Ошибка сценариста

      На следующий день мы прилетели обратно в Америку. Дженну я тут же запихнула в такси до Ричмонда — пусть отдыхает от моих «приключений», у неё и так глаза квадратные после гонок. А я с Еленой поехала в Теннесси. Кай написал, что они там, и у меня внутри уже всё горело от нетерпения.       Но стоило нам встретиться с Клаусом, Элайджей, Каем, Колом и Кэтрин — все как один заметили перемену во мне. Из Токио я уезжала с огоньком, почти в эйфории. Вернулась же с лицом, будто только что похоронила собственный оптимизм.       Кэтрин первой подлетела ко мне, но едва открыла рот, как её тут же оттеснил Клаус.       — Что случилось? — спросила она, но осталась стоять чуть в стороне, с прищуром наблюдая за мной.       — Всё в порядке? — мягко, но с тревогой проговорил Клаус, положив ладонь мне на щёку.       Я невольно потерлась об неё, словно кошка, цепляясь за тепло. Тело отозвалось мурашками, и я ненавидела себя за эту слабость — вот уж чего мне не хватало, так это находить утешение у Никлауса.       Элайджа тут же напрягся, как будто в любой момент готов был врезать моему «обидчику». Кол, напротив, уже в уме прокручивал десяток изощрённых способов, как именно он это сделает вместо брата. Кай молча наблюдал, и по его взгляду я поняла: он подозревал, что именно его сообщение выбило меня из колеи.       Я выдохнула, чувствуя, как горло сжимается:       — Мне срочно нужно в Россию.       — В Россию? — Элайджа нахмурил брови. — Зачем?       — Есть одно… дело, — я отстранилась от Клауса, будто обжигаясь его вниманием.       — Мы с тобой, — уверенно заявила Кэтрин.       — Нет, — мой ответ прозвучал слишком резко, чем я хотела. В комнате повисло напряжение. Все переглянулись, не понимая, что именно вызвало такую реакцию.       — Ты хочешь поехать одна? — Клаус сузил глаза.       — Да. — Я кивнула, сжав пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь. — Мне нужно разобраться с делом из прошлого. С тем, о чём никто из вас не знает.       — Даже я? — Кэтрин вскинула бровь, и в её голосе прозвучала обида.       — Даже ты, Кэт, — устало выдохнула я. — Это часть моей жизни, о которой никто не должен знать.       Моя фраза повисла в воздухе. Тишина стала почти физической.       — И если вы решите меня остановить, — я медленно обвела их всех взглядом, поочерёдно задерживаясь на каждом, — я не посмотрю на то, что вы мне дороги.       Елена дернулась, будто от холодного ветра, настороженно оглядывая всех. Кай, стиснув зубы, недовольно поджал губы и кивнул — признал моё право на решение, хоть ему это явно не нравилось. Кол фыркнул и отвернулся, явно недовольный, что ему не доверяют участие в «весёлой авантюре». Элайджа же посмотрел прямо в глаза и кивнул с той самой тихой, безмолвной поддержкой, которая могла вывести из себя и растрогать одновременно.       И только Клаус, как всегда, отказался подчиниться.       — Я еду, — сказал он твёрдо. — Хочешь ты этого или нет.       Я приподняла бровь, с сарказмом наклонив голову.       — А как же твои драгоценные гибриды?       — Подождут, — отрезал он. И, кивнув, направился к выходу, оставив после себя шлейф упрямства и раздражения.       Я закатила глаза и хмыкнула себе под нос:       — Ну да, куда же без драматического жеста.

