Nova Fortuna

      Fortune plango vulnera stillantibus ocellis quod sua michi munera subtrahit rebellis. Verum est, quod legitur, fronte capillata, sed plerumque sequitur Occasio calvata.

In Fortune solio sederam elatus, prosperitatis vario flore coronatus; quicquid enim florui felix et beatus, nunc a summo corrui gloria privatus.

Fortune rota volvitur: descendo minoratus; alter in altum tollitur; nimis exaltatus rex sedet in vertice caveat ruinam! Nam sub axe legimus Hecubam reginam.

      Гул самолёта всегда казался Мун Джо нервирующим. Отвлекая громкостью от происходящего вокруг, перекрикивал мысли в голове своим гудением. Истерика ребенка находящегося поблизости, напротив — была успокаивающим, привычным делом, с которым Мун Джо знал как справляться и даже лучше — абстрагироваться.       — Извините, пожалуйста, сэр. Не могли бы вы уступить моему ребенку место у окна, это его первый полёт на самолёте? — пытливый голос женщины стоящей в проходе избавил Мун Джо от звона в ушах, но и заставил сморгнуть привычную размытость в глазах. Жаль, что безуспешно.       Очки мужчины — разбитые, с погнутой дугой — были аккуратно завёрнуты и уложены на самое дно ручной клади. Запасные же остались в комнате в Сеуле.       — Да, конечно, — Мун Джо отсраненно кивнул с приклеенной вежливой улыбкой, взгляд оставался пустым и рассредоточенным. Лицо женщины мутным пятном представшее пред его взором должно быть выражало искреннюю благодарность и облегчение — судя по выдоху, что удалось услышать сквозь вой турбин. Личное предположение, не более.       До этого плачущее дитя мигом успокоилось, стоило добиться желаемого посредством капризных манипуляций матерью. Мун Джо никак не прокомментировал столь неподобающее поведение. Проблемой, действительно требующей внимания и наискорейшего решения, была неспособность четко видеть из-за чего его восприимчивость к громким звукам повысилась.       Мун Джо чувствовал себя уязвимым не имея возможности контролировать четкость своего зрения.       Приглашение провести конференцию в Сеульском университете, где он раньше преподавал, подвернулось как нельзя кстати — мужчине срочно нужно было наведаться в Корею и восполнить запасы раствора для линз. Взятые в командировку бутылочки уже исчерпали себя, а это был единственный антисептический раствор, что не вызывал у него аллергической реакции. К сожалению, в Индии конкретно этой проверенной им марки достать не предоставлялось возможным.       Перелёт проходил спокойно, не считая внешнего шума, что накатывал режущими волнами, просачивался даже сквозь плотно заткнутые в уши наушники. Ребёнок правда вместо того, чтобы любопытно смотреть в своё драгоценное окно, неотрывно глядел на Мун Джо. Мужчина даже с закрытыми глазами и отрешённостью от внешнего мира ощущал чужой взгляд, эфемерное вторжение в своё личное пространство, но не чувствовал по этому поводу ничего. На него часто смотрели другие люди по абсолютно разным причинам, поэтому привыкнуть к излишнему вниманию к себе было выработанным приспособлением к жизни ещё с раннего детства.       Люди смотрели на него по-разному, но никогда не вглубь, лишь поверхностно скользя взглядом по его личности каждый раз, не задерживаясь и не утруждаясь изучением даже самых заметных изъянов и шрамов. Мун Джо прекрасно осознавал влияние своей внешности на восприятие его другими. А поставленный ораторский голос, всегда чёткая формулировка мысли на пару с блистательной харизмой и выдающимся критическим мышлением были только вопросом времени, раз уж генетическая лотерея решила подарить ему в руки Флеш рояль.       Судьба явно была к нему благосклонна в такие моменты, позволяя оказываться на верху колеса снова и снова, намного чаще, чем другим людям.       Мун Джо хмыкнул, позабавленный этой мыслью.       Несмотря на успешную карьеру, позволяющую зарабатывать состояния одной лишь репутацией: элитный врач, открывший несколько заграничных стоматологических клиник совместно с иностранными инвесторами — поклонниками его творчества; бывший профессор самого престижного университета Кореи, написавший несколько научных работ с колоссальным количеством положительных отзывов, затмевая любые возмущения скептиков; идеальный оратор, способный транслировать нужную мысль в массы и управлять духовными потребностями людей…       Несмотря на всё это, Мун Джо чувствовал себя надломленным.       Зияющая дыра в груди не подлежала исцелению искусным заливанием золота. Также ему до сих пор не удалось, скитаясь по миру, найти подходящий фрагмент, чтобы запаять это глубоко внутри и следовать предначертанному пути безоговорочно, никогда больше не оглядываясь. Подобные неудачи из раза в раз задевали его чувства, эго, как творца.       Создатель должен быть целостным. Как можно точно навязать людям чувство родства друг с другом и потребности в привязанности к определенной идеологии, явлению, когда единственное, что не даёт Мун Джо потрескаться окончательно это его особое предназначение (утверждение Миссис Ом) и искусство.       За свою жизнь Мун Джо создал много шедевров, но ещё никого из них не смог назвать своим лучшим творением.       Здесь Фортуна явно сыграла с ним злую шутку.       Творец не живущий своими шедеврами, а заставляющий их жить им.       Сила воли граничащая с бездарностью.       Поездка в Сеул могла стать хорошим поводом развеяться перед отъездом в Австрию и тяжёлой подготовкой к празднику.       Ежегодное событие, где Мун Джо предстоит снова показать ту идеальную и собранную воедино часть себя, прикрыв ладонью пропасть в груди.       Возможно, ему снова удастся сотворить шедевр под благословляющим взором Госпожи Фортуны.       Мун Джо не чувствовал прежнего покалывающего нетерпения и предвкушения по этому поводу.       Голоса хора в наушниках на несколько секунд затихают и мужчина успевает уловить краем уха, как та же женщина отчитывает ребенка за странные слова в сторону Мун Джо. Должно быть мальчик посчитал его устрашающим.       Вскоре послышался приглушённый плач.       Слабый интерес погас даже не получив зачатков заметного огня. Тлеющий окурок, что вместо сухой травы, был быстро сброшен в воду.       Мун Джо добровольно позволил своему мозгу утянуть себя в темноту сна.

