Ошибка сценариста

      Итак, прошла неделя… и что я бы хотела сказать (а точнее, не хочу признавать, но всё же), то что я избегаю Ника…       Ну как избегаю? Представьте картину: утро, тишина, лёгкие шаги где-то в коридоре. Для нормального человека это значит — «о, кто-то идёт к тебе». Для меня же — «тревога уровня красный код». Я моментально распахиваю глаза, хватаю телефон (чтобы, видимо, никто не сказал, что я прыгнула в окно без дела) и лечу вниз, как олимпийская чемпионка по бегу с препятствиями.       И да, мне тысяча лет. И да, я бегаю от мужчины, чьи чувства я вроде как приняла. Потому что я дура. Потому что проще сломать барьер ведьмы, чем признаться себе, что ты на самом деле не хочешь бежать.       В итоге я всю неделю оккупировала дом Елены. Формально «гостила», неформально — скрывалась от Клауса как последний подросток, который прогулял школу и теперь косится на звонки классного руководителя. Дженна великодушно пригласила меня, и, как ни странно, со мной ей даже весело: мы вечерами смотрим фильмы, спорим о том, кто кого бесит сильнее, и запиваем это вином из «семейных запасов». Елена принесла бутылку шардоне и сделала вид, что ей комфортно, что в её гостиной сидят её тётя и первородная вампирша, которая изредка кидала реплики вроде:       «Ну, у тебя диван удобнее, чем у Клауса, так что я тут надолго».       Елена вроде уже привыкла к моим внезапным визитам (ага, попробуй не привыкни, когда каждое утро из окна вваливается женщина в кожанке и с недовольной физиономией). Хотя её глаза порой говорили: «мне нужна новая страховка на окна».       А вот Джереми… о, Джереми — это отдельный концерт. Его взгляд каждый раз говорил: «ты вампир — я тебя ненавижу — ты портишь мою жизнь». Как будто до меня его жизнь была сплошным праздником. Я ему пару раз подмигнула с сарказмом в стиле «ну давай, возненавидь меня сильнее, может, станешь выше ростом». Но, кажется, единственный результат — теперь он хлопает дверями громче.       И вот так — тысяча лет опыта, сотни врагов, десятки убитых охотников и ведьм… и я, которая прячется у Гилбертов, как школьница, сбежавшая от строгого парня.             Ребекка же пошла в школу, а, кстати, Кол тоже. И ладно бы я не знала канон — но, учитывая, что ей тысяча лет и она моя сестра, идея сесть за парту через месяц после выхода из «вечного сна» звучит как минимум странно. Типа: «ой, ну что, полежала сто лет в гробу — теперь хочу физику в выпускном классе подтянуть».       Энзо, к моему искреннему удивлению, эту её затею поддержал. Более того — теперь он возит её каждый божий день, словно личный водитель с чувством юмора и британским акцентом. И если раньше их пикировки были на уровне «подколы с флиртом», то теперь это уверенно скатилось в «романтические взгляды, томные вздохи и перебрасывание острот как прелюдия». Ребекка, которая обычно кусает всех подряд, теперь сама кусает губу, глядя на Лоренцо. Мир сошёл с ума. Но я рада.       Кай, разумеется, в школу не пошёл — возраст не тот. Но о, чудо, это не мешает ему ошиваться там почти каждый день, исключительно чтобы доводить Елену. У него это уже хобби. Елена же, на удивление, особо не сопротивляется и даже — внимание — похоже, не против. Стефана она при этом избегает, и выдала что-то вроде: «я изменилась, той Елены больше нет». Ну да, конечно. Перевожу: «вместо одного психа я теперь вешаюсь на другого».       Мне лично всё равно, но то, что Елена всё чаще зависает в моём особняке, чем у себя дома, слегка напрягает. Сначала я думала: «ну ладно, она к Каю заходит — побесить его и самой развлечься».       Но потом поняла, что она ещё и с Ребеккой сидит, доделывает какой-то проект по биологии. Да-да, именно: тысячелетняя первородная вампирша, которая своими руками рвала охотников, теперь клеит гербарий и рисует схемы хлоропластов.       Саркастично подытожим: моя семья — бессмертные хищники, в свободное время — школьники с романтическими соплями, а я? Я, великая Калли, прячусь от Клауса и смотрю на это всё, как на плохую пародию на «Беверли-Хиллз: 90210» с элементами хоррора.       Кстати о Хенрике и Наде. Эти двое просто зависали в Мистик Гриле так, будто это их личный дом отдыха, а мы все остальные — массовка. Им плевать на разборки семьи, на Клауса, на мои танцы с бегством и даже на весь бардак вокруг.       