***

      Вещи после Токио я даже не распаковывала. Они так и остались в багажнике — яркие платья, блестки, каблуки и запах ночных гонок. Всё это было слишком… шумным для того, что я собиралась сделать сейчас. Вместо этого я достала другую сумку — с вещами, которые куда ближе моей натуре: строгие силуэты, элегантные линии, спокойные оттенки. Никакой показной дерзости. Только холодная собранность.       Клаус, как и обещал (угрожал), поехал со мной. И что удивительно — молчал. Обычно он не упускает случая вставить язвительное замечание или разыграть из себя загадочного стратега, но на этот раз — тишина. В салоне стоял лишь ровный гул мотора, а его взгляд, кажется, всё время чувствовался у меня на затылке.       И знаете что? Меня это устраивало.       Я сидела в своих мыслях. Сценарии прокручивались один за другим: как это будет — увидеть свою «версию» из этого мира? Подойти и заговорить? Сказать: «Привет, я — это ты, только с тысячей лет на плечах и ещё худшим чувством юмора»? Или просто наблюдать издалека, убедиться, что она реальна, и уехать, пока моя хрупкая иллюзия не треснула на куски?       В самолёте я заметила, что от нервов стучу ногтем по подлокотнику кресла. Монотонный стук выдавал мою тревогу лучше любых слов. И вот в этот момент Клаус неожиданно перехватил мою руку и сжал ладонь в своей.       Я сначала нахмурилась, машинально собираясь отдёрнуть руку. Но в его прикосновении не было ни капли давления, ни привычного властного подтекста. Только… тепло.       Я удивилась, потом, сама того не понимая, позволила себе расслабиться. И, возможно, во всём виноваты нервы или усталость, но я переплела наши пальцы и отвернулась к иллюминатору, глядя на бесконечный океан облаков.       Так, молча и странно близко, мы и долетели до Москвы.       Выйдя из аэропорта, я вдохнула воздух, и знакомое до боли чувство кольнуло грудь. Всё до абсурда родное, даже если я тысячу лет пыталась это забыть.       — Добро пожаловать домой, — с тихой усмешкой пробормотала я себе под нос.       Клаус рядом чуть повернул голову, будто хотел что-то спросить, но передумал. И это было даже к лучшему. Потому что на этот раз я не знала, что именно хочу услышать.       Заселившись в отель и бросив там вещи, я поволокла Клауса туда, куда, казалось, никогда больше не должна была возвращаться. На окраину Москвы, к давно забытой двери, которую я, как бы ни старалась, не смогла стереть из памяти даже за тысячу лет.       Обшарпанная поверхность, облезшая краска, и та самая надпись, нацарапанная когда-то ножом: «Люда дура». Почерк моего брата, Дениса Ломоносова. Тогдашнего брата.       У меня дрожали руки. Перед глазами — вся моя жизнь, которую я столько лет жгла дотла, как мусор, надеясь, что не останется даже пепла. Но вот оно — стоит передо мной, живое, грязное, настоящее.       И я сама сюда пришла.       Клаус подошёл ближе. Я почувствовала его тепло спиной даже сквозь ткань блузы. Не нужно было оборачиваться — он молча стоял за мной, но этим самым присутствием давал понять: я не одна. И, странно, это оказалось важнее всего.       Я сглотнула. Подняла руку и постучала.       Ответа не было. Тишина. Сердце билось так, будто собиралось пробить грудную клетку. Я уже потянулась позвонить, но вспомнила — звонок тут никогда не работал. Никогда.       Я подняла руку снова — и вдруг дверь со скрипом приоткрылась.       Меня будто ударило током. На пороге стояла она.       Мама. Дениз Ломоносова. Та самая, от которой я столько бежала.       Смуглая брюнетка с чёрными, как ночь, глазами. Но не горящими, не любящими — пустыми и тусклыми. Лицо осунувшееся, серое от пьянства. На ней — грязный застиранный халат с дырявыми рукавами. Всё та же. Как тысячу лет назад.       — Вы к кому? — хрипло спросила она, настороженно разглядывая нас с Клаусом.       Она меня не узнала. Конечно, не узнала. Я ведь выглядела как чужая: светлые волосы, кожа белее мела, глаза с зеленовато-голубым холодом. Полная противоположность той девчонки, которую она привыкла видеть.       Ком встал в горле. Я заставила себя заговорить:       — Люда дома? — спросила я по-русски.       — Людка? — передёрнула плечами она, даже не пытаясь скрыть презрение. — На работе эта бестолочь. А что случилось? — её взгляд скользнул по нам, оценивая. — Какие-то проблемы? Денег у нас нет. Но можете её потрясти если что. Поглядим, может, что найдёте.       Я скривилась. Это было как удар в солнечное сплетение — и одновременно так знакомо. Именно так, слово в слово, она говорила всю мою юность. Я знала, чего ждать, но всё равно… больно.       — Какая же ты… зажравшаяся неблагодарная дрянь, мама! — прошипела я, и голос сорвался.       Она не успела удивиться, как я схватила её за халат, вытолкала за порог — туда, куда меня и саму не пустили бы без приглашения. Прижала её к стене подъезда, заставив смотреть мне прямо в глаза.       — Она твоя дочь! — вырвалось из меня. — Такая же, как и Денис, твой сын! Но ты всегда унижала её! Топтала, как грязь под ногами! Она старалась! Она жила ради вас! А ты? Почему она не достойна твоей любви?! Почему, мать?!       Я ударила кулаком в стену рядом с её головой. Бетон треснул, штукатурка посыпалась, оставив глубокую вмятину.       Она дёрнулась, испуганно втянула голову в плечи. Но я уже не видела её. Перед глазами стояла та девочка — двадцатилетняя Люда, с потухшими глазами, которая когда-то верила, что любовь матери нужно заслужить. Что стоит ещё немного потерпеть, и её начнут любить.       И вот теперь я смотрела этой женщине в глаза и понимала: не начнут. Никогда.       Клаус положил руку на моё плечо, и этот жест словно охладил накал в груди. Я снова посмотрела на Дениз, и вся злость и презрение, что кипели в сердце, теперь плескались осторожнее, сдержаннее, но не слабее.       — Слушай меня внимательно, — сказала я, применяя внушение. — Оставьте Люду в покое. Когда она уйдёт из вашей жизни, вы просто отпустите её. Без требований. Без претензий. Она вам ничего не должна. И вообще забудьте, что она есть.       Отступив на шаг, я с презрением снова окинула взглядом женщину. Она, словно испуганное животное, прижалась к стене, не в силах ничего сказать.       — Где работает Люда? — спросила я, чуть сбавляя тон, чтобы услышать ответ.       — В кафе… на соседней улице… — пробормотала она, почти шепотом.       Я кивнула. Не нужно было проверять, сработало ли внушение — уверена, что после этого она больше не сунется к дочери.       — Куда мы? — спросил Клаус, сдерживая интерес, но с явной готовностью вмешаться, если ситуация выйдет из-под контроля.       — В кафе, ты что, не слышал? — спросила я, но тут же хлопнула себя по лбу. — Ты же русский не знаешь.       — На самом деле кое-что знаю, — сказал он спокойно, — но не всё и не точно.       — Откуда? — переспросила я, идя по улице в сторону маленького кафе.       — Думаешь, в Америку русские не приезжают? — ухмыльнулся Клаус, и в его тоне слышалась лёгкая ирония.       — Подружился с русским? — выдвинула я бровь, чувствуя, как напряжение медленно спадает после встречи с Дениз.       Клаус прищурился, словно собираясь «проверить почву», и на русском, с комично странным акцентом, сказал:       — Иван… вот такой мужик.       Он показал большой палец вверх.       Я невольно улыбнулась — первый раз за весь этот день чувство облегчения переплелось с лёгким сарказмом.       Кафе с нелепым названием «Пирожок» выглядело так же, как в моих воспоминаниях. Криво висящая вывеска, облупившаяся краска на дверях и запах дешёвого кофе, доносящийся даже наружу. Казалось, время замерло — только я изменилась.       Я остановилась у входа, не решаясь войти. Сердце билось так, будто мне снова двадцать, и я стою на пороге первой подработки, дрожа от страха, что не справлюсь. Перед глазами вспыхнули картинки: я таскаю тяжёлые подносы, подшучиваю над жующими школьниками, терплю недовольное ворчание клиентов и украдкой откладываю каждую купюру, мечтая накопить на учёбу.       Я помнила, как после смены, пахнущая жареным маслом и кофе, я бежала к очередному ученику по английскому, потом выгуливала собак чужих богатых дамочек, наблюдая за их жизнями, которые мне никогда не будут доступны. Всё ради того, чтобы поступить на дизайнера. Ради мечты. Ради себя.       И вот я снова здесь. Но теперь я — не бедная, измотанная девчонка с вечными синяками под глазами, а та, кто прожил тысячу лет, пережил войны, кровь, магию и бессмертие. Я стояла перед собственной тенью.       Я закрыла глаза, пытаясь собраться с духом. Но чем сильнее я пыталась, тем громче шептало внутри:       «Ты не готова. Ты бежала от этого всю вечность, а теперь сама вернулась».       Я почувствовала, как Клаус подошёл ближе. Его ладонь мягко коснулась моей руки, пальцы уверенно переплелись с моими. Он не задавал вопросов. Не требовал объяснений. Он даже не понимал, зачем мы здесь. Но в этот момент он сделал самое важное — просто был рядом.       Я удивилась себе. Рядом со мной — Клаус, тот самый Клаус, которого я помнила смутно, с чужого экрана, как чудовище, для которого люди — пешки. Но этот мужчина сейчас держал мою руку так, будто я была чем-то важным. Он не рвал меня на признания, не требовал слов. Только поддержка. Только молчаливое: «Ты не одна».       И это сбивало с ног сильнее, чем все мои воспоминания о «Пирожке».       Я глубоко вдохнула и прижала его ладонь к себе чуть крепче.       — Ну что, — прошептала я, скорее себе, чем ему, — идём навстречу призракам.       Я открыла глаза и толкнула дверь, когда вдруг раздался крик за углом. Резкий, сорванный, наполненный такой злостью и отчаянием, что у меня по коже побежали мурашки. Я замерла, отпустила руку Клауса и, словно во сне, двинулась в сторону.       За углом, возле облезлого мусорного бака, я увидела её. Себя.       Люда. Моя версия из этого мира.       Она стояла, судорожно вцепившись в телефон, волосы спутаны, чёрная футболка и джинсы в облипку выглядели так, будто их стирали десять лет назад и больше не трогали. Поверх — старый, потертый фартук с выцветшим логотипом «Пирожка».       — Что значит средств не хватает?! — почти сорвалась она на визг, и голос дрожал, ломался от злости и паники. — На моём счету была огромная сумма, чтобы оплатить обучение!       Я затаила дыхание, прислушиваясь.       Из телефона доносился уставший, равнодушный голос женщины:       — Простите, но на вашем банковском счету только восемьдесят две копейки. И, как я уже говорила, бюджетные места заняты. Если бы вы подали документы раньше… возможно…       — Я подала вовремя! — с надрывом выкрикнула Люда, и её голос сорвался. — Просто на бюджет попали дети богатеньких папочек и мамочек! Зачем им? Они же всё равно могли заплатить за контракт!       — Соберёте сумму — попробуете в следующем году, — равнодушно закончила женщина, и связь оборвалась.       В тишине резко прозвучали гудки.       Люда застыла, вцепившись в телефон, лицо перекосилось от ярости и боли. Она замахнулась, чтобы швырнуть его в стену… но остановилась в последний момент. Слишком дорогая роскошь — новый телефон.       Она дрожала, едва сдерживая слёзы.       — Чёрт бы побрал этих родственников… — выдохнула она, голос сорвался на шепот. — Всё украли. Всё стащили… Как же я их ненавижу!       Её пальцы побелели, когда она сунула телефон в карман. Она прижала ладонь к переносице, будто этим можно было удержать боль. Но в следующее мгновение плечи дёрнулись, дыхание сорвалось, и я услышала, как в её горле зародился тихий, рваный всхлип.       — Беда не приходит одна… — прошептала она так, будто приговорила саму себя.       Я застыла. Смотрела на неё — на себя. На то, какой я была.       И впервые за тысячу лет мне показалось, что воздух стал слишком тяжёлым, а сердце — слишком хрупким.       Позади я почувствовала, как Клаус шагнул ближе. Его взгляд прожигал затылок, но он молчал. Даже он понимал — рушится что-то гораздо большее, чем чьи-то планы.       «Беда не приходит одна?..» — эхом прокатилось в моей голове, когда я смотрела на Люду. На саму себя.       И вдруг прошлое хлестнуло, как плеть.       Кабинет врача.       Запах дешёвого антисептика и бумаги. Жужжание лампы под потолком. Я сидела на стуле, болтая ногой, делая вид, что мне абсолютно всё равно.       — Можно что-то придумать, чтобы случайно не забеременеть? — лениво бросила я, копаясь в сумке в поисках кошелька. — Мой парень защиту не любит, а я эти таблетки жрать не хочу. Толстеешь от них, да и вообще — дети нам точно не нужны.       Я помню, как тогда пренебрежительно дернула плечом. Как будто говорила о пустяке. Обычная мелочь, вопрос удобства. Ведь так проще — прикинуться равнодушной, чем признать, что тебе хоть что-то важно.       Доктор отложил ручку, поправил очки. Его лицо стало тяжёлым.       — Ну, в таком случае… — он замялся, потер переносицу и снял очки. — Не знаю, обрадую я вас или огорчу…       Мир замер в тот момент. Кажется, даже воздух в лёгкие перестал входить.       — Вы не можете иметь детей, — ровно произнёс он.       Я замерла. На секунду даже не поняла смысла. А потом слова словно провалились внутрь и взорвались глухим эхом.       Не могу. Никогда.       Мне ведь и не нужны были дети. Не сейчас. Не в двадцать. У меня были планы: учёба, работа, карьера. Свобода. Но… осознание, что никогда — это не «сейчас не хочу», а приговор… сжало меня изнутри ледяной хваткой.       Это было как будто вырвали кусок души, о существовании которого я даже не подозревала.       Я улыбнулась — криво, чуждо, вымученно. Взяла свою карту, даже не дослушав врача, и вышла. Дверь хлопнула за моей спиной так громко, что у меня звенело в ушах.       А потом… я долго сидела на холодной скамейке у поликлиники. Люди проходили мимо, кто-то ел мороженое, кто-то шёл с детьми за руки. А я… я просто тихо рыдала, зажимая рот ладонью, чтобы никто не услышал. Потому что громко плакать — это значит признать, что тебе больно.       И тогда я впервые по-настоящему поняла: я останусь одна. Семья? Ей плевать. Парень? Ему нужен был только секс, а не я. Никто. Никогда. Ни ребёнка, ни плеча рядом, ни тех, кто скажет «ты мне нужна».       Воспоминание отпустило, и я резко вернулась в реальность. Перед глазами — Люда. Та самая двадцатилетняя, которая сейчас живёт эту боль. Которая ещё только пару дней назад узнала этот приговор.       И меня пронзило осознание: я — спустя тысячу лет — ничем от неё не отличаюсь. Я всё ещё пустая.       Вампир. Мёртвое тело. Я бессмертна, могу убивать, могу выжечь города — но не могу создать жизнь. Никогда не стану матерью.       Настоящей матерью.       Да, у меня есть Кай. Мой найденыш, мой сын, которого я вырвала из чужой судьбы. Он стал моей гордостью, моей «плотью от плоти» по выбору. Но это — не то. Это не крик новорожденного. Не кровь, бегущая в его венах, схожая с моей.       Я сглотнула, чувствуя, как внутри меня медленно ломается что-то слишком человеческое. Я вдруг ясно осознала: вечность — это не сила. Это пустота. И самая страшная пустота — та, что живёт под рёбрами, в груди.       Та, которая никогда не наполнится детским смехом.       Тысячу лет я строила стены. Цинизм. Сарказм. Жестокость. Манипуляции. Но сейчас они трещали. Потому что я — не вечная.       Я пустая.       А вечность в пустоте — страшнее самой смерти.       Я стояла, глядя на Люду, и не замечала, как по щеке скатилась первая слеза. Настоящая. Горячая. Та, которую я тысячу лет запрещала себе.       Клаус не издал ни звука. Но я почувствовала, как он приблизился. Его рука едва коснулась моей спины, и я вздрогнула, будто обожглась. Обычно я бы отшила его, отшутилась, спряталась за колкими словами. Но сейчас… сил на это не осталось.       — Что с тобой? — тихо спросил он. Без обычной властности, без привычной уверенности. В голосе была забота, настороженность, даже мягкость.       Я повернула голову и встретилась с его глазами. И впервые — позволила себе не держать маску. Глубокие, пронзительные глаза Клауса расширились — он увидел меня такой, какой меня не видел никто. Ни Кэтрин, ни Хенрик, ни даже Кай.       — Ты… плачешь, — выдохнул он, будто сам не верил.       — Не смей, — хрипло прошептала я, сжимая губы. — Не смей жалеть меня.       — Это не жалость, — покачал он головой, проводя пальцами по моей щеке и стирая слезу. — Это… удивление. Ты ведь всегда была камнем. Непробиваемой. А сейчас…       — Сейчас я пустая, — перебила я его, голос сорвался. — Ты понимаешь? Я бессмертная, сильная, опасная. Но пустая. Я никогда…       Мои слова дрогнули, и я прижала ладонь к губам, чтобы не закричать. Клаус осторожно взял мою руку и отнял её от лица. Его ладонь была тёплой, живой. Контраст с моим холодом.       — Ты не пустая, — сказал он твёрдо, глядя прямо в мои глаза. — Тысячу лет ты строила стены. Но то, что я вижу сейчас… это больше, чем жизнь. Это душа. И она сильнее, чем ты сама думаешь.       Я стиснула зубы, но не смогла больше сдерживаться. Прижалась к нему лбом, вдыхая запах его кожи, и впервые за долгое время позволила себе быть слабой.       Он обнял меня — без обещаний, без слов о вечности, без попытки владеть. Просто обнял.       И в этом объятии не было гибрида, не было монстра. Был человек. Тот, кто впервые увидел во мне не оружие, не маску, не саркастичную куклу, а живое, хрупкое, обожжённое прошлым сердце.       За спиной раздался шорох. Я медленно обернулась — и замерла.       Люда стояла в полумраке переулка, облокотившись на кирпичную стену. Черные глаза покрасневшие, блестящие от слез, — мои же глаза, только из другой жизни. Людмила.       На щеках размазанная тушь, руки дрожат, а пальцы все ещё зажаты в кулаки, будто она боялась их разжать, боялась потерять последнюю связь с миром.       Мы смотрели друг на друга — две версии одной судьбы. И в каждой из нас было столько боли, что переулок будто пропитался ею.       Её слезы были о предательстве. О том, что родня вытянула из неё последние копейки и украла шанс на мечту — стать дизайнером.       Мои же слезы были глубже: о том, что я прожила эту жизнь до конца. Боролась, мечтала, ненавидела, любила, но так и не стала по-настоящему счастливой. И даже сейчас, спустя тысячу лет, оставаясь бессмертной, я снова упиралась в ту же стену — бесплодие. Раз и навсегда лишена шанса быть матерью.       Она и я. Две женщины, связанные одной линией судьбы.       — Что уставилась? — хрипло бросила Люда, с вызовом вытирая слезы тыльной стороной ладони.       Я не удержалась и усмехнулась. Узнаваемо. Точно так же когда-то я встречала этот мир — сарказмом вместо щита.       Я шагнула ближе, достала из сумки кошелек. Бумажные доллары шуршали громко, непривычно резко в этой тишине.       — Я услышала, у вас трудные времена, — произнесла я ровно, почти чужим голосом, будто просто случайный прохожий. — Деньги нужны?       Она прищурилась.       — Что?       Когда я достала несколько крупных купюр, её глаза округлились. Доллары. Для неё — целое состояние.       — Я случайно подслушала ваш разговор, — я мягко сложила деньги и протянула. — Решила помочь.       — С чего бы это? — с насмешкой фыркнула она, но в голосе дрогнула нотка недоверчивой надежды.       — Потому что когда-то я была в твоей шкуре, — горько усмехнулась я. — Родителям на меня было плевать. Тянули из меня до последней копейки, а помощи… помощи ждать было неоткуда.       Я вложила деньги прямо в её ладонь и накрыла пальцами сверху. Её рука была теплая, живая. Настоящая.       — Ты примешь их, — мой голос стал тверже, и я коснулась её разума внушением. — Ты поступишь на дизайнера. Будешь учиться, будешь жить своей лучшей жизнью вдали от тех, кто тащит тебя вниз. Ты сильная. Ты справишься. Я верю.       Я знаю.       В этот момент я почувствовала, как по моей щеке скатилась еще одна слеза. Но уже не о себе. О ней.       Я сделала шаг назад, отпуская её руку. Она смотрела на меня растерянно, будто впервые кто-то протянул ей спасательный круг.       — Прощай, Людмила Сергеевна Ломоносова, — произнесла я тихо, но отчетливо. — Будь счастлива.       Развернувшись, я пошла прочь из переулка, чувствуя за спиной её тяжелый взгляд.       Клаус шагал рядом молча. Он, возможно, не понимал логики моих действий, но ни словом, ни жестом не перебил меня. И это устраивало. Его молчание было уважением.       Я прощалась со своей прошлой версией. С тем призраком, что жил во мне тысячу лет.       Теперь я знала точно: я больше не Людмила Ломоносова.       Я — Каллиста Майклсон. Первородный вампир. Женщина, которая меняет историю, рушит и созидает миры. У меня своя жизнь. Своя семья. Своя история.       А Люда… пусть живет. Пусть борется, падает и встает. Пусть сгорит, но добьется мечты. Это уже не моя война.       Я закрыла глаза на миг и вдохнула глубже. Боль ушла не вся, но стала легче. Потому что в этот вечер я отпустила себя.