***

      Дорога к общежитию была обыденной. Мун Джо сдался попыткам разглядеть расписание автобусов — он хотел затеряться среди множества незаинтересованных и занятых людей в транспорте, чем чувствовать зудящую уязвимостья сидя на заднем сидении такси и не имея возможности точно рассмотреть, куда и кто его везёт.       Пришлось вызывать такси.       Правая рука привычно покоилась в кармане черного зимнего пальто, хоть и любимого скальпеля, что дарил мнимое чувство заземления, там не оказалось. Ещё одна причина, почему Мун Джо не любил летать самолётом.       Хорошо, что все нужные ему вещи всегда ждали его в личной комнате общежития, которую заведующий никому не решался сдать после приказа Миссис Ом. Это место всегда было закреплено за Мун Джо, и, отдаваясь потоку ностальгии каждый раз стоило зайти в свою комнату, он не хотел ничего менять.       Огромный особняк далеко от центра Сеула пустовал с самого момента приобретения — Мун Джо не чувствовал потоков вдохновения в тех стенах — огромное пространство напоминало о невозможности заполнить хотя бы четверть своими шедеврами.       Лучше — одним главным шедевром.       Впрочем, этот дом отлично служил для расположения особенно важных деловых партнёров к нему в более неформальной обстановке. Люди всегда велись на богатый фасад, странными логическими цепочками соединяя это с показателем, что человеку стоит доверять.       Глупцы.       Людям нельзя доверять.       С такими размышлениями Мун Джо сел в такси, назвал адрес и продолжал время от времени бесполезно смаргивать надоевшую муть перед глазами.       Он ощущал взгляд таксиста на себе даже не видя его лица. Опять.       Мун Джо уже ждал, когда тот сорвался и любопытно поинтересовался:       — Вы не похожи на человека, который проживает в таком бедном районе, почему же тогда направляетесь туда?       Как предсказуемо.       — Намного интереснее наблюдать за обездоленными людьми в их натуральной среде обитания, не правда ли? — безэмоционально ответил Мун Джо, не беспокоясь, как его слова могут быть восприняты.       — Ч-что… — сбитый с толку таксист не знал как ответить на этот странный риторический вопрос, но Мун Джо продолжил намеренно прямо.       — В своей простоте желаний, искренности и безысходности, они становятся идеальными кандидатами для навязывания новых идеалов. Обещания быть принятыми в общество таких же жертв системы. Вы так не считаете?       Таксист нервно сглотнул, предположительно кинул настороженный взгляд на пассажира через зеркало заднего вида. Мун Джо чувствовал его напряжение и сожаление, что вообще начал этот разговор, но не мог видеть как усилилась хватка на руле, а чужой взгляд был направлен теперь только на дорогу перед собой.       Напуганный мужчина на вопрос так и не дал ответа, решив с этой секунды игнорировать присутствие странного пугающего клиента в салоне своей машины.       Мун Джо улыбнулся уголком губ на данное отчуждение, но навязывать разговор не спешил, предпочитая ехать в тишине и не вступать без острой необходимости в дебаты. Эти напыщенные люди и так не смогут постигнуть философию идущую рядом с ним по жизни.       Остаток дороги Мун Джо раздумывал над тем, что ещё нужно будет добавить в презентацию для конференции. Он планировал покончить с этим ещё в самолёте, но за день до отъезда очки разбились из-за импульсивных выкидов напуганного стоматологами пациента. В тот же день мужчина обнаружил высохшие в не до конца закрытом контейнере линзы. Что же за несчастье его преследовало в эти дни?       Неужели Фортуна решилась спустить Мун Джо со своего колеса на самый низ и с такими предупреждениями ему придется сталкиваться перед самым падением на дно?       А был ли он хоть когда-либо по-настоящему на верху на самом деле?       Расплатившись с таксистом, что молниеносно уехал, стоило только бросить деньги на переднее сиденье и выйти из машины, Мун Джо направился к общежитию. Всех постояльцев он знал с первых рук — Миссис Ом перед каждым его приездом обновляла информацию о новых обитателях и отправляла ему на телефон, облегчая задачу по поиску подходящих людей, что потом могут добровольно отправиться к ним в общину.       Но в этот раз сообщения от Миссис Ом он так и не получил. Чтобы хоть как-то рассредоточить напряжение поступившее от этой мысли, Мун Джо уверил себя, что список жителей просто не поменялся с последнего раза.       Что странно, потому что в прошлый раз с Мун Джо в Австрию поехало четыре человека — все жильцы общежития на тот момент. Неужели никого не заселили за столько времени или его решили не проинформировать?       Мун Джо сжал ручку сумки с большим усилием и раздражением, чем было необходимо из-за чего натуральная кожа впилась ему в ладонь.       Ему ох как не нравилось это своеволие.       Откинув обременяющие мысли в сторону, мужчина медленно зашёл внутрь подъезда, поднялся по лестничной клетке на третий этаж. Раньше это место выглядело ещё хуже, когда им руководила Миссис Ом. Обшарпанные стенки, затхлые помещения с маленьким окном наверху каждой комнаты, темный коридор и омерзительная общая душевая, туалет и кухня, что отпугивали нормальных постояльцев и притягивали отчаявшихся.       Именно таких, какие и нужны были Мун Джо для рекрутации.       Лестница была тем ещё испытанием для не привыкшего к прямым столкновениям с собственными слабостями Мун Джо. Ступени смывались в один поток, словно блеклым водопадом ниспадая со стены. Руководствуясь мышечной и визуальной памятью, мужчине удалось дойти до нужного этажа, при этом ни разу по нужде не вцепившись за красные поручни — мерзкие, липкие, с чёрствыми остатками жвачек.       Несмотря на остатки головокружения после длительного перелёта, Мун Джо прекрасно ориентировался в пространстве, стоило ему зайти в знакомый коридор третьего этажа. Обострений слух выхватил в одной из комнат необычное шуршание вещей, а тонкие стены только облегчили задачу вычислить, что это скорее всего были нервные попытки застегнуть молнию на рюкзаке.       Значит, поселили всё же.       Мун Джо с удивлением отметил, что звуки исходили из соседней комнаты — слева от его личной, к которой он подошёл интуитивно. Больше никаких звуков не было ни из одной из комнат.       Один значит. Интересно.       Постояв ещё немного перед дверью своей комнаты, Мун Джо открыл её так тихо, насколько это возможно, чтобы не выдать своё присутствие раньше времени. Пребывая в состоянии, где он не мог контролировать своё зрение, ему нужно было сначала разобраться с этой проблемой, прежде чем строить планы по втягиванию нового участника в их большую и дружную семью далеко за пределами Кореи.       Мужчина услышал, как за стеной всё затихло, а потом послышался активный шелест одежды, словно человек по ту сторону спешно одевался на выход. Он не придал этому особого значения, ведь сейчас этот человек не был у него в приоритете, сосредоточившись на поиске очков в одной из выдвижных ящиков стола. Протерев их от пыли, Мун Джо собирался надеть на себя, но замер на полпути, когда услышал движение.       Снаружи послышался хлопок соседней двери, проворот ключа в замочной скважине, а вот шагов не последовало.       — Зачем тебе фотографии бумажных отчётов прямо сейчас, хён? Ты не мог подождать до времени моего прибытия в офис?       Мужской голос из вне комнаты звучал молодо, на грани раздражение и злости. Он резко воткнулся в тело Мун Джо, словно звуковые волны хотели проникнуть внутрь его тела, слиться с ритмом сердца.       — Я не увиливаю от рабочих обязанностей, я ведь даже ещё не на работе?! — голос возмущенный чужой наглостью. — Айх, ладно. Жди, сейчас всё пришлю, до встречи.       Внезапно возникшее смирение в чужом тоне заставило Мун Джо почувствовать непонятное недовольство. Решившись наконец-то надеть очки на себя, мужчина почувствовал, как контроль возвращался к нему, сочился в кончиках его пальцев, искрился в наконец-то сфокусированном немигающем взгляде. Мун Джо теперь сам мог распоряжаться вслушиваться ему в действия этого человека или нет, и почему-то в его последующие слова захотелось внимать.       Он провёл рукой по вязкой черноте волос, зачесывая их назад, и беззвучно прислонился к двери, внимая сокрушению и монологу парня в коридоре.       — Это мне придется всё из рюкзака доставать, чтобы этому мудаку прислать его тупые отчёты сейчас? Вот же блядство!       Послышалось шуршание рюкзака вновь, на этот раз более четко, ведь Мун Джо намеренно вслушивался в каждый шорох. Шелест бумаги и отголоски отложенных в спешке на пол вещей.       Минута промедления и вот телефон парня разрывался от звонка вновь. Стоило заметить, что мелодия была довольно агрессивной и тяжёлой, будто била чем-то увесистым по вискам каждым ритмическим звуком, душила своей злостью. Не привыкший к такой музыке Мун Джо почувствовал непредсказуемый трепет предзнаменования в груди.       — Я всё выслал. Да. Да, я выхожу уже, скоро буду.       Голос парня звучал натянуто, словно он держал телефон в неудобном положении зажатым между головой и плечом, а неаккуратное опрокидывание вещей внутрь сумки только подтвердило спешку. После нескольких секунд возни, снаружи послышались удаляющиеся шаги, лёгкий стук плоской обуви (кеды? но сейчас ведь середина зимы) и спуск по ступенькам.       Мун Джо взволнованно выдохнул, до этого не осознавая, что всё это время задерживал дыхание.       Это было… новым, необычным для него ощущением, чувство необъяснимой предопределённости не хотело покидать его лёгких.       Убедившись, что снаружи не доносится больше никаких звуков, Мун Джо решительно выглянул в коридор. Он точно не знал, что хотел там увидеть, возможно, даже не заметив ничего необычного, мужчина пробрался бы в комнату нового постояльца для небольшого исследования.       Вот только он заметил.              Маленькая старая книга лежала на полу на том месте, где молодой человек предположительно разгружал внутренности собственного рюкзака. Она была потрёпанной, но не в плохом смысле, что к ней пренебрежительно относились и не следили за вещью. Просто скорее всего её открывали и читали настолько часто, что она не смогла больше держать своего презентабельного состояния.       Мун Джо медленно подошёл к книге, без опаски, а скорее с вновь кипящим на поверхности кожи интересом, любопытством, и бережно взял её в руки. Оглянувшись в последний раз вокруг себя, он убедился, что его маленькая кража осталась незамеченной, и удалился в свою комнату, закрыв за собой дверь.

