ты думаешь, что будет дальше? — Думаю, что он выберет невесту, а не семью, — неопределённо мычит Фэйсяо, делая глоток чая. Уже оставшегося, оставившего в воздухе душистый древесный запах, — По крайней мере попытается, но... — Нет, — и они пересекаются взглядами в полутьме. Свет фильма подчëркивает то, как изменились их лица в последнее время: Фэйсяо сбросила вес, оголив скулы, а у Моцзэ под глазами стали заметны уставшие тени, — Я не про фильм. Впервые за неделю Цзяоцю спит мирно. Его голова покоится на груди Моцзэ, а хвост иногда вздрагивает на коленях Фэйсяо. Речь не о фильме — поэтому тишина затягивается. Генерал замечает за собой то, как её рука механически перебирала всё время шерсть хвоста, ощущает резко запах лечебных трав, к которому уже привыкла. Она ведёт плечом, смотря на видьядхару, вступившего в схватку со своим старшим братом, но не видит его действительно. — Будет сложно, — голос её почти теряется за шумом плëнки, — Но мы справимся. Я не знаю, как именно всё сложится, но давай после окончания кино останемся тут подольше? Моцзэ отмалчивается. Он чувствует дыхание лекаря на груди. В один момент, не важно, в насколько отдалëнный от разговора краткого, пальцы неспящих тихо соприкасаются на поредевшей шерсти хвоста. В свете экрана Фэйсяо утыкается поцелуем в волосы Моцзэ, а он молчит, думая, насколько холодная у неё рука. Когда наступает время вернуться к суматохе, этот же хвост тревожно не замирает на месте. Ещё неделей ранее Цзяоцю не позволил бы себе быть ведомым Фэйсяо на улице, но когда приходит время очередного сотрудничества с Лофу Сяньчжоу, он выступает в качестве её сопровождающего, на самом же деле просто следуя с ней под руку. — Ты знаешь врачебное дело, — говорила она за сутки до конца больничного перерыва, — И порой лучше меня понимаешь скелет бюрократии, — так что Цзяоцю просто не смог отказаться от выхода в свет. Он рвался продолжить жизнь в том темпе, который был ранее, но всё равно в груди была нервозность, всё равно испуг заставлял реже выходить на улицу. Цзяоцю подозревал, откуда именно эта нервозность появилась. Не только из событий, которые произошли ранее, но и из-за вещей, которые появились меж ними позже. То, как Моцзэ готовил всё лучше и лучше. То, как он обнимал Цзяоцю успокоительно крепко у телевизора, а шутить над этим даже не хотелось. Фэйсяо, заклеившая все углы столов чем-то мягким, не появляющаяся порой дома днями и тот запах, с которым она возвращалась, напоминающий лечебные травы. — Ты ищешь лекарей и вне Яоцина, — констатирует он факт, пока они шли к генералу Юаню, — И изматываешь себя этим. Я чувствую, как твоя рука стала худее и холоднее. Она молчит, но недолго. А после тянет его в объятия, не скрывая вздоха. Она напоминала ему прошлую версию самой себя, версию, которую он отогнал. Когда они встретились во второй раз, уже в её взрослом возрасте, она обнимала его подобным образом. Она коснулась до его щеки поцелуем, глядя, словно ожидая отказа. И он, разумеется, отказал. Цзяоцю не считал правильным портить их рабочие отношения. Не хотел, чтобы между врачом и пациентом завязался роман. Романы часто имеют свойство заканчиваться. Это не было бы хорошим влиянием на их работу. Особенно когда каждый из них мог бы умереть раньше положенного. Касаясь до его щеки поцелуем вновь, Фэйсяо сама отстраняется. Они вновь идут под руку, только пальцы Цзяоцю чуть крепче держатся за неё. Глаза под повязками щипет. Это всё — злая шутка судьбы. И то, как он аккуратно касается до её щеки губами перед тем, как войти к Цзинь Юаню, тоже своеобразная шутка. Иметь что-то личное для него было странностью, которую не нужно было допускать. Он отдавал свою жизнь Лофу много лет. Но чувствать то, насколько осторожно Моцзэ и Фэйсяо касаются его хвоста оказалось слишком приятно. На фоне играет комедийный фильм и каждый из них знает, что именно это значит. Рука Фэйсяо обнимает его плечи, а Моцзэ держит его руку в своей на мягком пледе, расположенном на коленях. Цзяоцю не обращает внимания на их разговоры, а они не особо против его молчания. За кадром шоу смеются. Цзяоцю впервые за