***

      Оставшиеся три дня в России я решила посвятить не прошлому, а настоящему.       Мы с Клаусом гуляли по Москве, и я тащила его буквально за руку — как туристку, только вместо фотоаппарата у меня было слишком много сарказма в запасе.       Я показывала ему Красную площадь, Кремль, ВДНХ, и даже катала на метро — «чтобы прочувствовал весь колорит», как я язвительно заявила.       Он, конечно, не мог не ворчать:       — Ты понимаешь, что я, гибрид, первородный, стою сейчас в душном вагоне вместе с полсотней людей? Это издевательство.       — Ага, — ухмыльнулась я, — зато теперь у тебя полный набор впечатлений. Можешь галочку поставить: «метро пережил».       Мы спорили, смеялись, обменивались подколками, и в этом странном танце сарказма было больше настоящего тепла, чем в сотне вычурных признаний.       Вечерами мы возвращались в отель и поднимались на крышу. Я каждый раз брала бутылку вина — красного, сухого, как я люблю. Мы садились на край крыши, свесив ноги в пустоту, и город расстилался под нами мириадами огней.       Я молчала. Мне не нужны были слова. Иногда он тоже молчал — и это было удивительно приятно. Но порой, когда тишина становилась слишком густой, он начинал рассказывать.       — Я видел, как строили Рим, — говорил он, глядя в огни Москвы. — Видел, как он пал. Видел, как Париж сгорал, а Лондон топили собственные реки. Я видел, как люди восставали, любили, умирали… и каждый раз все одно и то же. Они мечтали, строили, рушили. А мы стояли над ними, наблюдая.       В ответ я рассказывала свои истории. Как однажды оставила весь ковен ведьм без сил, лишь потому что они хотели подчинить себе Кая. Или как в Вероне обманула сразу троих влиятельных вампиров, и те неделями искали друг друга, думая, что именно соперник их предал.       — Очаровательно, — усмехнулся Клаус, сделав глоток вина. — Ты всегда оставляешь за собой хаос.       — А ты нет? — выгнула я бровь.       Он лишь усмехнулся в ответ.       Между нами не было этих сахарных вздохов и томных взглядов, как в романтических историях. Мы могли спорить о вкусах вина, язвить по поводу моды двухтысячных или обсуждать, кто из нас более безжалостен. И именно в этом, в нашем обмене шпильками, зарождалось что-то похожее на близость.       Порой он неожиданно становился мягче: поправлял выбившуюся прядь с моего лица или подливал вина в бокал, будто это мелочь, но именно такие мелочи и врезаются глубже всего.       А я, вместо того чтобы отшутиться, ловила себя на мысли, что мне не хочется бежать.       И, может, у обычных людей после таких вечеров уже начиналась бы романтика. Но мы были далеки от «обычных».       Мы язвили. Мы смеялись. Мы спорили. И, возможно, это и была наша особая форма близости.       Забавно. Казалось, мы уже как бы и сблизились. Я даже перестала ловить себя на мысли, что Клаус меня бесит настолько, что хочется сбежать в Антарктиду и завести дружбу с пингвинами. Он слишком старательно пытался расположить меня к себе.       И самое странное — у нас не было секса.       Нет, не потому что он меня не привлекал. Боже, вы вообще видели его задницу? Скажу честно: если бы мной руководили одни только инстинкты, я бы уже давно повалила его на кровать и, возможно, даже оторвала бы пуговицы от рубашки зубами. Но здравый смысл пока удерживал меня на месте.       Нам было хорошо и без этого. Ну ладно — мне было хорошо. А Клаус… он не настаивал, даже не намекал. И это было подозрительно. Видимо, он решил действовать медленно: сначала подмазаться, расположить меня к себе, чтобы потом я уж точно не отшила.       Я же решила иначе: подожду. Может, я и хочу его, но если всё сведётся только к переспать-и-забыть — интерес угаснет, как всегда. За тысячу лет я повидала слишком много мужчин (и, иногда, женщин тоже). И почти каждый раз это заканчивалось одинаково: ночь — и всё. Я теряла интерес быстрее, чем люди теряют носки в стиральной машине.       Так что теперь я решила сыграть в «долгую». Не ради романтики, нет. Но кто знает… вдруг у меня хватит наглости однажды влюбиться.       Хотя, если это случится, Клаусу придётся нелегко. Ведь не только он собственник. Всё, что моё — оно моё. Точка. Делиться? Нет, спасибо.       И уж если он действительно пытается набиться в мужья (или хотя бы в серьёзные отношения), пусть только попробует взглянуть на другую… Я без лишних слов отрежу его гибридский детородный орган и повешу как трофей над камином.       — Ну что? Обратно? — спросил Клаус, лениво перебросив сумку через плечо так, будто в ней были не вещи, а пушинка.       — Поехали, — усмехнулась я, протягивая ему свою сумку. — А то если задержимся, ты во сне российский гимн напевать начнёшь.       Клаус скептически выгнул бровь, но промолчал. А я, не дожидаясь его комментария, вышла из комнаты.       Обратная дорога не казалась такой тяжёлой, как полёт в Россию. Тогда я летела вся на нервах, с колотящимся сердцем и с тысячей мыслей в голове: «Что если?..» «А вдруг?..» «Зачем я вообще туда лечу?..» Всё внутри было сжато до боли.       А теперь — тишина. Спокойствие. Даже лёгкая усталость, но приятная. Будто после долгой и изнуряющей борьбы, в которой наконец поставлена точка.       Я отпустила. По-настоящему.       Отпустила ту, прежнюю жизнь. Приняла, что Люда есть, и она живёт своей жизнью. Что я — Каллиста Майклсон, и моё место здесь. Что неважно, случайность это или судьба, но если я оказалась в этом теле и проживаю эту жизнь — значит, так и должно быть.       А все сомнения… они растворились вместе с московскими огнями, остающимися где-то позади.       Я впервые за тысячу лет ощутила, что могу дышать полной грудью.       Как только мы приземлились в Теннесси и приехали к месту, где нас ждали Элайджа, Кэтрин, Кол, Кай и Елена, я сразу почувствовала привычный микс раздражения и веселья.       — Ну что? Решила свои дела? — буркнула Кэтрин, обиженно скривившись, будто её лишили главного события месяца — моего отсутствия.       — Да, и теперь я снова в строю, — ответила я с довольной улыбкой, чувствуя, как лёгкость после России висит в воздухе.       — О, я знаю этот настрой, — хитро ухмыльнулся Кол, словно пытался угадать, какой новый план я замышляю.       — Я рад, что ты в хорошем настроении, — немного улыбнулся Элайджа, сияя своей братской благородностью, от которой у меня всегда дергался глаз.       — Теперь дальше в путь? — уточнила Елена, словно проверяя, не собираюсь ли я снова устроить внезапный побег.       — К сожалению… да, — кивнула я, растягивая слова с лёгкой театральностью. — Хотя после последних месяцев моё седалище почти объявило забастовку от неудобных сидений.       Кай перевёл хмурый взгляд с меня на Клауса и обратно, как будто пытался что-то понять.       — Точно в сидениях дело? — недовольно уточнил он, с явным оттенком подозрения.       — Кай, — коротко и смертельно, отсекла я его, словно острым взглядом пронзая.       Он всегда недоволен любым контактом между мной и Клаусом, а несколько дней, проведённых в России наедине, сделали его готовым устроить Клаусу весёлые деньки. Я лишь тихо усмехнулась, наблюдая за его внутренней борьбой.       — Немного отдохну и поедем, — махнула я рукой, выталкивая всех из комнаты, как будто прогоняю назойливых муравьёв.       И, конечно, Клаус, как последний джентльмен, не ушёл без ритуала: лёгкая рука на моей спине и поцелуй на макушку.       Кай, который вышел перед ним, едва не задыхался от возмущения, и я сдержала смех, наблюдая, как он уже в уме выстраивает план «как преподать урок этому гибриду». Ах, детская ревность — она всегда так забавно выглядит у сыночка.