***

      Книга аккуратно лежала в его больших руках, так идеально, будто была предназначена для того, чтобы оказаться у Мун Джо рано или поздно. Улегшись на кровати мужчина ласково, почти благоговейно проводил тонкими пальцами по её обложке, впитывая все трещины, ощущая шероховатость неровно приклеенного скотча в нескольких местах.       О Фортуна, неужели ты решила преподнести мне подарок?       Мун Джо чувствовал себя так, словно Судьба вложила ему в руки потерянный осколок его тела и предложила залатать смертельную рану.       Мужчина сглотнул вязкую слюну, прочитав тихо название книги вслух.       «Превращение» Франц Кафка.       Почему такая старая вещь хранилась в рюкзаке молодого мужчины? По каким причинам он переехал в это пустое страшное общежитие? Как выглядит человек, внутренний мир которого ощущается…       Мун Джо дрожащими пальцами открыл книгу, желание рассмотреть содержимое превысило привычное хладнокровие, с которым он относился к выбору любых кандидатов на будущее. Он ощущал, что это что-то другое, ситуация была необычной с самого начала.       Возможно, этот парень сможет его хоть немного заинтересовать.       Желание творить вновь медленно начинало бурлить в его крови.       Первое, что увидел Мун Джо на титульном развороте страниц заставило его сердце трепетать.       Рисунок поверх текста. Вспышки огня повсюду. Чернила ручки почти протёрли дыру в странице, особенно в частях, что напоминали здания, которые наслаивались на мазки огня. Мун Джо нутром ощутил жар исходящий от этого изображения, чётко слышал крики агонии людей погибающих от разрастающегося пожара вокруг.       Но с ещё большим упоением Мун Джо всматривался в подпись под рисунком — шаткую, неуверенную. Нестабильную, но однозначную.       «Освобождение.»       Ох, дрожь восторга прокатилась прямо по позвоночнику Мун Джо.       Как бы он не хотел рассматривать это часами, но любопытство не давало ему остановиться на начатом. Ему начинало казаться, что этот парень, которого он даже лично не видел, мог бы стать его шедевром. Даже больше — дополнением самого Мун Джо.       И последующие записи, рисунки, обрывки фраз, крики через чернила только подтверждали мысли Мун Джо. Он мог перенять чужое настроение лишь по тому, с каким нажимом впивались ручка в бумагу, насколько обрывистыми или наоборот — плавными были выведенные линии, насколько острыми или рассредоточено-потерянными были его мысли. Чем дальше он углублялся в книгу — почти весь текст которой был перекрыт чужими записями, даже не относящимися к её содержанию, а скорее отображающим внутренний мир обладателя — тем больше убеждался в том, что этот человек может быть очень похож на него самого.       Мун Джо цеплялся взглядом за чужие размышления о жизни, о власти, о бытие.       «В случае если человеку позволено самому распоряжаться жизнью, вершить свою судьбу, то забирая её у него мы насильно становимся… его предназначением?»       «Незнакомый человек выгрыз вам место под солнцем, вытащил из лап смерти. Вы благодарны ему до конца жизни. Чьей? Если при этом незнакомец жестоко лишил жизни дорого тебе человека, можно ли назвать его убийцей? Спасителем? Карателем? Кредитором? Убив его вы станете причиной смерти дорогого вам человека или отомстите за него? Умерев сами, вы раскаетесь в собственных грехах? В неспособности самому оплатить собственное спасение? Неужели понятие бедности настолько растяжимое?»       «Меня преследуют, за мной охотятся, пытаются поймать и закрыть внутри темницы чужих амбиций, но если моё предназначение всегда быть пойманной жертвой, тогда почему иногда так хочется вонзить клыки глубоко в плоть нападающего, показать свою конкурентоспособность, разодрать в клочья… Убить?»       Убить.       Искра творческого азарта загорелась внутри Мун Джо. Это было похоже на зарождение одержимости той, которая перережет ему сухожилия, чтобы он вечно стоял на коленях.       «Любовь — это слияние.»       Глаза Мун Джо широко распахнулись на последней фразе.       Временами на страницах также встречались записки, пункты, что нужно не забыть сделать, о чём нужно обязательно упомянуть, раскрыть глубже в своей истории. Таким образом Мун Джо понял, что имеет дело не с душой обычного человека, который имеет с ним сходства. Мужчина почувствовал родство, ведь человек, сущность которого он сейчас нежно обволакивал своими ладонями был так же как и он — творцом, ценителем боли и освобождения человека через искусство.       О Фортуна, Мун Джо уже был так глубоко вовлечён в это, но ему хотелось больше, больше, больше внедрится в саму природу этого человека, узнать из какого материала он состоит, будет ли он в будущем податливым на касания и манипуляции как глина или…       …хрупким, как фарфоровая чашка.       Мун Джо не терпелось встретиться с его будущим шедевром лично и точными движениями расколоть на красивые утонченные осколки, которые потом склеит воедино, заливая каждую трещину золотом, не жалея, порождая под руками творца своё самое уникальное произведение искусства.       На нескольких страницах Мун Джо временами мог замечать россыпь плановых зарисовок для будущей истории парня, о сути которой в книге не было сказано ни слова. Нигде. Иногда ему встречались на глаза разные упомянутые автора, такие как Рэймонд Чандлер, Томас Гаррис, Станислав Лец и другие, которых он поставил себе за цель детально изучить позже.       И вот почти под середину книги на развороте Мун Джо заметил два грандиозных рисунка, вид которых заставил его ахнуть вслух от переполнившего в один миг трепетного возбуждения       Сверху первого подпись гласила: «А лучше ли человек орла? Был ли Геракл выше нас, сильнее, менее податлив желаниям, преобладающим внутри обычных смертных? Или он был просто глупцом, что сторонился человеческой черноты, не осознавая, насколько она является освобождающей в своём проявлении, настолько притягательной и прекрасной?»       Резкими взмахами ручки поверх текста было нарисовано тело, прикованное к скале. Линии были жёсткими, проведенными в порыве эмоций и совсем не аккуратными, но суть узнавалась сразу. Мун Джо имел представление о чём имелось ввиду в описании — миф об освобождении Прометея Гераклом, ода героизму. Вот только то, что предстало перед его глазами не было демонстрацией фрагмента мифа: вместо орла, клюющего печень Прометея, над мужчиной склонился сам Геракл. У Мун Джо перехватило дыхание, стоило ему заметить, что зубы второго впивались в бравый бок мужчины, там, где предположительно находилась печень. Красный цвет ручки стекал по подбородку и рукам пожирающего другого мужчины.       Мун Джо с трудом пересилил себя и перевёл взгляд на вторую подпись к рисунку пониже. Мысли всё так же крутились вокруг красной крови стекающей по губам нарисованного бога. В своей голове Мун Джо мог явно представить хлюпающий звук утекающей из глубокой раны крови прикованного мужчины.       «Любовь. Каннибализм — высшее проявление любви.»       На изображении снова было два человека, не было понятно по хаотичности линий и нечеткости анатомии, мужчины это были или женщины, но у обоих были короткие волосы.       Мун Джо хотел эгоистично верить, что это было двое мужчин.       Рисунок обрывался ближе к ногам, но по размещению тел можно было сразу понять, что один человек оседлал бёдра второго, а ещё склонился к чужой груди и спрятал своё лицо в ней. Мун Джо издал жалкий гортанный звук, стоило ему вновь увидеть красные разводы чернила возле чужого рта, на коже, в которую скорее всего впивались зубы второго человека — пытались достать до самого сердца сквозь кожу, ребра и лёгкие. Ещё больше его привлекло то, что правая рука касающегося мужчины покоилась внутри рта того, чьё сердце так исступлённо он пытался извлечь.       Но что-то было не так, не до конца…       Потребовалось несколько секунд, чтобы воспаленному мозгу Мун Джо удалось осознать, что нет, предположительный безымянный палец правой руки не был в чужом рту…       …его там просто не было. Только красные подтеки.       Будто мужчина напротив настолько голодно впился в него, что откусил до самой третьей фаланги. И приняв это, Мун Джо просто потерял дар речи, насколько этот акт был… чувственен, полон любви и взаимного поклонения друг другу.       Последней обжигающей надписью на странице было:       «Предложение руки и сердца.»       Ах, jagiya.       Мун Джо чувствовал, что бесповоротно выжигает, освобождает в себе место для человека, которому принадлежала эта темная душа, даже ещё не встретив его лично. Словно ему и так предназначено находится внутри тела Мун Джо, слиться с каждой его частью.       Дрожащими пальцами закрыв не до конца прочитанную книгу, Мун Джо пораженно уставился в пустое пространство впереди. Дыхание мужчины было прерывистым, лежащим на поверхности, а очевидные признаки жара и возбуждения заставляли его — всегда собранного и идеального — чувствовать себя немного потерянным, выбитым из привычного расчета.       Несмотря на шторм, бушевавший внутри, единственное, в чём Мун Джо был точно уверен это…       …он любыми способами заполучит свой шедевр себе, целиком и полностью.       Рано или поздно они сольются воедино, прям как и хотел его драгоценный jagi.