некоторое время чувствует себя спокойно и его уши расслаблены, когда Моцзэ кладёт свою голову на его. Фэйсяо в шутку кусает одно ухо, слыша в ответ недовольное ворчания от лиса. Когда Цзяоцю слышит голос Хулэя в полудрёме, наваждение перебивает негромкий смех Фэйсяо над особенно несмешной шуткой в фильме. Цзяоцю думал, что придётся мириться с идеей о собственной бесполезности, но вместо этого он переучивается готовить без зрения, меняет этикетки на всех специях на новые, с заметными при касание символами. Он, конечно, ошибался во многих вещах: подавал суп с сахаром, слишком крупно нарезал овощи, ранил руку. Но Фэйсяо заливисто смеялась над вкусом сладкого супа с перцем, а Моцзэ мягко вёл рукой по свежему бинту на глубоко порезанном пальце. Момент, когда Фэйсяо была молодым генералом без обширного опыта, давно прошёл. У него не было причин отказывать в том, что меж расчёсыванием его волос она иногда оставляла касания губ до его ушей. Момент, когда Моцзэ составлял строгие планы убийств своего начальника, давно прошёл, так что Цзяоцю мог позволить себе лечь на его грудь, от которой веяло стиральным порошком и чистящими средствами. На моменте, когда он почти сдавался, ничего не заканчивалось. Клыкопир чувствовал тоску Цзяоцю и ворчал еле слышно, просясь касанием до ног на руки. Цзяоцю принимал его. Настаивая на продолжении жизни, Фэйсяо ускоряла их темп. Когда они путешествовали по космосу, он больше не видел огней звёзд за стеклом. Он чувствовал взгляды людей на его повязки на улице, он понимал тоску в голосе Моцзэ и то, почему Клыкопир всегда старался находиться радом, хотя в его природе была генетически прописана лень. — Фэйсяо, Моцзэ, — тихо зовёт он, слыша, как Клыкопир шагает рядом, — Уже поздно, — напоминает. На тесной кухне корабля горит свет, который он не ощущает. Но он слышит голоса спутников. Генерал вздыхает, но он всё ещё её врач. Кто-то касается его плеча и он отшатывается на секунду, вздрогнув, а после ловя руку, узнавая в мозолях Моцзэ. Ещё есть над чем работать. Моцзэ сжимает его ладонь, не торопя и не вздыхая. Фэйсяо была эмоциональнее, но Моцзэ почти не выдавал своих истинных чувств. — Кино? — предлагает она, — Со мной поделились парой кассет. Цзяоцю чувствует рукав одежды Моцзэ, узнавая в ткани что-то расслабленное, что-то не для улицы, битв или тренировок. И кино — обычное лекарство для всех троих. Без этого Моцзэ тихо ходил по коридорам, иногда замирая у их дверей. Цзяоцю слышал его дыхание в темноте одной из ночей. Без кино Фэйсяо не могла спать и ворочалась за стенкой, в своей спальне, казавшейся холодной. Без этого Цзяоцю пытался удержать слёзы, просыпаясь в темноте, даже если свет уже пробирался в окно. — Кино, — отвечает Моцзэ и Цзяоцю даже не спорит о важности режима. Он не мог: никто из них уже не имел ни режима, ни сил на то, чтобы подавить растущую к ночи тревогу. Когда Цзяоцю не может заставить себя проснуться, там, на Лофу Сянчжоу, он слышит голос Линши и приглушённые ответы Моцзэ. Так он вспоминает о яде, о том, как много крови потерял, о действиях борисинского токсина. Он пытался проснуться, но не получалось, на его локте была рука Моцзэ, всегда горячая, но сейчас словно раскалённая. Касание, которое забирало тревогу, которое дало понять, что не так уж и важно пытаться открыть глаза. Он решил поспать ещё немного, не слыша уже ничего больше. Только тихий скулёж и голоса стояли в ушах. Он не сразу понял, что скулил он сам, не сразу опознал телевизионные помехи и то, что голос принадлежал его генералу. — Тише, — шептала она. Рука, уже не её, а крупнее, обнимала его крепко, обхватив грудную клетку, но не мешая дышать. Он подозревал, что всё же касания Фэйсяо были на руках. Что-то шуршало, а в бок утыкался Клыкопир, — Мы рядом, Цзяоцю. Я спереди, сижу перед тобой. Сзади Моцзэ, он тебя держит. И, опознав обстановку, почувствовав мягкость дивана, Цзяоцю прогоняет остатки кошмара. Не слышит голоса Хулэя в ушах. — Спи, — просит его Моцзэ. Ещё есть, над чем работать, и они это знают. Но Цзяоцю действительно не пытается двигаться, а шум фильма в сознании постепенно стихает.