***

      На следующий день мы снова колесили по Америке в поисках оборотней. Честно говоря, я уже могла бы открыть турагентство с маршрутом «от стаи к стае», с бонусом — бесплатная гибридизация.       Элайджа, как всегда, был воплощением «идеального брата» и при случае напомнил мне, что пока меня не было, Кай ходил такой понурый, что даже дождевые облака выглядели жизнерадостнее. Елена, бедняжка, пыталась его развеселить — ну как «развеселить», бесила до состояния, когда хочется придушить, но хотя бы эмоция! Впрочем, он всё равно оставался хмурым. Я-то знала: он винил себя, потому что мой голос в трубке тогда звучал так, будто у меня под ногами пропасть.       Но как только я вернулась — расслабился. Ну, относительно. Теперь его угрюмость была не вселенского масштаба, а скорее уровня «меня бесит, что Клаус дышит».       За месяц мы собрали ещё две стаи оборотней и обратили их. Кол, как шаловливый мальчишка, наслаждался процессом — со счастливой ухмылкой сворачивал шеи бедолагам, будто это не жестокое насилие, а новое развлечение в цирке. Я иногда ловила себя на мысли, что если Колу дать аттракцион «сломай кукле шею», он бы в него играл до старости (которая невозможна).       Элайджа же, вечно собранный и до безобразия правильный, вел переговоры с оборотнями. Его речь звучала как дипломатический гимн, и я каждый раз едва не зевала, глядя, как он спокойно уговаривает тех, кого я бы уже просто пристрелила ради экономии времени.       Когда он не играл в посла доброй воли, Элайджа почему-то уделял внимание Кэтрин. Вечный рыцарь с идеальной осанкой, он расспрашивал её о том времени, что она провела со мной. Я не знаю, пытался ли он через неё выведать мои секреты или просто изучал «модель поведения Калли через призму маленькой, но ехидной версии меня». Скажем так: если это был план, то он точно из категории «безнадёжных».       Кэтрин же вечно мерялась зубками с Еленой. Попытки доказать, что «я оригинал, а ты жалкая копия» у неё были регулярные, как тренировки у спортсмена. Но Елена умудрялась раз за разом показывать, что она не только «невинная жертва обстоятельств», но и вполне умеет огрызаться. Иногда даже удачно.       А вот Кай и Елена — отдельный цирк. Они, конечно, продолжали спорить, но уже не так, чтобы «сейчас один из нас умрёт». Теперь их перепалки были ближе к «мелкие собачонки тявкают, но хвостами машут». Кай, вечный социопат, неожиданно научился выражать эмоции и не только со мной. Правда, его эмоция по отношению к Елене была стабильной: раздражение. А Елена, видимо, от скуки, специально его подначивала.       Она, между прочим, вечно тащила его запасы печенья с клубникой. Зачем? Просто потому что могла. Кай потом ворчал мне:       «Этот двойник меня уже достал!» — и выглядел так, будто сейчас напишет в дневнике список её убийственных недостатков.       Зато, когда речь заходила о том, чтобы бесить Кэтрин, они становились идеальной командой. Прямо инь и ян по духу. Я иногда наблюдала за этой парочкой и думала: «Вот так и рождаются странные союзы — на ненависти к третьему лицу».       Ну а Клаус… Он, как всегда, в своём репертуаре. Даже когда обращал гибридов, находил способ сделать мне комплимент.       Типа: «Какая у тебя изящная осанка, когда ты смотришь, как я ломаю позвоночники».       Романтика уровня «Майклсон».       А когда мы оставались наедине, он вечно заводил душевные разговоры. О вечности, о смысле жизни, обо всём на свете. И всегда — всегда! — находил повод ненавязчиво коснуться меня: плеча, руки, спины. Как будто проверял, что я здесь, настоящая, а не его очередное больное воображение.       И знаете, что бесило Кая сильнее, чем Гилберт? То, что гибрид нахально вёл себя так, будто я уже его.       И сегодняшний вечер не был исключением…       — Слушай, гибрид недоделанный, — вдруг заявляет Кай, резко поднимаясь с кресла и указывая на Клауса, — ты можешь хоть минуту не липнуть к моей матери?!       В комнате мгновенно наступает тишина. Кол с ухмылкой делает глоток виски, явно предвкушая шоу. Кэтрин откидывается на диван, наслаждаясь скандалом, а Елена тихо фыркает в ладонь, будто прячет смешок.       Клаус же только приподнимает бровь.       — О, кажется, кто-то опять забыл принять свои таблетки.       — Да пошёл ты! — взрывается Кай. — Ты вечно крутишься рядом с Калли, будто она твой трофей!       Я, сидя в углу с бокалом вина, лениво протягиваю:       — Ребята, если начнёте драться, только прошу — не испортите пол. Его недавно мыли.       — Калли, скажи ему! — Кай машет руками, как будто я тут арбитр. — Ты же видишь, что он пытается изобразить «идеального мужа»?       Я делаю вид, что задумалась.       — Ммм… ну, если честно, Кай, он хотя бы не ворует у меня печенье. Учитывая, что я, и так, тебя им стабильно спонсирую.       Кол прыскает от смеха.       — Вот это удар ниже пояса, Паркер.       Клаус, довольный, складывает руки за спиной и подходит ближе ко мне.       — Видишь, любимая, он сам всё прекрасно понимает.       Кай уже буквально закипает.       — Ещё раз назовёшь её «любимая» — я тебя кастрирую.       — О, — оживляюсь я, — вот это шоу я готова смотреть. Только подождите, я за попкорном схожу.       Элайджа закатывает глаза, но даже он не вмешивается — явно решил, что пусть выговорятся.       Кай делает шаг к Клаусу и толкает его в грудь.       — Ну что, мистер «я-большой-босс», давай посмотрим, как твой акцент помогает в драке!       Клаус только усмехается и отвечает своим ледяным тоном:       — Мальчишка, ты понятия не имеешь, с кем связываешься.       И тут — бац! — Кай первым бьёт. Клаус отлетает к стене, но только ухмыляется, поднимаясь. Кол уже хлопает в ладоши, будто начался боксерский матч.       — Ну наконец-то! А то скучно было.       Я же, усевшись поудобнее, закидываю ногу на ногу и комментирую:       — Ставлю десять к одному, что Клаус победит. Хотя… Кай умеет бить ниже пояса, так что коэффициент интересный.       Елена в шоке:       — Калли, ты серьёзно собираешься на это просто смотреть?       — Конечно, — пожимаю плечами. — Это же лучший вечерний развлекательный контент.       Дальше — чистый хаос. Клаус хватает Кая за горло, Кай отвечает магическим ударом так, что у Клауса под ногами трескается пол. Кэтрин смеётся до слёз:       — Господи, да у вас тут реалити-шоу «Мужики Калли»!       Элайджа, естественно, хватает бокал и смотрит на меня строго:       — Ты собираешься остановить их?       — Зачем? — невинно хлопаю глазами. — Пусть выяснят, кто из них достойнее моего внимания. Я же должна знать, на кого ставить.       Элайджа бросил на меня свой фирменный «строгий папа» взгляд, от которого даже взрослые дяди начинают чувствовать себя школьниками без домашки. Я демонстративно закатила глаза и нехотя отложила бокал вина.       — Кай, перестань, — с укором повысила голос я, и, о чудо, Кай и правда замер на долю секунды, кулак всё ещё в сантиметре от челюсти Клауса. — Клаус, ты тоже прекрати. Не ведите себя как дети, ей-богу.       Клаус фыркнул, закатил глаза так, что я почти услышала хруст его британской драматичности, и поправил футболку с видом: «ну и ладно, не буду тебя сейчас убивать». После чего важно уселся рядом с Элайджей, будто тот его личный психотерапевт.       Кай же всё ещё пыхтел, будто паровоз, сверля Клауса взглядом, в котором явно читалось: «Я знаю сто способов, как сделать твою жизнь адом, и половину я придумал, пока ты чесал затылок».       — Расслабься, Кай, — протянула я с ленивой улыбкой. — Ты всё равно мой любимый сыночек.       Я мысленно хмыкнула:       «Ага, сыночек, который выглядит старше матери. Но по духу — да. Чисто мой ребёнок: такой же ехидный и вечно жаждущий драки».       — Хочешь? — вмешалась Елена, подняв пакет с клубничным печеньем, словно миротворец с белым флагом. Она прекрасно знала, что это единственный способ отвлечь Кая.       Кай фыркнул так громко, что, кажется, где-то в аду одна из ведьм перекрестилась. Его фыркание явно означало: «Ну конечно, любимый сыночек. Как будто могло быть иначе».       Но руку к печенью он протянул моментально.       Подошёл к Елене, сел прямо на подлокотник её кресла (нарушая все нормы личного пространства), и с видом голодного кота вытащил у неё пакет.       — Хочешь меня успокоить? — процедил он. — Заберу всё печенье.       Елена только приподняла бровь и, не моргнув, отпустила пакет. Вид у неё был такой, словно она уже привыкла к тому, что её вечера проходят в обществе психопата, воруещего печенье ради принципа.       Кол, разумеется, едва не упал со смеха на пол.       — О, да, — хлопнул он в ладоши. — У нас тут семейный вечер: один ведёт себя как Отелло, второй как отец семейства, третий — как сын с кризисом среднего возраста. Ну, и Калли у нас… ведущая цирковой программы.       — Не цирковой, а драматической, — поправила я, откидываясь на диван. — Тут у нас сериал, Кол. С аркой, конфликтом и, разумеется, любовной линией.       — Твоей любовной линией, — хмыкнула Кэтрин, поправляя волосы. — У нас же теперь два твоих «мужичка» пытаются помериться эго. Сыночек и невзлюбившейся ему отчим. Может, нам билеты продавать начать?       Я махнула рукой, устало.       — Только если добавим попкорн. И, кстати, Кол, ты будешь его жарить.       Так и прошло время.       Всё было мило, весело, с кучей гибридов, сарказма и вечными попытками Кая и Клауса не перегрызть друг другу глотки… но, как обычно, пришло время возвращаться туда, куда никто особо не рвался — в Мистик Фолс.       Мы поехали за неделю до начала занятий Елены в Чикаго, чтобы забрать всю нашу разношёрстную банду. Энзо, естественно, сиял как лампочка на рождественской ёлке: он обожал менять города и всегда находил в этом «новые горизонты для выпивки и флирта». Ребекка тоже радовалась, что наконец-то можно выехать из Чикаго, где у неё «ужасные воспоминания»: её там закололи, Стефан разбил ей сердце, и вообще — «город сплошной траур и предательство».       Хенрик и Надя от новости закатили глаза так синхронно, что можно было подумать — они репетировали.       — Мистик Фолс? Серьёзно? — фыркнула Надя. — Я думала, хуже Ричмонда ничего нет.       — Это даже не город, а деревня, — поддакнул Хенрик. — С захолустьем. И с этим городом у меня неприятные воспоминания.       Финн, как всегда, ворчал:       — Я только-только освоил ноутбук! — заявил он, будто речь шла о победе в Олимпийских играх. — Я начал вести отчёты! Начал понимать этот ваш интернет! И теперь что? Всё заново?       — Финн, — тяжело вздохнула я. — Интернет не исчезнет в Мистик Фолс. Там тоже есть Wi-Fi, представляешь? Даже в деревнях двадцать первого века есть Wi-Fi.       Он что-то буркнул, но согласился.       И вот, представьте: три огромных джипа, в каждом — своя «весёлая компания». Не считая ещё машин с гибридами.       Машина Клауса:       За рулём — сам мистер «я лучший водитель тысячелетия» Клаус. Рядом с ним я, потому что он настаивает, что я должна сидеть рядом (ну, или просто ревнует, если я сяду к кому-то ещё). Сзади — Елена и Кай. И угадайте, кто из них сверлил затылок Клауса взглядом весь путь? Правильно. Кай.       Машина Элайджи:       Впереди — Элайджа, в костюме, будто едет не через полстраны, а на заседание суда. Рядом с ним Кэтрин, которая всю дорогу издевалась над его манерами. Сзади — Кол, Хенрик и Надя. И это был тот случай, когда каждый километр превращался для Элайджи в личный ад, потому что Кол без остановки подначивал брата и Надю, а те с удовольствием поддакивали.       Машина Энзо:       Вёл Энзо, который решил, что он «король дороги». На пассажирском сидении Ребекка, возмущённо объясняющая, почему «он рулит как псих». А сзади Финн, ворчащий на тему «куда катится этот мир».       И вот, таким цирком мы и двинулись в сторону Мистик Фолс. Удивлять местных своим присутствием и доказывать, что семейная драма уровня Майклсонов никогда не выходит из моды.       Елена, к слову, весь путь сидела с лицом «меня сейчас стошнит от нервов». Она звонила Джереми ещё до нашего приезда, проверяла, что с ним всё в порядке, и услышала в ответ крик в трубку:       — Елена?! Ты жива?! Где ты вообще была?! Тебя все ищут!       На что Елена мило так:       — Всё хорошо, братец, я скоро вернусь.       А потом отрубила телефон, потому что не хотела слышать его дальнейшие вопли.       И, конечно, самое главное — её бойфренд. Этот парень, который все месяцы искал её, наверняка ночами обливался слезами и писал ей в соцсетях цитаты из песен Nickelback. Но Елена не звонила ему ни разу. Даже не писала. Даже «ок» не отправила. Потому что знала: стоит только услышать его слащавый голос, и всё — она сдастся.       Теперь же предстояла встреча лицом к лицу. И бедная Гилберт сидела в машине, глядя в окно, и в голове у неё явно шёл репетиционный процесс:       «Прости, я… была занята?» Нет, тупо.       «Долгая история, потом расскажу». Тоже так себе.       «Я была в компании древних вампиров, гибридов и колдунов, которые играли в семейку Адамс». Ага, идеальный вариант, точно поверит.       А я сидела рядом, наблюдая, как её лицо каждые две минуты меняет выражение: то отчаяние, то злость, то паника.       Если так задуматься, я канон уже подправила так, что сценаристы «Дневников вампира» наверняка где-то нервно курят и переписывают свои сценарии в отчаянии. Елену я утащила после ритуала, и мы с её кровью сделали гибридов за лето.       А не как в сериале: Клаус якобы «не знает, что Елена жива», уезжает со Стефаном и возвращается потом с пустыми руками и оскорблёнными чувствами. Ну да, конечно, драматичный Клаус, которого предал «лучший друг на вечность» Стефан.       Ага. Только в моей версии Стефана даже в багажник никто не посадил.       Зачем?       Во-первых, он мне не нравится. И если честно, я бы его отдала в утиль ещё на первом сезоне.       Во-вторых, надобности в нём никакой. У Клауса уже есть я. Всё. Точка. Больше никого не надо, потому что мы с ним справляемся лучше, чем Сальваторе со своими соплями.       И да, я, конечно же, уже разбудила «родственничков из гробов». В оригинале это было театрально: сначала Ребекка, потом Кол и Финн, да ещё и не от рук Клауса, а от Сальваторе, которые такие «ха-ха, посмотрим, как вы теперь будете выкручиваться, Майклсоны!»       Ну-ну. В моей версии всё иначе. Я разбудила всю семейку заранее. Потому что, во-первых, они мне нужны. А во-вторых, меня бесит, когда кто-то другой управляет моими фигурами на шахматной доске.       И знаете что? Да, я прекрасно понимаю: каждый мой шаг меняет историю. Но мне плевать. Потому что всё меняется туда, куда выгодно мне и моей семье. А если кто-то решит пойти против — пусть запасается лишними жизнями. Я не шучу. Потому что я убью любого, кто сунет палку в мои колёса. Даже если это будет очередной «главный герой» или «любимчик сценаристов».       И вот что меня особенно радует: где-то там наверху сидит тот, кто запихнул меня в этот мир. И я почти уверена — он уже сидит на валерьянке, грызёт ногти и матерится:       «ЭТОГО НЕ БЫЛО В СЦЕНАРИИ! ОНА ВСЁ ЛОМАЕТ!»       Ну или уже в коме. Сердце не выдержало моих «маленьких» корректив.       Но знаете, что я скажу? Пусть готовится. Пусть закупает успокоительное ящиками. Пусть берёт абонемент в психушку. Потому что то, что он видел — это ещё цветочки. Это моё «милое и безобидное».       А ягодки впереди. И они будут очень кровавые.