***

      Мун Джо улыбался, когда готовил завтрак. Пугающая зубастая улыбка намертво изогнула его полные губы, а мужчина ни в коем случае не хотел подавлять её. Струящееся по нервам воодушевление, даже можно сказать счастье, не покидало тела с момента первой личной встречи с его будущим творением.       Jagiya.       Чон У.       О Фортуна… Мун Джо был каждой искрой своего тела благодарен его величественной богине, что позволила им встретиться в этой жизни. Её подарок израненной, испещренной шрамами душе Мун Джо был высшей наградой для него, сладким запретным плодом, к которому сам Бог разрешил прикоснуться, когда другие люди запрещали. Мужчина не мог предположить, куда заведёт его вера. Служение Фортуне только подтверждало, что её пути на самом деле неисповедимы. Она будто проверяла его верность, терпение, не желала подпускать его к самому желанному, пока Мун Джо не докажет, что достоин, что готов преподнести ей своё лучшее творение, шедевр всей его жизни.       Мун Джо чувствовал в Чон У неимоверный потенциал, это стало витать в его мыслях с самого момента раскрытия чужого откровения перед ним; с первых строк и острых линий чернил; с красных подтёков, будто во время рисования у парня капала кровь из носа. Мун Джо облизнул губы, не переставая одновременно перемешивать рукой рис на сковороде, чтобы тот нагрелся, а не подгорел.       В голове мужчины ещё с того дня строились планы и предпочтения, как могла бы развернутся их первая личная втреча. Каким бы предстал перед ним этот парень? Будет ли он выглядет как отождествление собственных мыслей или Мун Джо с удовольствием понадобится скрупулёзно отдирать от его красивой фарфоровой формы всякий мусор, служивший для скрытия его истинной красоты? Насколько способ излагания мыслей устно будет переплетаться с тем, как он пишет на бумаге? И главное: не разочарует ли он Мун Джо после всех его усилий спланировать каждый свой шаг, весь процесс создания искусства?       Последнего Мун Джо не хотел принимать больше всего. Но несмотря на своё желание убедиться раньше в том, что этот человек стоит его внимания, что это именно тот материал, с которым ему суждено работать, мужчина не следил за писателем. Как бы ему не хотелось заглянуть через скрытую дыру в стене или проследить за ним в коридоре, на улице, где угодно, Мун Джо решил терзать себя ожиданием, испытывать собственную выдержку, потому что знал, что это сыграет ему на руку при их первом свидании.       И он был прав. Тот человек, что предстал перед его глазами, заставил его нутро трепетать от восторга. Волнами накатывало желания разобрать его на части; забрать принадлежащее ему по праву; сложить заново в идеал искусства, которым тот должен был являться изначально.       Куриный бульон грозился вылиться из верха кастрюли, отвлекший от глубин саморефлексии, в которые нырнул Мун Джо. Уменьшив огонь на плите, мужчина продолжил вспоминать.       Мун Джо ожидал знака от Фортуны, отклика после каждой молитвы, что он произносил перед сном.       И вот в один день он его получил.       Поздно ночью Мун Джо воспевал благодарности за дарования Фортуны, преклонял перед ней свою голову и позволял укрепляться уверенности, что он единственный сможет выдержать её тяжёлое бремя существующее в мире людском.       Мун Джо был внезапно прерван, вытащен из глубины своих видений в темноту с одним пламенем свечки. Громкий дребезг, звуки крушения из комнаты по соседству встрепенули затекшие мышцы, заставили резко и шатко подняться с колен, сморгнуть прилипшую к линзам темноту.       Фортуна наконец позволила ему приблизиться, дала свое одобрение, знак.       Вспоминая теперь об этом, Мун Джо не мог не восхищаться судьбоносностью их встречи. Какова была вероятность того, что, пребывая в таком разгромленном состоянии, Чон У покажет ему зачатки внутренней темноты.       Рассказ о криминальном романе Мун Джо слушал с замиранием сердца, находя в нём слишком много переплетений с собственным мировоззрением, с будущими намерениями касательно Чон У. Физическая демонстрация и вовсе вколола ему аддиктивное количество эйфории, словно ещё несколько доз и у Мун Джо начнется болезненная, выворачивающая суставы ломка. И он с радостью отдастся в её мучения, если это будет означать и дальше находится рядом с Чон У, видеть, как он безуспешно пытается собрать осколки себя с пола. Вот только ему не нужно будет делать этого одному — Мун Джо с трепетом поможет ему пособирать все части и склеить воедино; залить золотом трещины его драгоценной фарфоровой чашки.       Чон У уже был разбит.       Тот телефонный звонок, как случайное опрокидывание хрупкой посуды на пол — резко, но всё ещё ожидаемо, ведь чашка всё ближе незаметно пододвигалась к краю.       Фортуна не только подарила подарок в лице Чон У Мун Джо, но и самого парня она не оставила с пустыми руками. Нет, она подарила ему самое ценное в этой жизни то, что Мун Джо со временем научит его ценить — свободу.       Свободу от прежних родственных связей, чтобы навязать новые потом.       Размеренно поднимая Чон У из низа своего колеса на самый верх, Фортуна отцепила от его грязной мокрой одежды хватку чужих мёртвых рук: мать и старший брат медленно сгорали, падая с колеса на дно бездны. Пламя не перекинулось на Чон У, словно боялось его.       Под взором Фортуны Мун Джо неизменно восседал на самом верху колеса и ждал, когда Чон У наконец поднимется в его распростертые объятия.       С такими мыслями мужчина продолжал готовить им двоим завтрак — что-то лёгкое, чтобы не нагружать желудок после выпитого ночью пива. Мун Джо и предположить не мог, что у его jagi будет такая отличимая реакция на небольшую дозу препарата, замешанного в его напитке. Всё же опыт многих лет позволял Мун Джо детально планировать реакцию чужого организма в ответ на разные субстанции, что он подавал.       Возможно здесь роль сыграло то, что дозировка ориентировалась сугубо на субъективном мнении наблюдателя. Мун Джо не знал веса Чон У, особенностей организма, ведь планировал сделать их первую встречу особенной для обоих.       А может даже в этом Чон У, как организм, оказался особенным: вместо ожидаемого замедления реакции, нарушения ориентировки в пространстве, разрешения исследовать свои реакции вопросами, что вызвали бы отторжения у трезвого человека, Мун Джо получил кое-что другое.       Все ощущения в теле Чон У будто были выведены в абсолют, даже при такой малой экспериментальной дозе, Мун Джо почувствовал, как контроль ситуации ускользает словно вода меж пальцев. Чон У то слишком погружался в тревогу своих мыслей, не замечая, как Мун Джо касается его, то с преувеличенным восхищением делился тем, что никто никогда не слушал, послушно показывал руками на нём всё, о чём думал. Паническая атака и вовсе повергла Мун Джо в состояние секундного ступора, что сменился экстазом, стоило телу Чон У оказаться прижатым к его собственному. А слова, сказанные парнем почти в бессознательном состоянии…       » — Ты… Ты хуже любого, кого я встречал… Вместо того, чтобы стоять на берегу, ты намереваешься самолично утопить меня, после того, как убедишься, что никого не осталось, чтобы смотреть со стороны. Лучше бы ты никогда не…»       Ох, Мун Джо был в восторге от своего jagi.       