***

      Как только мы припарковались возле дома Гилбертов, я мысленно скривилась. Ну честно, вот этот аккуратненький домик с белыми ставнями и клумбой — и есть легендарное «гнездо героини»? Где драки, кровь, драматичный антураж? А у них тут садовник явно старался (которым, наверняка, работал Джереми). Скука смертная.       Едва Елена вышла из машины, дверь дома распахнулась так, будто её собирались вышибить тараном. И из неё вылетел Джереми — с лицом «режим защитника сестры активирован».       Подбежал, вцепился в Елену так, что та чуть не упала назад. Я только скрестила руки на груди: ага, семейная идиллия. У меня такого не было и не будет. Мы с моими родственничками скорее перережем друг другу горло, чем вот так вот слюни распустим (ладно, может иногда такое и бывает, но чтобы всегда? Нет).       — Как ты? — забеспокоился Джереми, отстраняясь и осматривая её, будто она вернулась из плена пиратов.       Ну спасибо, мальчик, приятно, что меня автоматически записали в роль палача. Какая свежесть.       — Всё в порядке, Джер, — неловко улыбнулась Елена, а потом обернулась к нам с Клаусом и Каем, которые уже вывалились из машины. — Кстати, познакомься. Это Калли, первородная вампирша, которая всё это время меня оберегала.       Я едва не прыснула.       Оберегала. Господи, как же она старается сгладить углы. Ещё бы фанфары заказала: «Смотри, братик, она меня не съела! Ура!»       — А это Клаус, — продолжила она. — Тут… э-э, тут мне нечего сказать.       Я прыснула уже вслух. Ну а что? Тут правда не поспоришь: «Это Клаус. Тут комментировать бессмысленно». Отличная визитка, я бы даже на футболку напечатала.       Клаус, кстати, и глазом не моргнул. Елену он игнорировал мастерски, как будто её вообще не существовало. Для него она не больше чем ходячая «кровавая канистра».       — А это Кай, — Елена указала на еретика, который как раз лениво потягивался, словно только что проснулся. — Он колдун и вампир в одном флаконе.       Джереми прищурился так, будто только что услышал рецепт вечного двигателя. Уже открыл рот с видом «сейчас я докажу, что это невозможно», но Елена мгновенно его оборвала:       — Потом расскажу.       Ха! Вот это я понимаю: задушить спор в зародыше. Гилберт прокачалась.       — А это мой брат Джереми, — закончила она представление. — Калли, я надеюсь, ты сдержишь своё слово, и моя семья будет в безопасности.       — Я всегда сдерживаю свои слова, — усмехнулась я и медленно подошла ближе. Джереми тут же напрягся, словно я достала нож и направила на него.       Я наклонилась чуть ближе, смотря ему прямо в глаза:       — Но, — добавила я сладко. — Если обидишь сестру, я, может, и не трону тебя физически… но морально разнести могу в клочья.       Джереми сглотнул.       — А я помогу, — лениво вставил Кай, приподняв руку. У него был вид, будто он поднимет руку не чтобы помочь, а чтобы первым кинуть камень.       Ну да, отличный дуэт: мать-маньячка и её любимый социопат-сынок. Семейная идиллия, чего уж там.       — Надеюсь, ты всё понял, — похлопала я Джереми по плечу, улыбнувшись слишком мило.       Тот молча кивнул, видимо, решив, что спорить с ведьмо-вампирским дуэтом и первородной на старте не лучшая идея. Умный мальчик. Может, и выживет (точно выживет).       А я отошла в сторону, пока Кай с видом обиженного грузчика вытаскивал чемоданы Елены из багажника.       И да, вот теперь настоящая идиллия. Сестрёнка счастлива, братик в ужасе, я довольна. Мир прекрасен.       — Это всё твоё? — ошарашенно спросил Джереми, переводя взгляд с чемоданов на Елену.       Та гордо улыбнулась, будто везла не вещи, а корону королевы Англии.       — Я же говорила, меня никто не обижал, — махнула она рукой, как будто только что вернулась не из компании древних психопатов, а с девичника в Майами.       И тут на пороге появилась Дженна, вытирая руки о полотенце. Вид у неё был такой, будто она готовила ужин на двадцать человек (и учитывая мою компанию, это вполне реально).       — ЕЛЕНА! — визгнула Дженна и тут же бросилась обнимать племянницу. Потом, к моему полному шоку, перелетела ко мне.       Ага, вот сейчас точно параллельная вселенная. Обычно меня либо боятся, либо проклинают. А тут — обнимашки? Где скрытая камера?       — Калли! Боже, как я рада, что ты в порядке! — Дженна отстранилась и внимательно меня оглядела. — А то в прошлый раз ты ушла такая напряжённая, я думала, случилось что-то ужасное.       — Проблемы были, — улыбнулась я. — Но я их решила. Волнения были лишними.       Мило сказала, да? А теперь мысленно подставим рядом гору трупов, и картина станет полной (шутка).       — Ты её знаешь? — не выдержал Джереми, явно чувствуя, что картинка не сходится.       — Конечно, — Дженна фыркнула, как будто это очевидно. — Это же подруга Елены. Мы встречались пару раз. А ты что, её не знаешь?       И вот сейчас у мальчика лёгкий системный сбой. Потому что если сестра нашла себе «подругу», которая таскается с компанией бессмертных убийц, это уже не «подруга». Это диагноз.       — Знаю, конечно знаю, — выдал Джереми, притворившись дурачком.       И тут же, чтобы сбежать от допроса, схватил чемоданы и потащил их в дом, предварительно бросив на нас тяжёлый взгляд.       Я махнула ему пальчиками: «Пока, малыш, удачи в психотерапии».       — Кстати, — вмешалась я, указав на своих спутников. — Знакомься. Это Клаус, а это Кай.       — Очень приятно! — Дженна улыбнулась, как будто перед ней не самый страшный гибрид и самый упоротый еретик, а два новых соседа по барбекю. — Я Дженна.       Клаус подошёл и, как истинный джентльмен, протянул ей руку. Второй же рукой он обнял меня за талию, будто метил территорию.       И в этот момент я почти слышала, как в голове Кая что-то громко щёлкнуло: «Ошибка системы. Перезагрузка».       — Рад познакомиться, Дженна, — с обворожительной улыбкой сказал Клаус.       Дженна перевела взгляд с его руки на моей талии, потом на меня, потом снова на него. И бровь пошла вверх так красноречиво, что её можно было продавать как отдельный язык жестов.       «Это тот самый, да?» — ясно читалось у неё на лице.       Я чуть заметно кивнула: «Да, к сожалению, он.»       Дженна сделала «окей»-знак пальцами, мол, одобряет.       Вот так, минуту назад я была «подругой Елены», а теперь — женщиной, которая приручила гибрида (жаль, что она пока об этом не знает). Быстро у нас тут репутации строятся. Клаус с Каем переглянулись, оба не понимая, что за пантомима только что состоялась. Клаус, в попытке уловить хоть какую-то логику, посмотрел на Елену.       Та обречённо закатила глаза и покачала головой: мол, не пытайся, Клаус. В этой семье всё слишком сложно для логики.       Я, конечно, могла бы прямо сейчас Дженне объяснить, что мужчина, сжимающий мою талию так, будто боится, что я улечу на Луну, — это на самом деле тысячелетний гибрид вампира и оборотня. Тот самый, которого я всю жизнь считала братом. Ну ладно, не всю жизнь, а девять веков.       Правда, потом оказалось, что брат он мне не родной. Сводный.       И вот тут пазл внезапно сложился. Потому что, если честно, я никогда не ощущала с ним той самой неразрывной связи, что с Хенриком.       Хенрик — да, он всегда был моим настоящим братом, хоть и не до конца по крови. Маленький человечек, за которого я держалась, потому что без него я бы, наверное, окончательно съехала с катушек.       С Финном, Элайджей и Колом всё тоже не так однозначно: я знаю их как братьев, чувствую их любовь, но они для меня ещё и… персонажи. Герои сериала, за которыми я когда-то наблюдала на экране. И у меня до сих пор в душе есть эта странная тень: они интересны как герои, а не только как семья.       Когда я узнала от Майкла, что Клаус мне только сводный брат, словно слетели очки с глаз. Вот почему у меня никогда не было той самой «семейной химии» с ним. Всё эти века я жила с мыслью: он мой брат, надо помнить, не забыть, держать себя в руках. А внутри всегда зудело: нет, что-то здесь не так.       И когда правда вышла наружу, я будто выдохнула. Не зря я бежала от него всё это время. Возможно, я просто искала шанс пожить для себя и для своей новой семьи, а потом уже вернуться к Майклсонам и сказать: «Сюрприз, ребятки, у нас пополнение, канон идёт лесом, теперь играем по моим правилам».       А вот с Ребеккой всё иначе. Я всегда ощущала её как сестру. Пусть моя любовь исковерканная, пусть я сбегала от неё, как будто от чумы, но любовь была. Да, нормальные сестры не убегают друг от друга… но, чёрт возьми, побудьте-ка в моей шкуре!       Представьте: вы внезапно оказываетесь в другом мире. Нет, не в «каком-то» мире, а прямо в сериале. Там, где каждая сцена кажется ненастоящей, а люди вокруг — картонными фигурками, пока не поймёшь, что они дышат, чувствуют и могут тебя убить. И вот тут начинается адский коктейль: тираничный отец, мачеха, которая тебя ненавидит, превращение в вампира… и привет! Тысячу лет живёшь с вечным голодом.       И дело даже не в том, что я могла слышать, как трава шелестит за несколько километров, или ощущать запах озера в миле отсюда.       Это всё ерунда.       Главный ужас в том, что эмоции становятся в тысячу раз сильнее. Боль рвёт тебя на куски, радость легко скатывается в истерику, а жажда крови способна заглушить любой разум.       Я могла бы убить Хенрика, своего маленького брата, только потому, что голод оказался выше человеческих чувств. Выдержать это — вечный контроль над собой, каждый день балансирование на грани.       А теперь добавьте сюда тысячу лет жизни. Тысячу. Я заводила знакомства, даже друзей. А потом смотрела, как они стареют, умирают, а я всё такая же. Вечно молодая и вечно уставшая. И вы мне ещё скажете: «надо было поступить логичнее»?       Я иногда и поступаю логично. Иногда нет. Но, простите меня великодушно, если после тысячи лет американских горок для нервной системы я ещё не превратилась в клок истерики и пепла, а всё ещё держусь — это уже достойно памятника.       Возможно, я и вправду жива только потому, что рядом есть мои близкие. Они — единственная причина, по которой я до сих пор не окончательно свихнулась.       Ладно, я отвлеклась.       А вот как представить Дженне Кая?       «Дженна, знакомься: это Кай. Тот самый парень, которого собственная семья не любила так яростно, что предпочла бы засунуть в шкаф и забыть, чем терпеть его за одним столом. По канону он вообще должен был устроить кровавую семейную бойню, а потом получить билет в один конец в Тюремный мир. Но я, такая вся добрая фея-крёстная (сарказм включён на максимум), решила переписать его историю. Просто выкрала его и начала воспитывать как могла. Ну как «воспитывать»… я же не лучший родитель. Скорее, микс из «любящей матери» и «строгого тренера, который тебя же и утопит, если не выполнишь норму». Но зато подарила ему что-то вроде любви. И теперь он считает меня своей мамочкой, а всех остальных — угрозой моему спокойствию».       И как, скажите мне на милость, всё это объяснить Дженне, которая даже не в курсе, что мир кишит сверхъестественными? Вампиры, оборотни, ведьмы, сифоны, гибриды, демоны семейных драм… Она пока живёт в милом мирке «кухня-работа-дети». А я тут со своим набором:       «О, привет, кстати, я бессмертная психопатка, твоя племянница — корм для гибридов, а мой приёмный сын-еретик, не переживай, он только иногда взрывает людей ради веселья».       Пока, конечно, я рассказывать ей всё это не собираюсь. Сегодня точно нет. Во-первых, мы только что приехали, я устала и хочу просто рухнуть на диван. Во-вторых, Елена тоже выглядит так, будто её можно сложить в чемодан и отправить обратно в багажное отделение. Люди вообще ужасно невыносливы — ещё одна причина, почему я предпочитаю быть вампиром.       Ну и главный аргумент: завтра у Елены день рождения. И я не хочу, чтобы Дженна вместо радостного семейного тортика занималась паническими атаками в духе:       «Моя племянница тусуется с вампирами, а моя новая подружка — древний монстр».       Нет уж, пусть у неё хотя бы один день будет нормальный.       Так что разговоры об истинной сущности — попозже. А пока пусть думает, что Кай просто странный, но милый парень с лёгким диагнозом «маменькин сынок».       — Ладненько, мы поедем, — убрала я руку Клауса с талии, который, между прочим, пальцами вцепился так, будто я его последний спасательный круг в жизни.       — Так что насчёт дня рождения? — спросила Дженна, когда мы уже сидели в машине.       — Я же говорила, — открыла я окно, чтобы впустить свежий воздух (и выветрить запах ревности). — Завтра вечером у меня. Адрес Елена знает.       — Тогда днём проведём в кругу семьи, а вечером вечеринка, — радостно отозвалась Дженна, махая нам на прощание.       Я тоже махнула… а внутри уже слышала как скрипит зубами Кай. Наконец-то мы поехали домой.       — Значит, наше свидание отменяется? — вздохнул наиграно Клаус, не убрав даже довольной ухмылки.       Я выгнула бровь, глядя на него так, будто он только что предложил мне прыгнуть с парашютом без парашюта.       — Какое ещё свидание? — уточнила я, чтобы убедиться, что у него не инсульт и он реально сказал то, что сказал.       — Которое я нам спланировал на завтрашний вечер, — лениво, но с таким намёком улыбнулся уголком губ Клаус, бросив на меня быстрый взгляд. Ну да, сидит тут Купидон недоделанный.       — Слышь, Санта, ты бы за своими оленями следил, а не за Калли, — процедил Кай и со всей душой пнул сиденье Клауса.       Клаус, привыкший к тому, что еретик ведёт себя как нервный подросток в теле взрослого мужика, даже глазом не повёл.       — Я забыла сказать, — протянула я, разглядывая дома за окном, — что у Елены завтра день рождения и я предложила устроить вечеринку у нас. Это во-первых.       Я специально сделала паузу, чтобы они оба успели напрячься.       — А во-вторых… — я скосила взгляд на Клауса, прикидывая варианты.       Можно было сказать «я не пойду с тобой на свидание», можно было мило предложить «иди лесом, Ник»… Но я выбрала третий вариант. Самый правильный:       — Свидание я сама назначу.       И вот тут… я бы заплатила деньги, чтобы это запечатлеть. Два шокированных взгляда одновременно. У Клауса — его фирменное: «Скажите мне, что это не галлюцинация, и я реально это слышал». У Кая — драматичное «Мама, НЕТ! Я запрещаю!»       Я усмехнулась, облокотившись на окно:       — Расслабьтесь, мальчики. Я же не сказала с кем оно будет.       Клаус прищурился, а Кай закатил глаза так, что, по-моему, увидел свой мозг.