Любое действие Чон У после выпитого пива вынуждало Мун Джо импровизировать — что-то, что он ненавидел делать раньше, предпочитая контроль неожиданности.       Но в эту ночь чужая непредсказуемость только позволила внутреннему огню вожделения разгореться ещё сильнее.       Для Чон У, наверное, эта ночь выдалась самой тяжёлой в его жизни, наполненной перепадами эмоций и событий. Найденное впервые принятие другого человека обернулось для него потерей всей семьи.       Чон У видел в этом трагедию. Мун Джо — свободу.       Свободу от всего, кроме как от самого Мун Джо, разумеется. Он убедится в этом.       И сейчас очередным расчётливым шагом к их совместному будущему был завтрак.       Коридор его общежития был как всегда пуст и тих. У Мун Джо возникла важная мысль позвонить Миссис Ом и уточнить, чтобы ее помощник не смел больше никого заселять сюда, пока он находится здесь со своим jagi. Никто не должен их тревожить, мешать ему склеивать Чон У правильно и аккуратно.       Остановившись возле чужой двери, Мун Джо на несколько тягучих минут прислонился к ней лбом, впитывая каждый шорох, каждый мерный вздох. Его мальчику удивительно не снились кошмары этой ночью. Мун Джо захотелось нежно вскрыть его черепную коробку и изучить каждую склизкую извилину, узнать ещё ближе мысли Чон У, перенять их на себя.       Вдоволь насладившись нетронутым храмом снаружи, он мягко открыл дверь, не издав ни звука. Взгляд сразу же рефлекторно пробежался по спящему телу, что сжалось в уязвимую позу эмбриона, почти уткнувшись носом в собственные колени. Его jagiya был таким прекрасным в своей беззащитности; лицо было насупленным, словно в преддверии того, что сейчас выдернут из сна. Мун Джо тихо поставил поднос с бульоном и рисом на стол и стал на колени перед кроватью. Казалось, скоро он совсем привыкнет к такой позиции рядом с Чон У. Эта мысль совсем не задела его гордость, даже наоборот — насытила её, пока Мун Джо ещё не мог насытится самим Чон У.       Слишком рано.       Фортуна послала ему видение идеального плана, и Мун Джо скурпулезно начинал воплощать его в жизнь.       Мягким касанием он завёл спадающую на глаза чёлку своего jagi за ухо — ещё одно действие, к которому он уже безбожно привык, хоть и делал это второй раз в жизни. Чон У не проснулся (видно препарат ещё не перестал действовать) лишь нахмурился сильнее, что складка проявилась между бровей, а губы недовольно поджались. Ах, как же он был красив, Мун Джо мог любоваться им вечно, сидя возле кровати на коленях, лаская пальцами шёлковую кожу, вгрызаясь в неё с голодом…       Словно почуяв опасность в сторонних мыслях, пушистые ресницы его мальчика предостерегающе затрепетали в попытке отогнать чужое наваждение. Мун Джо затаил дыхание, внимательно рассматривая как медленно открываются эти глубокие, слишком выразительные глаза, ещё мутные после сна. Рот мужчины приоткрылся, единственное слово — зов — вырвалось из его губ не нарочно, само по себе:       — Jagiya…       Взгляд Чон У стал более острым, осознанным. Осмотрев Мун Джо взглядом, он видимо вспомнил самые яркие отрывки произошедшего сегодня ночью, потому что в глазах его проскочил испуг, почти животный ужас. И Мун Джо упивался этим зрелищем, готов был поглотить любую эмоцию, что дарил ему Чон У. Желал большего.       Его мальчик попытался отстраниться, слиться со стеной, но безуспешно — Мун Джо перевёл руку с волос к его шее, оглаживая каждую необработанную царапину, каждый кровоподтёк.       — Пр-… Прекрати. Зачем, т-ты это делаешь? — просыпел Чон У, разодранное горло выдало хрип вместо звука. Наверное, jagi подумал, что звучал жалко, а выглядел не лучше. Но для Мун Джо он был разлагающимся святым существом, что скоро должно превратиться в бога. Мужчина чувственно провёл пальцами по шее, обхватил двумя кадык, выбивая рваный вздох из истерзанных губ Чон У.       «В случае если человеку позволено самому распоряжаться жизнью, вершить свою судьбу, то забирая её у него мы насильно становимся… его предназначением?»       — Не могу, — ласково сказал Мун Джо, голос его был пропитан нестерпимой жаждой и одержимостью, но он пытался подавить в себе эту неожиданно появившуюся импульсивность. — Разве я не говорил тебе, jagiya? Если я вцеплюсь зубами, то уже не смогу отпустить.       Почти любовное признание. Исповедь.       Наклонив голову в бок, Мун Джо с любопытством рассматривал, как на глаза его мальчика наворачивались слёзы отчаяния. Он не спешил их вытирать, наслаждаясь как влажная соленая капля скатывается по правой щеке. Ему хотелось прильнуть ближе, испить целебной воды, но его порыв окончательно бы спугнул Чон У, а этого позволить было нельзя.       Тогда он ещё думал, что сможет держать себя в руках. Не знал, что колесо под его ногами неустойчиво и что капризная Фортуна по желанию сможет сбрасывать его ближе к Чон У и обратно.       — Ну-ну, тебе нужно поесть, малыш, — довольно проворковал Мун Джо и только завороженно смотрел на то, как его jagi пугливо мотает головой и вжимается ещё сильнее в стену. Как маленький дикий звереныш, который не хотел, чтобы его приручали.       Против Мун Джо у него не было и шанса.       Задумчиво промычав, мужчина поднялся с колен, чтобы опять на них встать после того, как он взял поднос с едой со стола. Видимо простой рис и куриный бульон немного напомнили Чон У о чем-то, скорее всего о домашней еде, потому что в миг он жалостливо заскулил и замотал головой ещё усерднее.       — Н-не надо… Я не хочу, — голос его истрескался и изломался, полон слёз и горечи. Скорби.       Нет, так дело не пойдет, ему нужно съесть хоть что-нибудь.       — Jagiya, если ты не захочешь есть, то мне придется накормить тебя самому, — и Мун Джо сделал бы это с удовольствием, если бы его мальчик позволил.       Чон У замычал, звук раздирал его горло изнутри, делал больно — будто тело предавало его и велело принять чужое предложение, а не попусту сопротивляться. Тошнота подступила к горлу, живот заурчал от голода.       Вскоре он не выдержал: побежденно выдохнул и обмяк на кровати.       — Тебе нужно сесть, нельзя есть лёжа — это небезопасно, — как ни в чём не бывало сказал Мун Джо. Он пожирал взглядом любое движение: как Чон У пытался, опираясь ослабевшей правой рукой на матрас, приподнять себя; как чуть не свалился назад; как неуверенно и нервно опустил худые оголённые ноги на пол, сводя колени вместе.       Окатив изучающим взглядом фигуру парня с головы до ног, Мун Джо отметил единственный элемент одежды — растянутую со вчера белую футболку, что едва ли прикрывала резинку нижнего белья. А потом зацепился взором за ступни с поджатыми пальцами, что не доставали до пола. Ноги были утончёнными и манящими. Их хотелось окунуть в горячую, наполненную ароматными маслами воду, растереть и разогнать кровь внутри, боготворить, как всё тело его творения.       Можно было бы вывихнуть лодыжку, чтобы jagi не смог никуда сбежать от него в Сеуле. Да и куда ему бежать, когда телефон его у Мун Джо. А ещё никому никогда не удавалось ускользнуть из цепкой хватки всеми любимого профессора и врача.       Потому что никто даже не пытался — наоборот доверчиво ехали с ним в путешествие в свой новый дом. Никто не хотел оттуда возвращаться, ведь всем нравилась та община, в которую привозил их Мун Джо.       Не важно, были ли они так рады находится там, разгуливая с тазиком по протоптанной тропинке к веревкам для стирки. Или же, например, умиротворенно лежали под землёй похороненные со всеми почестями. Не важна ваша судьба в общине — вы всегда будете ею довольны, так считал Мун Джо. Так считала сама Фортуна.       Последнюю мысль о физическом травмировании Чон У пришлось отбросить — ведь когда его мальчик приедет к нему в общину, а он точно приедет, травма ноги будет абсолютно нежелательным усложнением процесса акклиматизации и внедрения в систему их небольшого общества.       Правда идея с омыванием этих босых ног прочно засела внутри его головы.       Мун Джо протянул Чон У ложку, а поднос держал в руках — не смел даже допустить мысли, чтобы переложить его на бедра своего мальчика. Дрожащей рукой jagiya попытался набрать ложкой немного бульона, потянул её себе в рот, но ослабевшие пальцы не смогли удержать прибор ровно и горячая жидкость большой кляксой растеклась по внутренней стороне его бёдер. Чон У тихо ойкнул от болезненного ожога, но как-либо вытереть беспорядок или хотя бы прикрыться он не успел. Поднос в руках мужчины был с грохотом поставлен на пол, а мягкую чувствительную кожу бёдер Мун Джо обжёг касанием собственного языка — влажного и ещё более горячего чем след от бульона.       Да простит его Фортуна за слабость или же похвалит за импульсивный порыв по её велению.       Как только Мун Джо увидел покраснение, оставленное горячей каплей на загорелой коже; услышал удивлённый всхлип сверху; поймал себя на осознании, что именно им приготовленная еда растекалась по чужим бёдрам… Он слегка потерял самообладание.       Мун Джо не мог не зарыться всем лицом в кожу бёдер своего мальчика, не мог не вдохнуть восхитительный запах его тела, не лизнуть пролившуюся каплю собственноручно приготовленного бульона.       Это выглядело как извинение и попытка очистить божественный алтарь после собственнического грешного клейма.       И только он хотел уже было необдуманно впиться зубами в упругую кожу, как Чон У с оборванным мычанием раздвинул ноги и отдернул мужчину от своих бёдер, схватившись и сильно потянув за черноту волос.       Болезненный стон вырвался из налитых кровью губ Мун Джо, но он не растерялся в отличии от jagi, положил руки на чужие колени и устроился между теперь широко разведенными бёдрами. Чон У попытался их свести обратно, слабо оттолкнуть его, но безрезультатно.       Мун Джо был рад, что после вчерашней ночи Чон У стал таким уязвимым и позволял делать с собой всё, что нужно было, ради склеивания его осколков обратно в чашку.       — Похоже, мне всё-таки нужно помочь тебе поесть, — Мун Джо упивался тем, каким обречённым и обескураженным выглядел в этот момент его милый, хлопал своими воздушными ресницами, словно ещё до сих пор не мог осознать, в каком положении находился.       Настолько торопить события явно не было в планах у Мун Джо, но… уже в который раз Чон У вынуждал его импровизировать.       Поудобнее устроившись, мужчина поднял миску с супом с пола, второй рукой нежно извлёк ложку из чужих изувеченных пальцев.       — Открой рот, jagi, — ласково промурчал Мун Джо и предельно внимательно смотрел, как Чон У послушно приоткрывает губы и расцепливает сжатые зубы. От того, как прицельно его мальчик смотрел в ответ, у Мун Джо голова начинала идти кругом. Вот он берёт ложку с бульоном в рот, позволяет вытащить её, задерживает жидкость на языке, пробуя вкус, и…       …сплевывает всё прямо на лицо Мун Джо.       Ох.       Ох, Фортуна, что же его jagiya творил с ним.       Хорошо, значит звереныша так просто было не приручить.       Шок на секунду выбился из идеального выражения лица мужчины. Рот приоткрылся, когда он почувствовал, как с переносицы, с глаз и со щек стремительно стекал суп вперемешку со слюной. Отвращения не было, злости тоже, даже негодования.       Разве что секундная вспышка ярости, которая пропала сразу же, стоило ему наткнуться взором на эти притворно раскачивающиеся щенячьи глазки.       Одержимый оскал силой изогнул верхнюю губу. Язык и вовсе пробежался по жидкости, что стекла прямо в рот, пробуя на вкус и бульон, и самого Чон У.       Было видно, что jagiya ожидал совсем не такой реакции. Вместо злости он получил ещё более голодный взгляд.       — Слишком горячее? — Мун Джо снова набрал супа в ложку и отложил тарелку на пол. — Ничего, сейчас должно быть нормально, — поднёс прибор сначала к себе, подул немного, чтобы остудить, а потом уже к чужим искусанным губам ещё раз. На такую наглость он получил довольно красноречивый взгляд и сцепленные намертво зубы. — Ну и ну, малыш, не хочешь по-хорошему, тогда придется…       Даже если бы Чон У находился в полностью вменяемом состоянии, то среагировать бы на это не успел.       Свободной рукой мужчина стальной хваткой вцепился в нижнюю челюсть и заставил рот приоткрыться настолько, чтобы можно было положить туда еду. Метал звучно стукнул по зубам, как наказание за непослушание. Мун Джо держал челюсть Чон У сжатой, не позволяя снова выплюнуть. Отложил ложку и освободившейся рукой сжал его нос, перекрывая доступ к кислороду.       В глазах Чон У проступила истинная паника. Запоздалая попытка отцепить от себя руки Мун Джо ни к чему не привела, а воздуха в лёгких перестало хватать. Слёзы снова начали наворачиваться на глаза, брови сдвинулись к переносице.       Мун Джо чувствовал свою победу в этом поединке.       Со зверенышем можно совладать и другими способами.       Ломать и собирать заново.       Чон У сморгнул слёзы и послушно проглотил всё.       Мун Джо довольно хмыкнул и поощрительно погладил его по щеке.       — Продолжим так или все же пряник тебе больше по душе? — с любопытством спросил мужчина, он не против был хоть чередовать, если его мальчику так больше нравилось.       На следующую ложку супа Чон У сам покорно открыл рот. В остальном сопротивления не последовало. И от этого дрожь предвкушения прошлась вниз по позвоночнику Мун Джо, ведь ему стало интересно — насколько далеко он сможет зайти в процессе создания из Чон У своего главного шедевра.       С каждой порцией еды лицо мальчика всё более недовольно искривлялось. И если раньше, в самом начале на этом хмуром личике отчётливо выраженным было осознанное недовольство, то с опустошением глубокой миски и переходом к рису, на лице Чон У преобладали эмоции капризного и обиженного существа.       Непостоянство Фортуны.       Насупленные брови, надутые пухлые губы, что после еды вернули себе свой сочный персиковый цвет, с заметными ранками от зубов. Медленно мутнеющий взгляд сверху вниз, как если бы с каждым подёргиванием кадыка Чон У отдалялся от реальности все дальше и дальше. Казалось, если бы не предыдущая демонстрация силы Мун Джо, то его jagi бы не постеснялся после каждой ложки, а потом и порции риса между палочек, высовывать в отвращении язык.       