***

      На следующий день после дороги все должны были «отдохнуть». Вампиры, конечно, могли не спать неделями и выглядеть бодрее любого кофейного зомби с утра, но нет — мы же культурные, делаем вид, что нам нужен отдых. Впрочем, с утра «отдохнувшие» выглядели как обычно: Ребекка — раздражённая, Кэтрин — ехидная, Кай — полная катастрофа в человеческом теле, а я — в центре всего этого балагана.       Организацией вечеринки занималась… барабанная дробь… Ребекка. Ну а кто ещё? Девочка со страстью к драме и контролю, которая считает, что даже адекватная вечеринка без неё обречена на провал. Энзо, как верный щеночек, крутился возле неё, готовый хоть гирлянды зубами вешать, лишь бы быть рядом (быстро же они).       Кэтрин тоже «участвовала»… то есть сидела на диване, лениво листала журнальчик и отпускала комментарии вроде:       — Вы серьёзно? Розовые салфетки? Хотите, чтобы у Елены случился припадок мимимишности прямо за столом?       Кай же… ах, Кай. Он ходил за всеми как маленький саботажник. То гирлянду специально криво повесит, то стаканы местами переставит, то торт облизать грозится «чисто ради проверки качества». Я даже не удивлюсь, если он тайком заменил свечи на фейерверки.       А Хенрик с Надей… ну, они «помогали». Театрально двигали коробки, носили салфетки, но каждый раз куда-то «пропадали». И угадай куда? В кладовку. С их точки зрения — тайно. С нашей — шоу «Поцелуй недели» в прямом эфире. Я уже подумывала поставить там камеру и потом на большом экране крутить их романтические моменты в качестве развлечения для гостей.       А вот мужская часть семейки решила, что им это не по статусу. Финн, как прилежный ботаник, гордо укатил в Мистик Гриль сидеть с ноутбуком. Видимо, решил, что бухучёт важнее праздника. Уверена, бармен уже думает, что у Финна на него безответная любовь, раз тот торчит там сутками с одним стаканом воды.       Элайджа, Кол и Клаус же поступили проще:       — Организация праздников — дело женское, — сказали они.       И свалили пить, отмечая, что «семья наконец-то в сборе и ещё не перегрызла друг другу глотки». Хотя, зная нас, это временно.       Я смотрела на всё это и думала:       «Вот она, идиллия. Одни делают вид, что работают. Другие делают вид, что слишком заняты. А я сижу и думаю, что нам всем срочно нужна семейная терапия. Только кто же её проведёт? Психиатры с суицидальными наклонностями? Ками?»       К девяти часам дом уже официально превратился в филиал аду на земле: музыка гремит так, что стёкла дрожат, подростки визжат будто мы бесплатный раздаём «айфоны с автографом Джастина Бибера», и кто-то уже умудрился расплескать пунш на мой новый ковёр. Чудесно.       — Как же меня бесят подростки, — вздохнула я и отпила бурбон прямо из горла.       — Ты сама далеко не ушла, — фыркнула рядом Кэтрин, поправляя свои кудри так, будто она тут главная звезда бала.       — Эй, — толкнула я её локтем. — у меня только тело молодое. Душа давно молью объедена, больше тысячи лет, дорогая.       Кэтрин театрально закатила глаза, мол, «о, началось».       Я же оглядела зал, и картина была… ну, достойная отдельной психиатрической хроники:       Кол танцевал с какой-то блондинкой, которая позволяла ему слишком много. Я уже ждала момент, когда кто-то из её друзей решит «героически её защитить», и Кол случайно устроит массовое побоище на танцполе.       Хенрик и Надя кружили в танце так мило, что у меня зубы сводило. Хотела подойти и спросить: «Ребят, вы понимаете, что танцевать под рэп вообще не то же самое, что под вальс?», но решила оставить их в их сахарной коме.       Ребекка уже успела прилично выпить и танцевала с Энзо так, будто он её единственный шанс на билет в нормальную жизнь. Он, конечно, млел, бедняжка, и готов был ради неё хоть на руках прыгать.       Кай стоял в углу, как школьный гопник на дискотеке, и с таким видом рассматривал зал, будто прикидывал: «Кого бы первым отправить в полёт с балкона». Учитывая, что он мог — я даже не сомневалась, что идеи уже роятся у него в голове.       Финн заперся в своей комнате, и его энтузиазм к вечеринке можно было описать двумя словами: «Ноль. Реакции». Думаю, он там сидит и пишет отчёт о моральном разложении общества под громкую музыку.       Элайджа, разумеется, выбрал свой фирменный стиль — сидеть в кабинете, в одиночестве, с книгой и стаканом виски, изображая, что он выше всего этого хаоса. Ну-ну.       А Клаус… этот оригинал устроился у барной стойки и налегал на бурбон с таким видом, будто хотел напиться до беспамятства и забыть, что он добровольно впустил в дом десятки визжащих гормональных комков.       Я же наблюдала за всей этой картиной и думала:       «Вот оно — величие бессмертной семьи. Одни бухают, другие заперлись, третьи танцуют с первыми встречными. А ведь когда-то нас боялись, как ночной кошмар. А теперь мы… хосты на подростковой тусовке. Гениальная деградация, аплодисменты».       — Смотри, именинница пришла, — усмехнулась Кэтрин, сканируя Елену так, будто та собралась конкурировать с ней за титул «королева вечера».       Я посмотрела на вход, где в особняк вошла сама виновница торжества в компании Кэролайн и Бонни.       Принцессный вход, прямо под фанфары не хватало. Спохватившись, я сунула бутылку бурбона Кэтрин (которая её с жадностью перехватила, будто я отдавала ребёнка в детдом) и схватила с тумбы коробочку с подарком.       Подошла ближе — и вот оно: Бонни и Кэролайн напряглись синхронно, как два телохранителя из дешёвого боевика. Чуть-чуть — и они выставят руки крест-накрест, будто я сейчас кинусь на Елену с ножом.       — Спокойнее, девочки, — усмехнулась я. — Я с подарком, а не с гильотиной. Хотя, если честно, вторая опция тоже звучит заманчиво.       Елена неловко поправила подол белого платья (как будто хоть одна из нас смотрит на подол, а не на её лицо «о господи, надеюсь, сейчас не будет конфликта») и взяла коробочку. Разумеется, сразу же открыла, потому что любопытство — её второе имя.       — О боже… — выдохнула Елена, и я уже знала, что попала в точку.       В коробочке лежало колье. Не побрякушка с блёстками, а настоящее колье, от которого у девчонок глаза расширились так, будто я вручила Елене корону Великобритании.       — С днём рождения, милая, — ухмыльнулась я с тем самым акцентом, где слышалось «цени, пока жива». — И… развлекайся. Эта вечеринка для тебя.       Я уже собиралась красиво удалиться, но развернулась на каблуках и ткнула пальцем:       — Надеюсь, идиотов Сальваторе ты не пригласила?       Елена поспешно замотала головой, как школьница, пойманная на том, что прячет сигареты.       — Вот и хорошо, — удовлетворённо кивнула я.       Кэролайн с Бонни переглянулись и прыснули. «Идиоты Сальваторе» явно стало их новым любимым мемом. Бонни же, конечно, скрестила руки на груди и посмотрела так, будто мысленно пыталась решить: «Проклясть тебя сейчас или потом, когда ты оступишься на каблуке».       А я, довольная, пошла обратно. Всё-таки приятно, когда одним подарком можно одновременно вызвать у кого-то восторг, у кого-то зависть, а у кого-то желание сжечь тебя взглядом. Многофункциональность — моё второе имя.       Поймав посреди танцпола прожигающий взгляд (чёртовы вампирские инстинкты, всегда подсказывают, где на тебя смотрят, даже если ты делаешь вид, что увлечена бокалом бурбона), я повернула голову и увидела Клауса. Сверлил взглядом так, будто я украла у него последнюю кисть для рисования или сердце.       Сначала я сощурилась, потом машинально посмотрела за своё плечо — у входа всё ещё топтались Елена, Бонни и Кэролайн. Снова на Клауса. И тут в голове у меня щёлкнуло:       «Ага, вот оно. Проверим-ка одну фанатскую теорию».       Я явно шла слишком агрессивно, раз девочки напряглись и прижали сумочки к груди, будто это могло их спасти. Но вежливость и я — вещи несовместимые временами, поэтому без долгих вступлений я схватила Кэролайн за локоть и поволокла её к барной стойке. Блондинка упиралась, как кот, которого тащат купаться.       — Не беспокойся, я не собираюсь тебя убивать, — пробурчала я. — Всего лишь маленький эксперимент. Научный интерес, деточка.       Клаус, разумеется, не отрывал от меня глаз, будто хотел понять: «Ты вообще нормальная или у тебя новый виток безумия?» Мы остановились, и я торжественно выставила Кэролайн перед ним, как ведущая шоу «Давай поженимся».       — Клаус, познакомься, это Кэролайн Форбс, подруга Елены, — представила я с деловым видом. — А это мой… ну, это просто Клаус.       Я отмахнулась, будто представила соседа по лестничной клетке, а не тысячелетнего гибрида.       Клаус даже не взглянул на Кэролайн. Его вопросительный взгляд всё ещё был прикован ко мне, и я, недолго думая, сложила руки на груди.       — Вопрос первый, — отчеканила я. — Нравится?       Клаус приподнял бровь. Кэролайн так перекосило, что если бы её сейчас сфотографировать, можно было бы продать фото как «мем о том, когда тебя представили как подопытного кролика».       — Что? — усмехнулся Клаус, явно забавляясь.       — Она. Тебе. Нравится? — повторила я медленно, будто разговариваю с тугим учеником. — Она красива, у неё шикарные блондинистые волосы, ясные голубые глаза, фигура, за которую половина города удавилась бы.       Кэролайн приосанилась — ну хоть кто-то оценил.       Клаус закатил глаза, и с таким видом, что даже Энзо в углу захохотал бы.       — Просто девушка как девушка, — пожал плечами он, наконец взглянув на Кэролайн… и тут же снова на меня.       Блондинку перекосило ещё сильнее. Кажется, её только что публично принизили, и она уже строила планы отомстить — ну хотя бы разлить на Клауса «Космополитен».       А я сощурилась, сверля его глазами:       «Не поняла… в сериале ты от её взгляда чуть не начал стихами сыпать (ладно, картины-то писал!), а сейчас у тебя «девушка как девушка»?! Ты что, реально решил меня выбесить? Или тут в этой вселенной твой мозг работает иначе? Ноу, мистер Хайбрид, я это так не оставлю».       И да, Кэролайн, кажется, была оскорблена ещё и потому, что впервые в жизни её проигнорировали в пользу меня.       — Ладно, Кэр, можешь идти, — махнула я блондинке, садясь на барный стул рядом с Клаусом.       Форбс отбросила волосы так, будто участвовала в рекламе шампуня, и гордо зашагала обратно к подругам. Я проводила её взглядом и заметила, как Кай с видом победителя язвил Елене, доводя Бонни до белого каления. Ну, прекрасный вечер, все на своих местах.       — Будет второй вопрос? — вывел меня из раздумий Клаус, и он прошептал это так близко к уху, что по моей спине прошёлся табун диких мурашек. Его голос был хриплым, опасно низким… и слишком интимным для переполненного зала.       — Второй вопрос? — повернулась я к нему, и замерла.       Наши лица оказались настолько близко, что мне хватило бы на сантиметр наклониться, чтобы стереть эту чертову грань. Его дыхание обжигало мои губы, и я внезапно поняла, что музыка, гул голосов, смех — всё это словно исчезло, растворилось. Остались только он и я.       — Ты ведь сама сказала «первый вопрос», — продолжил он, почти касаясь моих губ словами. — Так что, любовь моя… что насчёт второго?       Я отвела взгляд, чтобы хоть на секунду вернуть контроль, и машинально облизнула губы. Плохая идея. Его глаза тут же метнулись вниз, и я почувствовала, как сердце — да-да, даже вампирское — на секунду сбилось с ритма.       — Второй вопрос… — задумалась я, понимая, что никакого продолжения не планировала.       Но, чёрт возьми, меня понесло:       — Ты говорил, что я нравлюсь тебе. Судя по твоей мании преследовать меня тысячу лет — возможно, это даже любовь. В изощрённой форме, конечно, но мы и сами извращённые создания. Так вот… — я глубоко вдохнула, собравшись с духом. — Ты любишь меня? Или я просто придумываю? Может, это какая-то эмоциональная привязанность, наваждение?       «Что я несу?!» — орала я на себя в голове.       Клаус не сводил с меня взгляда. Его глаза, яркие и бездонные, будто пытались разобрать по косточкам каждое слово, каждую эмоцию, каждый намёк. Его пальцы легли на спинку моего стула, так близко к моему плечу, что я чувствовала его тепло.       — Не думаю, что это лучшее место для таких слов, — наконец усмехнулся он, чуть склонив голову и опустив взгляд на мои губы.       Но уже через миг снова поднял глаза на меня — и всё вокруг перестало существовать.       — Я тысячу лет любил тебя, Каллиста, — его голос сорвался почти на хрип. — Всегда. Даже когда не говорил. Даже когда делал вид, что играю. И вот я сижу перед тобой, в этом шумном доме, среди людей, до которых мне нет дела… и говорю это. Потому что хочу, чтобы ты поняла: я не уйду. Я не откажусь. Я буду любить тебя, даже если ты ненавидишь меня. И я буду ждать. Пока ты не ответишь взаимностью.       Его взгляд впился в мой, и я поняла, что дыхание предательски сбилось. Тысячу лет я умела держать маску, умела играть, умела уходить. Но сейчас… маска треснула.       Между нами осталась буквально пара сантиметров. Я чувствовала его запах — смесь дорогого виски, старой древесины и чего-то звериного, дикого. Его рука скользнула чуть ниже, почти касаясь моей талии, и тело будто само двинулось навстречу.       Впервые за тысячу лет я не знала, что сказать. И хуже того — я не знала, что чувствовать.       — И, — я глубоко вздохнула, заставляя себя выдавить слова. — даже если я сейчас… не отвечу на твои… эм… чувства…       Как тяжело было сказать «любовь»! Будто это слово весило тонну и грозило раздавить меня.       — Ты… продолжишь всё это чувствовать? — уточнила я, глядя ему прямо в глаза, хотя внутри кричала: заткнись, Калли, сейчас же заткнись!       Клаус чуть опустил голову, на мгновение задержав взгляд на наших почти соприкасающихся коленях, и тяжело выдохнул.       «Ну вот, всё. Надоела я ему своими идиотскими вопросами…» — я уже мысленно готовилась к саркастическому ответу.       — Любовь моя, — он медленно поднял на меня взгляд, и в этих глазах было всё: и усталость, и желание, и решимость, — что в «я не уйду и не откажусь от тебя потому что люблю», ты не поняла? — он выгнул бровь, и в этот момент казался до смешного непоколебимым.       — Не хочу этого признавать, но я чувствую себя дурой, — выдохнула я, резко отводя взгляд. — Знаешь… я бы могла играть в героиню из какой-нибудь книги или фильма, — я горько усмехнулась, — но я реалистка. С моментами… тупого мышления. Особенно, когда это касается… чувств.       Клаус замер, уставившись на меня так, будто я только что разрушила весь его идеально продуманный сценарий. Его глаза чуть расширились, дыхание стало неровным, а я почувствовала, как от напряжения даже собственное тело будто вибрирует.       «Сейчас я сгорю к чертям от этого взгляда…»       Я не выдержала. Резко схватила его за руку — его ладонь оказалась горячей, сильной, и от этого касания по венам побежал ток. И, пока он ещё не успел ничего сказать, соскочила с барного стула, рывком подняв его на ноги.       — Пошли. — только это я смогла выдавить, таща его за собой сквозь толпу.       Музыка оглушала, тела подростков мелькали вокруг, но я словно не видела никого. Я тащила его к выходу, ощущая, как его пальцы крепче сжали мою руку, будто он боялся, что я передумаю.       И с каждой секундой шаги давались тяжелее, потому что я понимала: как только дверь захлопнется за нашими спинами… отступать уже будет некуда.       Как только я вытащила Клауса из особняка, шепнув Кэтрин на входе:       — Если Сальваторе придут, ты знаешь, что делать.       И потащила его прочь, на себе ощущая шокированные взгляды.       Мы вышли на дорогу, но я передумала и свернула за особняк. Сначала задний двор, потом поляна, а за ней — дорожка в лес. Но туда я не повела. Даже с вампирским зрением там было бы слишком темно.       Поэтому остановилась прямо посреди поляны, где лунный свет падал ровно на нас, словно прожектор в театре, оставляя всё остальное во мраке. Отличная сцена для исповеди. Отличная сцена для того, чтобы окончательно выставить себя дурой.       Я резко развернулась к Клаусу. Он только открыл рот — уже видела, как его губы складываются в язвительное замечание. Но я вскинула руку:       — Молчи. Говорить буду я. — я выдохнула и опустила руку.       Клаус прищурился, но тут же, в своей театральной манере (театрал хренов), сложил руки за спиной, кивнув с той нарочитой вежливостью, от которой меня всегда передёргивало.       Я глубоко вдохнула.       — Первое время, — начала я, — я наслаждалась тем, что глумилась над твоими чувствами. Мне нравилось тебя бесить. Это было… весело. Удобно. Я чувствовала себя в безопасности, пока подшучивала над тобой. Но… — я поджала губы и почувствовала, как дыхание становится тяжелее. — Но мне это надоело. Я взрослая женщина. Мне тысяча лет. И игры в кошки-мышки уже… слишком дешёвый трюк.       Он позволил себе тихий смешок. Еле заметный. Но, чёрт, достаточно, чтобы я на секунду захотела вмазать ему.       — Суть в том, — продолжила я, сбивая себя с этого желания, — что я прожила тысячу лет. Но я никогда не пыталась полюбить. Я не о братьях, не о сестре и даже не о Кае, — я глубоко вдохнула, — сына я люблю по-другому. Я о мужчине. Как спутнике жизни. Или как это, чёрт возьми, вообще называется.       С каждым словом я всё больше жестикулировала, будто пыталась руками объяснить то, что язык не мог выразить.       — И то, что ты называешь любовью… — я хмыкнула, — я не знаю, что это. Я никогда не влюблялась. Может, я не умею. Может, я поломанная. Может, у меня психологическое расстройство. Но иногда… иногда я ловлю себя на том, что чувствую что-то странное рядом с тобой. Это мне непонятно. И это… пугает.       На последнем слове голос дрогнул. Я сжала руки в кулаки, чтобы скрыть дрожь.       — Потому что легче всего — ничего не чувствовать. Так спокойнее. Так безопаснее. — я отвела взгляд в сторону, в темноту. — А вдруг я почувствую что-то реальное? А вдруг я не смогу это контролировать? Это страшно. Я запуталась.       На последних словах голос предательски дрогнул, и я ненавидела себя за это.       А он… улыбнулся уголком губ. Еле заметно. Спокойно. Будто я не разрушала сейчас все стены, которые строила веками, а просто сказала что-то трогательное и смешное одновременно.       — Ну, скажи уже что-нибудь! — вспыхнула я, не выдержав этого молчания.       Но Клаус ничего не сказал. Вместо этого он резко шагнул вперёд, схватил меня за талию и притянул к себе так близко, что я ахнула.       И прежде чем я успела хоть слово вставить, его губы накрыли мои. Поцелуй был резкий, жадный, требовательный — как удар молнии.       Я почувствовала взрыв внутри себя. Все мои страхи, слова о том, что я не умею любить, — растворились в этом поцелуе. В голове стоял один сплошной шум, сердце (да, даже мёртвое сердце) колотилось так, будто хотело пробить грудную клетку.       Мне было страшно. До дрожи. До паники. Но, чёрт возьми… мне это нравилось.       Но когда он медленно отстранился от меня, я пыталась отдышаться, будто этот поцелуй вытащил весь воздух из лёгких.       Я взглянула в его глаза — в которых искрилась такая теплая, почти человеческая нежность, что у меня в животе предательски сжалось. Теплота, которой я точно никогда не ожидала увидеть так ярко у Никлауса Майклсона.       — Бесишь, — фыркнула я, выдавливая привычный сарказм, чтобы не сорваться в истерическую «сопливую Калли».       Но его руки со своей талии я не убрала. Наоборот — будто сама прижалась ближе, хотя ни за что бы в этом не призналась.       — Возможно, я пожалею об этом потом, — облизнула я пересохшие губы, всё ещё чувствуя вкус поцелуя. — И ещё раз назову себя дурой. Но играть в подростковые распри — тоже не выход.       — И как мне это воспринимать? — его губы тронула ленивая усмешка, бровь изогнулась идеально, а руки крепче сжали мою талию, заставив выгнуться и прижаться к нему ещё плотнее.       — Как то, что я решила… попробовать, — медленно выдохнула я, поправив ворот его рубашки так, будто это было самое естественное движение на свете. — Понять, могу ли я почувствовать эту самую любовь, о которой все так бредят. И если те эмоции, что я испытываю рядом с тобой, — это и есть любовь… или хотя бы её жалкая пародия в виде симпатии, — возможно, у нас есть шанс.       Даже если мои слова прозвучали сумбурно, Клаус уловил суть. Его взгляд вспыхнул, лицо озарилось торжествующей улыбкой, и он, не удержавшись, снова поцеловал меня. На этот раз чуть мягче, будто боялся, что я сбегу.       — Но это не значит, что ты перестал меня бесить и раздражать, — отстранилась я, прерывисто выдыхая. — И уж точно не значит, что мы тут же займёмся сексом.       Клаус закатил глаза с таким видом, будто ему только что испортили вечность.       — Как бы я ни хотела узнать, какой он — гибридский секс, — добавила я нарочито серьёзным тоном, похлопав его по плечам и с усилием выскользнув из его рук. — Но всё же я за то, чтобы отношения проходили постепенно. Особенно если они… первые.       — Первые? — он вскинул брови, и усмешка скользнула по его губам.       Я с раздражением шлёпнула его по плечу.       — Я же говорила, что не влюблялась даже! Так какие у меня могли быть отношения, а? — возмутилась я. — Я же не ты.       — Ауч, — усмехнулся Клаус, но глаза блестели довольством. Ему явно нравилось, что я сама признаю какие-то шаги навстречу.       — Пошли, пока я не передумала, — закатила я глаза и прошла мимо него, ощущая его взгляд на своей спине буквально кожей.       — Так значит… мы в отношениях? — догнал меня Клаус, и теперь уже шёл нога в ногу, почти касаясь плечом.       — Глупо звучит, — скривилась я. — Тысячелетняя вампирша и тысячелетний гибрид в «отношениях». Как будто мы школьники, которые на перемене решили встречаться.       — Но всё же, любовь моя, это звучит чертовски приятно, — ухмыльнулся он, чуть наклонившись так, чтобы его губы почти касались моего уха.       Я фыркнула, но уголки губ всё равно предательски дрогнули.

***

      — И что? Теперь вы вместе? — прищурилась Кэтрин, косясь на Клауса, который гордо восседал за барной стойкой, будто только что подписал мирный договор на тысячу лет. Он что-то увлечённо рассказывал Колу, а Элайджа — о чудо! — даже вышел из своего кабинета, услышав зов брата.       — Типа того, — закатила я глаза и сделала большой глоток. — Но это не значит, что теперь у нас всё розово-ванильное. Я продолжу его бесить, просто… разъяснила ситуацию и приняла разумное решение.       — Быть с Клаусом — разумное решение? — Кэтрин прыснула так, будто я только что заявила, что выйду замуж за Сальваторе (боже упаси). — Боже, Калли, а у тебя точно всё с головой в порядке?       — Что?! — рядом с нами, как чертов джинн из лампы, материализовался Кай. Он аж подпрыгнул. — Калли, скажи, что я ослышался и ты с Сантой не решили встречаться!       — Успокойся, родной, — я хмыкнула, отпив из стаканчика. — Ты так волнуешься, будто это ты собираешься с ним встречаться, а не я.       — Он тебя не заслуживает! — фыркнул Кай, скрестив руки на груди, словно капризный подросток.       — Ах да? А кто заслуживает? — изогнула я бровь, посмотрев на него.       И тут Кай замолк. Наступила редкая тишина, в которой даже Кэтрин усмехнулась, прикрыв рот ладонью, чтобы не заржать в голос.       — Ну вот, — протянула я. — Хочешь, чтобы твоя мамочка была вечно одинока?       — Если ты будешь с Клаусом, то мне вообще внимания не достанется! — надулся он, как школьник, у которого отняли игрушку.       — Так найди себе тоже девушку, — похлопала я его по плечу. — Или ты что, хотел всю вечность провести со мной?       — Да плевать! — Кай с драматическим вздохом сбросил мою руку, как будто я смертельно его обидела. — Делай что хочешь. Но учти: я устрою Клаусу такую жизнь, что он сам от тебя сбежит!       Он грозно ткнул пальцем в воздух, развернулся и гордо зашагал прочь.       — Ох, — Кэтрин прыснула, не выдержав. — Кажется, у тебя дома намечается маленькая война ревности.       — Мелкий бунт против тирании, — фыркнула я. — Знаешь, Кэт, иногда мне кажется, что мой «сын» в душе драматичнее самого Клауса.       Мы обе посмотрели в сторону бара, где Клаус, ничего не подозревая, весело рассуждал о чём-то с Колом.       — Господи, — вздохнула Кэтрин, — да если бы он только знал, что твой «маленький» уже планирует его свержение.