Мун Джо бы посчитал это умилительным.       Когда вся еда была съедена, он аккуратно собрал все тарелки назад на поднос и отложил на стол. Вернулся на своё законное место возле кровати и помог обессиленому Чон У опять уложиться на подушки. Тот уже не оказывал даже намёка на сопротивление, смирившись со своей участью на данный момент. Вот только Мун Джо был проницательнее, глядел глубже: как в далеке затуманенных глаз мерцала непокорность, возмущение и такая обжигающая злость.       Он уже не мог дождаться того момента, как поможет jagi выпустить все утаенные эмоции, всю боль и ярость. Вот только пока она была приглушена слишком сильным чувством утраты семьи — нельзя было повлиять на него из вне. Чон У должен прийти к этому сам, Мун Джо только направит его в нужную сторону и стравит с правильными людьми.       — Твоя еда странная — она горчит, — возмущённо отметил Чон У и наконец-то по-ребячески высунул язык. Было видно, что его сознание уже неистово влекло ко сну. Язык заплетался, мысли терялись, когда он, отбросив привычную сообразительность, с невинным негодованием спросил: — И почему я вообще перед тобой полуголый, без штанов?! Разве я засыпал так сегодня?       Кто бы мог подумать, что на наркотический препарат Мун Джо получит хрупкие осколки чашки, что меняли форму и материал в зависимости от обстоятельств. А вот на обычное снотворное его Чон У превратиться в самое что ни на есть удивительное капризное чудо.       Лицо Мун Джо осталось безэмоциональным от такого дурацкого обвинения, лишь уголок губ предательски дрогнул, выдавая его веселье. Он пожирал своего jagi беспросветным взглядом и даже не моргал, в то время как Чон У уже едва ли держал глаза открытыми.       — Да, ты разлил на пижамные штаны пиво, а потом сам разделся перед сном. Сказал, что тебе всегда жарко ночью в этой тесной комнатушке, — соврал Мун Джо, прекрасно помня как его неприступный малыш пытался всеми силами показать, что его не знобило от сидения на холодном полу вчера ночью. А ещё он помнил, как сам же вернулся в комнату, чтобы раздеть… чисто из эстетических побуждений. Футболку снимать не стал, ведь уже тогда Чон У так извернулся во сне, что настолько тревожить его Мун Джо не хотел.       — А с футболкой что, почему она такая… тя-гу-ча-я? — едва совладав со своими пальцами Чон У демонстративно потянул за растянутый ворот, обнажая ключицу.       Мун Джо неотрывно следил за его провокативным действием и, прочистив горло, всё же с хрипотцой спросил:       — Помнишь, jagiya, как ты жаловался, что вся нормальная одежда в стирке, а тебе нечего носить? — на озадаченное моргание оленёнка в ответ Мун Джо лишь притворно смиренно вздохнул, на самом деле пожирая взглядом своего почти уснувшего мальчика. — Ладно… Если хочешь, могу принести тебе вещи, чтобы переодеться.       Чон У лишь неразборчиво промычал в ответ, окончательно прикрыв глаза.       К тому времени, как Мун Джо отнёс поднос с посудой на кухню и вернулся с одеждой из своей комнаты, его jagi уже крепко спал, опять свернувшись калачиком и уткнувшись носом в подушку. Видимо эта поза давала ему мнимое чувство безопасности.       Мун Джо аккуратно, хоть и знал, что не разбудит, перевернул Чон У на спину и принялся медленно, благоговейно переодевать его в собственную черную кофту. Одежда была велика для его творения: он утопал в длинных рукавах, а подол и вовсе доходил до середины колена, если не ниже. Штаны ему Мун Джо так и не принёс, ведь не видел в этом смысла, когда кофта и так прикрывала нижнее белье.       Последний раз одарив Чон У трепетным взглядом, Мун Джо бережно накрыл его одеялом и вышел из комнаты.       У него осталось ещё одно дело, которое нужно было сделать сегодня.

***

      Сквозь поразительно сильный ветер на крыше едва ли можно было расслышать гудки. Мун Джо стоял, облокотившись о перила, и бездумно глядел в даль, рассматривал бездушные многоэтажки Сеула — муравейники людей.       Шорох.       — Мун Джо? — послышался из динамика приторно сладкий голос, что слегка отдавал скрипом.       — Здравствуйте, аджума, давно от вас не было вестей, — Мун Джо отвечал спокойно и даже властно, не давал и капле несуществующей теплоты проскользнуть сквозь вежливость по отношению к этой женщине. Всё, как она учила.       — Ох, прости-прости старую занятую женщину. Ты наверное звонишь, потому что менеджер не скинул тебе список жильцов на этот раз, я права? — не уточнение, не вопрос — констатация факта. С самого детства Миссис Ом читала Мун Джо как открытую книгу. — Ну и… как тебе мой подарок? Сюрприз удался?       Привычная маска стойкости на секунду дрогнула. Фраза неожиданным образом выбила Мун Джо из колеи. Не так, как это делал Чон У — наивно и абсолютно ненарочно, — а совсем иначе — женщина определенно знала куда давить и какие фразы подбирать, чтобы ещё раз ткнуть Мун Джо в то, что главной всё ещё оставалась она.       Но не был бы Мун Джо её лучшим дитям, если бы не смог совладать с секундной злостью.       — Подарок? Вы имеете ввиду Чон У?       Мун Джо тоже знал аджуму слишком хорошо, поэтому ему не составило труда представить, как мрачная тень легла на её лицо, но улыбку не стёрла.       — А ты времени зря не теряешь, вон уже и познакомиться с ним за неделю успел! И что, ждать нам вас на праздник вдвоем или ещё гостей привезёшь нам? Знаешь, в этом году у нас особая дата, поэтому еда должна быть… соответствующей, — из динамика разразился смех.       — Аджума, будьте уверены: в это году праздник Солнцестояния пройдёт на высшем уровне. И гости будут подходящими — доверьте это мне, — пока Мун Джо говорил, то чувствовал, как в предвкушающем оскале выгибаются его губы.       — Очень надеюсь, Мун Джо, что твои слова не окажутся пустым звуком. Так что насчёт этого красавчика Чона… Чон У? Думаешь он сгодится в этом году на…       Мун Джо поспешил прервать её.       — Увидим. Пока что я только присматриваюсь к нему, но Фортуна в моих снах была настойчива и по её велению мне нужно заняться Чон У со всей серьёзностью. Возможно, это оно, но я не могу дать стопроцентную гарантию успеха, — Мун Джо умело оперировал словами, подменял понятия, при этом не говоря лжи. Это была чистая правда, только слова очевидно не несли в себе того эмоционального окраса, с которым отзывалось в груди одно лишь имя его jagi.       — Неужели… сама Фортуна, говоришь? — слышалось в тоне женщины явное сомнение, неверие.       — Она самая. И да, я понимаю, как неубедительно это звучит, но…       — Достаточно, Мун Джо. Всё в порядке, я тебе верю. В последний раз, когда тебе снилась Фортуна мы не приняли твои слова в серьез. И поплатились за это, — недовольно отозвалась Миссис Ом, словно в этом была вина самого Мун Джо. — Тогда в общине родился священный ребенок, обречённый на вечное неведение того, как звучат первоисточники Фортуны из твоих уст. К тому же он никогда не сможет их никому пересказать, — притворная горечь смешанная с сожалением в словах Ом Бок Сун просачивалась сквозь динамик, будто она была недовольна чем-то совсем другим.       — Именно поэтому я хотел попросить, чтобы меня с Чон У оставили наедине до времени праздника. Мне нужно его немного… обработать, а другие люди могут этому очень сильно помешать, — вязкая скорбь и ничем не уступающее женщине притворство скопилось на языке. Хорошо, что аджума не видела сейчас его лица, иначе могла бы заподозрить, что что-то в сказанном Мун Джо не сходилось.       — Раз таково твоё решение, тогда хорошо. Я скажу менеджеру Мину, чтобы никто вас не тревожил, но ты должен мне пообещать, что праздник пройдёт на высшем уровне. Если Фортуна и правда снова разговаривала с тобой во сне, тогда мы не будем повторять прошлых ошибок и примем её направление с распростёртыми объятиями. Но если ты решишь привезти к нам в общину нечисть, Мун Джо…       — Вам не о чем беспокоится, на этот раз я уверен, что это оно. В этом году мой список гостей по истине разнообразен. Каждому найдется место.       Место за столом, во главе которого Мун Джо будет сидеть со своим милым, что воссядет на его коленях.       — Хорошо, с этим разобрались. Кстати, Ги Хёк спрашивал, вернёшься ли ты к нам раньше или уже перед самым месяцем празднования? — словно невзначай спросила Ом Бок Сун.       Мун Джо нахмурился от упоминания своей незаконченной работы.       — Я вернусь тогда, когда закончу все дела здесь, сказал как отрезал. «Когда Чон У будет готов,» — осталось висеть в воздухе, но аджуме не обязательно было это знать. — Надеюсь, он не доставляет вам проблем с подготовкой?       Женщина издевательски хмыкнула.       — Не то чтобы, но в твоё отсутствие он видимо посчитал, что теперь является здесь за главного. Тебе стоит более избирательно подходить к выбору исходного материала, Мун Джо.       — Понятно, — пальцы до побеления костяшек сжались на перилах.       Не нравилось Мун Джо это своеволие Ги Хёка, как и то, какой формы работа из него получалась. Если тот попробует заявить на что-то права в общине во время празднования, то его придется устранить.       Очередная провальная работа.       — Присмотрите за ним пока я не вернусь, аджума.       — Как всегда всю грязную работу на бедную женщину скидываешь, пока сам по столице гуляешь да людей вербуешь. Вот же вырастила на свою голову! — с привычными искорками веселья пролепетала Бок Сун ни капли не досадуя над новым поручением.       — Ну что же вы так, аджума. Вы там лучше меня с нашими людьми справляетесь, а с новой кровью празднование станет ещё веселее, разве я не прав? — уверенно ответит Мун Джо, мягко проходясь пальцами свободной руки по длине шеи. Ощупывал её на наличие невидимых синяков от чужой сильной хватки, вспоминал, как красные полосы провокативно смотрелись на шее самого Чон У.       Вот бы можно было прямо сейчас прикоснуться к шёлковой коже своего творения. Провести по каждой царапине языком, смочить слюной, залатать золотом, увековечить боль в шрамах.       «Я стану твоим предназначением, jagiya. Совсем скоро Фортуна благословит нашу любовь и мы сольёмся воедино. Разве ты не об этом мечтал всю жизнь?»       «Любовь — это слияние.»       Эхо женского голоса из динамика вытащило Мун Джо на поверхность из глубин мечтаний:       — И последнее уточнение, Мун Джо…       — Слушаю, — голос Мун Джо принял форму характерной собранности и отсутствия какого-либо либо окраса.       — Обет. Ты его держишь, ведь так? — спросила женщина, но вскользь, будто начала интуитивно ощущать неладное и решила убедиться окольным путем.       Мун Джо намеренно сильно сжал телефон. Рука, поглаживающая шею, вмиг остановила свои движения. Он чувствовал шершавость собственных пальцев — это было приятно, но не настолько, как убийственная нежность рук милого jagi, которыми тот пытался его задушить. Ладони запомнили жар другого тела, биение сердца под футболкой, хрупкость колен и мягкость волос.       — Конечно. Никто не захочет внимать проповеди маранного Пророка, — выработанное спокойствие и навык убеждения очевидно сыграли на руку Мун Джо. Он слышал как по ту сторону женщина будто расслабила плечи и выдохнула, пока что опровергнув свои подозрения.       — Рада, что ты это понимаешь. Что ж, думаю, нам пора прощаться. Скоро увидимся, — быстро ретировалась Бок Сун и Мун Джо, оперативно с ней попрощавшись, сбросил вызов.       Да, в этом году праздник определенно будет другим. Это он так же ощущает сполна.

***

      Когда под вечер Мун Джо вновь беззвучно решил проникнуть в комнату Чон У, держа в руке ноутбук, то так и застыл в дверном проёме, не смея двинуться.       Jagi свернулся на кровати в привычной позе: теперь ещё и обхватил себя двумя руками, словно пытался согреться, несмотря на укрывающее его теплое одеяло. Вот только носом он уткнулся не в собственные колени или в подушку, нет.       Его милый полностью зарылся лицом в воротник кофты самого Мун Джо. Он вдыхал запах ткани — Мун Джо — будто зависимый от этого человек.       Что ему Гекуба, когда перед Мун Джо предстал сам запретный плод, само приглашение к греху, самое невинное существо в мире.       Чон У.       Jagiya.       Фортуна.       Мун Джо отмер от двери и на коленях приполз к краю кровати, где спало его сокровище. Ноутбук оказался отставлен в сторону, когда мужчина осторожно сел на пол, прислонившись к кровати спиной. Стараясь не потревожить и так глубокий сон, положил голову на матрас недалеко от спящего Чон У. Мун Джо чувствовал, как кровать мягко прожимается от мерного дыхания. Как даже выдохи мягко ласкали его волосы.       Окутав себя чужим присутствием подобно тому, как он окутал собой самого Чон У — Мун Джо всё же с блаженным вздохом перетащил себе на колени ноутбук и принялся за последние штрихи над презентацией. Потеряв счёт времени в информации и в многочисленных изворотливых слайдах, Мун Джо и не сразу осознал — почувствовал, как что-то холодное приятно упирается в затылок.       О Фортуна, неужели…       Мун Джо даже не пытался сдержать сдавленного скулежа от того, как его шею внезапно окатило горячим потоком воздуха. Мужчина не смел пошевелится, нарушить спокойствие его творения.       Чон У переместился во сне и прильнул носом прямо к его загривку, неосознанно посылая волны жара по телу Мун Джо. Он вдыхал и вдыхал, и совсем не планировал отстраняться. Его милый запоминал новый запах, как хищник, что планирует выследить добычу, куда бы та не пыталась сбежать.       «Меня преследуют, за мной охотятся, пытаются поймать и закрыть внутри темницы чужих амбиций, но если моё предназначение всегда быть пойманной жертвой, тогда почему иногда так хочется вонзить клыки глубоко в плоть нападающего, показать свою конкурентоспособность, разодрать в клочья… Убить?»       Мун Джо медленно сходил с ума от скольжения воздуха по своей обнаженной коже, замирал, когда из-за щекочущих чёрных волос, Чон У что-то бормотал во сне этим осевшим, хриплым голосом.       Мысли растерялись, голова осталась пустой. В таком состоянии Мун Джо не мог закончить шлифовку презентации до идеала, да и, признаться честно, ему уже на всё в моменте стало все равно. Кроме как на Чон У.       Его прекрасный ненасытный звереныш — это всё, что имело для Мун Джо значение этой ночью.