***

      От лица автора       Пока Калли пыталась оправдаться перед Кэтрин в стиле «да, я вроде как с Клаусом, но не вздумай подумать, что мне он хоть капельку нравится, просто я решила страдать тысячу лет подряд в его обществе», остальные продолжали веселиться.       Кай, покрутив пару демонстративных кругов, вернулся к компании Елены, Кэролайн и Бонни, которые встали у лестницы, наблюдая за танцами.       — Снова ты, — закатила глаза Бонни, будто он был насморком, от которого никак не избавиться.       — Да ладно вам, он бывает хорошим, — попыталась сгладить ситуацию Елена.       — Поэтому ты динамишь Стефана? — усмехнулась Форбс и подколола Гилберт локтем.       — Я не динамлю его! — возмутилась Елена, но голос её прозвучал слишком быстро и слишком нервно.       — Признай, я красивее твоего Стефано, — довольно протянул Кай и небрежно перекинул руку Елене на плечи, как будто они парочка.       — Я говорила, что он может быть хорошим? Забудьте, — тут же отрезала Елена и сбросила его руку с таким видом, будто тот обжёг её кислотой.       — Ой-ой, — фальшиво вздохнул Кай. — Как же хрупко твоё доверие. А я уже думал, что мы движемся в сторону «вечно вместе».       — Вечно вместе? — Бонни смерила его взглядом, полным презрения. — Ты и здравый смысл? Да, конечно.       Кэролайн прыснула в кулак, а Елена смутилась, но на её лице мелькнула тень улыбки. Всё-таки, как бы сильно их ни раздражал Кай, его реплики были… в своём роде забавны.       — Я не понимаю, почему мы вообще разговариваем с ним, — пробурчала Бонни, скрестив руки.       — Потому что у меня сегодня день рождения, и я заслужила право хотя бы один вечер притворяться, что у меня нормальная жизнь, — вздохнула Елена.       Кэр и Бонни переглянулись, и обе захихикали. Им, конечно, вся эта ситуация с первородными не нравилась, Каю они доверяли ещё меньше, но решили: раз уж у Елены праздник, можно хотя бы на один вечер отпустить паранойю и сделать вид, что всё под контролем.       — Ага, — усмехнулся Кай, поднимая пластиковый стакан с пуншем. — За твою «нормальную жизнь», Елена. Наслаждайся, пока кто-то не притащил сюда твоих возлюбленных идиотов-Сальваторе.       А в это время Ребекка и Энзо, уютно устроившиеся у окна второго этажа, наблюдали за происходящим и, конечно, не могли удержаться от комментариев.       — Я же говорил, что она психанет, — довольно усмехнулся Энзо, передавая Ребекке бокал шампанского. — У Калли талант: из любой признательной сцены устроить психологический триллер.       — Как можно признаться в чувствах и при этом назвать себя дурой? — Ребекка скривила губы и отпила глоток. — Это что вообще за новый жанр? «Люблю, но я идиотка».       — На самом деле, — философски протянул Энзо, упираясь плечом в колонну, — Калли из тех женщин, что скорее назовут себя идиоткой, чем признаются, что ты им дорог. Она убьёт любого, кто тронет её семью, но никогда не скажет «вы мне дороги». Вот и весь секрет. Так что назвать себя дурой в такой момент — это ещё цветочки.       — Потрясающе, — закатила глаза Ребекка. — Вместо «ты мне нравишься» она выдаёт десятиминутную лекцию о том, что у неё психологическое расстройство. Просто романтика века.       — Ха, — фыркнул Энзо. — Ну а ты чего ожидала? Это же Калли. У неё всё по принципу «или убью, или спасу, или назову идиотом».       — Ей просто страшно, — упрямо сказала Ребекка, держа бокал так, будто это был жезл истины. — Страшно чувствовать. Она огрызается, отталкивает и игнорирует только потому, что боится.       — Возможно, — согласился Энзо, хитро прищурившись. — Но, если я правильно помню твои рассказы, ты за тысячу лет влюблялась достаточно часто. А Клаус стабильно закалывал и убивал твоих ухажёров.       Ребекка закатила глаза так, что могла бы видеть затылок.       — Спасибо, что напомнил, — ядовито процедила она. — Приятно осознавать, что вся моя любовная жизнь вела лишь к череде кинжалов в сердце.       — Ну, — усмехнулся Энзо, делая вид, что размышляет, — по крайней мере у тебя была любовная жизнь. А Калли? Ей влюбляться — страшнее, чем схлестнуться с Клаусом в ярости.       Ребекка фыркнула, но бокал шампанского всё же подняла:       — Ладно. За Калли. За то, что она хоть раз в жизни решила рискнуть и попробовать. Пусть даже с этим чокнутым.       — За драму, — хмыкнул Энзо, чокнувшись с ней бокалом. — Без неё было бы скучно.       А Хенрик и Надя тем временем кружились посреди зала среди подростков из «смертных» гостей. Ну как кружились… Делали вид, что танцуют, а на самом деле больше украдкой переглядывались и улыбались, потому что ещё недавно оба подслушивали разговор Калли и Клауса на поляне.       — Наконец-то! — засмеялась Надя, не удержавшись и прикусив губу, чтобы не выглядеть слишком довольной.       — Я всё время говорил, что из них выйдет что-то, — радостно зашептал Хенрик, закружив её сильнее. Его глаза светились так же ярко, как гирлянды над танцполом. — Если Калли дала шанс Нику, значит… мы больше никогда не разделимся с братьями и сестрой. Мы всегда будем вместе.       Он говорил с такой верой, что даже Надя, привыкшая к цинизму и сарказму вокруг, улыбнулась мягче.       — Ты как ребёнок, — погладила она его по щеке, хотя сама выглядела не менее счастливой. — Но, если честно, я тоже в это верю.       Хенрик, сияя, крепче прижал её к себе.       — Это значит, что у нас снова семья, Надь. Не просто собрание вечно ругающихся и дерущихся оригиналов, а настоящая семья. — Он чуть наклонил голову, глядя ей в глаза. — Ты понимаешь, что это значит?       — Что у нас ещё больше шансов сойти с ума друг от друга, — хихикнула Надя, ткнув его в плечо.       Они оба рассмеялись, и хоть вокруг подростки танцевали под громкую музыку, для них в тот момент зал словно исчез.       А Клаус в это время, самодовольно скалясь, выпивал за свою «великую победу», как он выразился. Каждый глоток бурбона звучал как победный гимн — во всяком случае, в его голове.       Финн сидел рядом и выглядел так, словно только что узнал, что апокалипсис перенесли на завтра. Его брат и сестра (пусть и сводные) решили «встречаться»… Он это воспринимал как неминуемый брак, с белым платьем, кольцами и танцами под орган, а Калли, конечно, ничего такого даже в мыслях не держала. Но кто спрашивал её мнение?       — Это ненормально, — пробормотал Финн, вцепившись в свой бокал, словно тот мог дать ответы на все вопросы. — Брат и сестра… даже сводные… это неправильно.       — О, Финн, — Элайджа, хоть и выглядел удивлённым, всё же сохранял свой вечный дипломатичный тон. — В нашем семействе слово «нормально» давно потеряло всякий смысл. Если Калли наконец-то перестала бегать от Никлауса после тысячи лет… — он сделал паузу, взяв глоток вина, — я вижу в этом шанс на то, что у нас появится… нормальная-ненормальная семья.       Финн только шумно втянул воздух, будто от вина у него случилась астма.       Кол же, как всегда, получал удовольствие от происходящего. Он уже смирился с тем, что его семья — ходячий цирк с огнём, и даже кайфовал от этого.       — Я-то думал, у Калли есть мозг, — ухмыльнулся Кол, держа в руке бокал с бурбоном, и нарочно сделал драматическую паузу. — Но раз она сама предложила «быть вместе» с Ником… значит, она окончательно поехала головой.       Клаус даже не удостоил его взглядом, только чуть дернул уголком губ, как кот, у которого на коленях сидит мышь и утверждает, что сбежит.       — Нет, дорогой братец, — протянул он лениво, откинувшись на спинку кресла. — Это значит, что она наконец прозрела и поняла, что на самом деле любит меня.       — Ха! — Кол вскинул бокал, едва не расплескав. — Она не говорила, что любит тебя, Ник. Она сказала, что она дура. И знаешь что? В этом я с ней полностью согласен.       Элайджа едва заметно поморщился от язвительного тона, Финн сдавленно простонал, а Клаус хмыкнул и наполнил себе новый бокал.       — Вы можете сколько угодно злословить, — сказал он с таким самодовольством, что хотелось швырнуть в него бутылкой, — но в итоге Калли моя. И это факт, который вам придётся принять.       Кол театрально закатил глаза.       — Ага, держись за этот факт, Ник, пока она снова не передумала. Ты же знаешь, наша Калли — она такая: сегодня дура, завтра — снова умная.       Клаус метнул в него убийственный взгляд, но Кол только довольно ухмыльнулся, делая ещё один глоток.       И пока кто-то праздновал, кто-то пребывал в шоке, а кто-то (не будем показывать пальцем) мысленно орал в пустоту: «И зачем я это вообще сказала?!» — особняк под громкую музыку и визги подростков превращался в маленький филиал ада. Стены дрожали, паркет скрипел от танцевальных прыжков, а колонны, казалось, вот-вот упадут — и всё это на фоне первородных, которые в принципе привыкли рушить города, так что шум от подростков был лишь «мелкой бытовой катастрофой».       Где-то на задворках этой «вечеринки века» два идиота по фамилии Сальваторе упирались в магический барьер, выставленный Каем. Картинка достойная музея современного искусства: Деймон бьётся о невидимую стену как муха о стекло, Стефан стоит рядом и делает вид, что всё под контролем (хотя его «контроль» уже давно улетел в ту самую кювет вместе с машиной, которую Кай пару месяцев назад с радостью перевернул магией на трассе). Да, вот это «тёплое воспоминание»: колесо взрывается, салон кувыркается, а Кай стоит и хлопает в ладоши как ребёнок на каруселях.       Сальваторе, конечно, не знали, что еретик давно превратил издёвки над ними в личное хобби — почти как коллекционирование марок, только вместо альбомов у него была библиотека воспоминаний с их страданиями. И да, Кай не признавался себе, что ему на самом деле нравится проводить время с Еленой. Как и Елена не признавалась, что её раздражающее удовольствие — это именно Кай. Но, ну да, конечно, будем упорно делать вид, что это всего лишь «ненависть». Потому что признать обратное значило бы признать, что у Елены есть хоть какие-то чувства к другому парню, кроме её «великого мученика» Стефана. А это — святотатство.       Внутри же особняка Кай сидел расслабленно и наблюдал за происходящим с выражением лица «я — бог этой вечеринки». Он наслаждался каждой секундой — и от того, как Сальваторе бьются снаружи, и от того, что Елена с подругами внутри пытаются делать вид, что не раздражены его присутствием (хотя, разумеется, раздражены до трясущихся ресниц).       Тем временем Деймон в своей (тупой и абсолютно безмозглой) голове уже строил планы мести. Для начала он убедил сам себя, что он мастер стратегии. Ну да, тот самый «стратег», который вчера забыл, что с первородными лучше не шутить. Но кого волнуют такие детали, когда у тебя мания величия и вечный доступ к алкоголю?       Он, конечно, был полон решимости: мстить первородным за всё. За то, что они похитили Елену сразу после ритуала, за то, что позволили себе временно убить её (все ещё любимая травма братьев), и особенно за то, что характер Елены поменялся. Сегодня днём они даже всерьёз думали, что это Кэтрин притворяется — потому что Гилберт вдруг позволяла себе саркастичные шуточки и ехидство. Ужас, правда? Братья едва не получили коллективный инсульт от мысли, что Елена — не пай-девочка.       И вот, пока музыка гремела, подростки дёргались на танцполе, Калли мысленно проклинала себя, а Клаус наливал себе очередной бокал «за победу» — Деймон в голове строил грандиозный план мести. Ну, насколько грандиозный может придумать человек, у которого максимум тактических навыков — это «ударить первым и подумать потом». Но интрига сохранялась: он уже подбивал Стефана.       Стефан, конечно, изображал сомнения. Но зная его, сомнения продержатся ровно до того момента, пока Деймон не предложит что-то идиотское с «долей героизма». А это означало, что впереди — новый виток катастрофы.