Честно, я даже подозреваю, что они планируют свалить из Мистик Фолс к чертям собачьим и бросить нас. И знаешь что? Я даже понимаю. Учитывая, какая у нас мило-ненормальная семейка, желание сбежать отсюда звучит как план, а не как предательство.       Хотя, возможно, я просто накручиваю себя, а они всего лишь наслаждаются обществом друг друга… и, к слову, делают это чересчур демонстративно.       Элайджа же всё это время благородно (куда ж без этого) помогал Финну с бизнесом. Да, тем самым бизнесом, который я взяла и переписала на Финна. Небольшое кафе для начала подошло идеально — знаете, миленькое такое местечко, где за кофе и булочкой можно обсудить, как твоя семья в очередной раз разрушила чью-то жизнь. Финн теперь играет в идеального бизнесмена: каждый день (!) закидывает меня сообщениями о том, что он «справляется» и «наконец-то нашёл себя». Ага, конечно. Мне кажется, он просто нашёл новый способ не сталкиваться с Клаусом и его вечными загонами про «семейное наследие».       А вот Клаус… о, милый Клаус. Этот упрямый псих ищет меня по всему Мистик Фолс каждый божий день. Каждый. И как я это знаю, если прячусь у Дженны? Элементарно, Ватсон. Его гибриды — эти несчастные шавки на побегушках — шныряют по городу и стабильно приходят к Дженне с одним и тем же вопросом:       «Вы не видели Каллисту Майклсон?»       Словно я потерянная собака, а не женщина, от которой их босс без ума.       И да, спасибо природе за то, что у гибридов иммунитет есть на всё, кроме здравого смысла. Вербену они не пьют, так что гипноз работает безотказно. В итоге каждый день они возвращаются к Клаусу с пустыми руками, и я почти вижу его физиономию в этот момент. Ставлю сотню баксов: он уже успел нагнать на них паранойи, будто они специально меня скрывают.       Так что да — вся семья в своём репертуаре: кто-то в кафе варит капучино, кто-то изображает романтику в Гриле, а кто-то гоняет своих гибридов по городу, как дворняг.       А вот что ну очень подозрительно, так это тишина от Сальваторе. Будто их и вовсе стерли с карты мира. Ни язвительных подколов, ни глупых попыток «спасти Елену», ни даже дешёвых угроз в стиле «мы ещё вернёмся». Пустота. И, знаете, это напрягает гораздо сильнее, чем если бы они уже ломились ко мне в окна с кольями наперевес.       Хотя, если включить логику (а не то, что обычно творится в их головах), то вариантов у них маловато. Майкла они, как в каноне, не позовут — сюрприз, я же его собственноручно отправила на тот свет. Гробы с братьями и сестрой у них тоже не припрятаны — потому что я их освободила. Козыри кончились. Стефан? Ну, мы его с собой не брали, никто ему человечность не щёлкал, так что он, наверное, и дальше счастливо питается белками где-нибудь в углу, перелистывая свои вечные дневники о «морали».       И, казалось бы, мстить им нам особо не за что. Но вот ведь проблема: мы говорим о братьях Сальваторе, у которых логика и здравый смысл — это два редких зверя, которых они видели только в учебнике по биологии (и то перепутали с иллюстрацией курицы).       Так что да, я не могу залезть в их черепушки и понять, что там копошится (а может и могу). Может, они просто решили сыграть в «невидимку» и выждать момент, чтобы ударить неожиданно. А может, наоборот — заняты чем-то настолько идиотским, что даже не до нас. Например, Деймон наверняка пьёт свою печаль с виски, строя гениальный план мести уровня «взорвём всех динамитом, который спёрли у дорожных рабочих», а Стефан… ну, он вечно будет «страдать» и «думать о высоком».       И вот в этом-то и засада. Я бы предпочла видеть их на горизонте, слышать их тупые фразы и хруст шеи каждого гибрида, на которого они нападут. А так… тишина. А тишина от Сальваторе — это не знак покоя. Это знак того, что впереди нас ждёт очередной цирк, и билеты у нас уже в кармане, хотим мы этого или нет.       Но на середине второй недели моего бегства меня всё же поймали. Как? Спасибо, Кэтрин! Эта змея вчера сдала меня Клаусу с таким удовольствием, будто ей дали медаль за предательство.       И вот, стоило мне утром ступить на порог дома Гилбертов, как прямо передо мной материализовался Клаус. Красивый, мерзкий и подозрительно довольный собой.       — Любовь моя, — сложил он руки за спиной и улыбнулся, как будто собирался не недовольствовать, а пригласить на чаепитие. — Ты избегаешь меня?       — Я? Избегаю? — нервно фыркнула я, хотя от звука собственного фырканья самой захотелось дать себе по лицу. — С чего ты взял?       — С того, например, что ты вторую неделю проводишь вне дома. — Он сделал шаг ко мне, при этом сверкая глазами из-под густых ресниц. — И стоит мне прийти в твою комнату, как окно распахнуто настежь, а самой тебя там нет. Хотя я отчётливо слышал твоё сердцебиение за секунду до того, как открыл дверь.       Да, молодец, Калли. Тысячу лет опыта, и сбежать тихо по-тихому так и не научилась. Аплодисменты.       — Я просто помогала Дженне с презентацией для научного исследования, — небрежно отмахнулась я, пытаясь изобразить невозмутимость.       — Правда? — в его голосе было столько иронии, что хватило бы на три сезона «Сарказм. The Show». — И как, закончила?       Я поджала губы. Не приятно, конечно, когда тебя раскусывают за секунду, будто ты школьница, а не древняя вампирша.       — Да, — буркнула я, скрестив руки на груди. — А ты что-то хотел?       — Всего лишь провести день со своей возлюбленной, — ещё шаг вперёд, и он уже опасно близко, настолько, что я чувствовала его дыхание.       Мда, вот и вся моя аура независимости. Сдулась, как шарик от «Микки Мауса».       Я отвела взгляд, прокручивая в голове варианты от «сбежать снова» до «притвориться, что у меня чума». Но в итоге посмотрела ему прямо в глаза и выдала:       — Ладно. Но позволь уточнить: это свидание?       Клаус улыбнулся уголком губ, наклонив голову так, словно собирался нарисовать меня с натуры.       — Считай это нашим первым официальным свиданием.       Ох, милый, это не «наше официальное свидание». Это вообще «моё первое свидание».       А ведь и правда. На свидания я никогда не ходила — считала это пустой тратой времени. Зачем? У меня интрижки всегда были простые: максимум пара недель страсти, ноль обязательств. «Свидания» — это для тех, кто готов обсуждать чувства за мороженым, а не предпочтения в позах. Для меня всё было проще: желания — да, разговоры — исключительно про секс, а любовь… ну, давайте честно, её там и близко не было.       И вот теперь я стою перед Клаусом, который гордо объявляет свидание, а в голове у меня только одно:       «Калли, поздравляю. Тысяча лет, и ты впервые вляпалась в романтику».       Что ж, в итоге я на вампирской скорости рванула домой и влетела в свою спальню. Но стоило мне повернуться к двери, как Клаус уже стоял у входа, облокотившись на косяк и ухмыляясь, как будто всю жизнь ждал именно этого момента.       Даже с барьером и планом Б я бы всё равно не ушла — потому что он, чертов засранец, предугадывает мои побеги лучше, чем я сама.       — Даже не дашь переодеться? — скрестила я руки на груди, делая вид, что не паникую.       — Мы же оба знаем, что ты пришла сюда не для того, чтобы переодеться, — его улыбка стала шире, — а для того, чтобы снова сбежать.       О, спасибо, Шерлок. А я-то думала, моя стратегия гениальна.       Я опустила руки, нахмурившись. И, наверное, впервые за долгое время мои эмоции слишком явно проступили на лице.       Клаус это заметил моментально. Его ухмылка слегка потускнела, он сделал шаг вперёд и, не отводя взгляда, протянул ладонь к моей щеке. Его прикосновение было неожиданно мягким — почти противоестественно мягким для того, кто привык рвать сердца (и не только в переносном смысле).       — Что тебя беспокоит? — спросил он, и в его голосе, к моему ужасу, прозвучала настоящая забота.       Я, чтобы не сгореть от этого тепла, положила свою ладонь поверх его и, посмотрев в глаза, мягко убрала её.       — Не знаю, чего ты ожидал, Ник, — выдохнула я, стараясь сохранить хоть каплю иронии. — Но я не романтичная натура. Я не знаю, что делают возлюбленные. Тем более… я ещё даже не знаю, что чувствую к тебе.       Вот так, Калли. Прекрасное признание уровня «как убить момент за три секунды».       — Для этого и проводят время вместе, чтобы разобраться в себе, — спокойно ответил он и, не дав мне отступить, взял мою руку. Его пальцы сомкнулись так уверенно, будто в его голове я уже подписала брачный контракт.       И вот тут я впервые поймала себя на мысли: он не шутит. Он реально намерен тянуть меня в эту «романтику» за волосы, даже если я буду царапаться и плеваться.       — Знаешь, я точно не ожидала от тебя чего-то такого романтичного, — я активно жестикулировала свободной рукой, словно это могло компенсировать мои нервные нотки в голосе. — Ты же Клаус Майклсон, великий и ужасный. И точно не тот, кто будет бегать за женщиной, которая сама не понимает, что чувствует.       — Калли, — он поймал мою вторую руку и, не давая мне ни единого шанса на отговорки, поднес её к своим губам. Его поцелуй обжёг пальцы, а вместе с ними и всю мою защитную саркастичную броню. — Может, я гибрид, чудовище и тот, кого боится весь сверхъестественный мир, но я не бесчувственный. Я люблю тебя, Калли. И это чувство невозможно просто притупить или отключить, как человечность. Я готов ждать взаимности от тебя хоть века, если потребуется, просто…       Он поджал губы, будто боялся сказать лишнее. А у меня глаза предательски защипало от слёз. О, прекрасно, теперь я ещё и рыдающая идиотка. Весь образ «холодной стервы» летит в трубу. Бесит!       — Не сбегай от меня, — почти шёпотом произнёс он, и в его голосе было столько уязвимости, что я почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось.       Я ненавидела это ощущение. И в то же время… оно будоражило. Может, я всё же не такая бесчувственная, как считала?       Высвободив одну руку из его хватки, я протянула ладонь к его лицу. Щетина кололась, пальцы скользили по его коже, и от этого простого, обыденного жеста у меня вдруг перехватило дыхание. Я встала на носки, но, чёрт возьми, он всё равно выше. Поэтому пришлось схватить его за шиворот, дёрнуть вниз и самой притянуть к себе.       Наши губы встретились. Клаус на секунду опешил (ну да, кто ж ожидал от меня инициативы?), но тут же опомнился и ответил. Его поцелуй был жадным, требовательным, и при этом удивительно бережным. Я чувствовала, как его пальцы сильнее сжимают мою руку, будто он боялся, что я исчезну.       Когда воздух закончился, я отстранилась, отпустив его ворот. Моя ладонь скользнула обратно к его щеке.       — Тебе идёт щетина, — прошептала я, переводя дыхание, разглядывая его приоткрытые губы. А потом хищно ухмыльнулась и добавила: — Но побрейся. Колется. Целоваться неудобно.       Клаус не выдержал и засмеялся. Смех у него был низкий, настоящий — без всей этой театральной надменности, к которой он привык. И именно за это он и получил от меня лёгкий шлепок по плечу.       — Смеёшься надо мной? — сузила я глаза, но внутри клялась, что этот момент я никогда не забуду.       — Как тут не засмеяться? — Клаус всё ещё пытался подавить смех, заводя руки мне за спину и притягивая ближе.       — Если не перестанешь, никакой романтики больше не дождёшься, — я сузила глаза до щёлочек, словно собиралась испепелить его взглядом.       Он тут же моментально посерьёзнел, будто я щёлкнула выключателем. От этого я, конечно же, не удержалась и сама засмеялась.       Стоп. А что вообще такое «романтика»? Я, конечно, не раз видела, как Хенрик с Надей уходят на свидания с цветами и прочей сиропной чушью. Но сама? Я? Нет. Никогда. И, честно говоря, никогда не собиралась.       — Так, — я театрально постучала пальцем по подбородку, делая вид, что серьёзно обдумываю вопрос. — Что самое романтичное я знаю…             И тут меня осенило. Мой взгляд упал на резинку для волос на запястье. Я стянула её, отстранилась от Клауса, завязала волосы в хвост и медленно опустилась на колени перед ним.       Лицо Клауса на секунду застыло в выражении «ошибка 404», но когда мои пальцы потянулись к пряжке его ремня — тут же сообразил. Его рука метнулась быстрее молнии, крепко перехватив мои запястья.       — Калли, это не романтика… — начал он, но договорить не успел.       Потому что дверь за моей спиной предательски открылась.       — Оу, — раздался сухой, но заметно смущённый голос Элайджи. — Не хотел прерывать вас.       Я закатила глаза и повернула голову вбок, чтобы краем зрения увидеть старшего брата. Он отвернулся так резко, будто увидел не меня, а собственный налоговый отчёт.       «Ну да, не каждый же день видишь сестру на коленях перед братом, которому она собиралась стянуть штаны. Настоящая семейная идиллия Майклсонов.»       — Что-то случилось, брат? — спросил Клаус, не отпуская мои руки и даже потянув вверх, чтобы поднять меня с колен.       Я фыркнула, выдернула резинку из волос и встала, поправляя прядь, будто так и было задумано.       — Дело срочное, — Элайджа прокашлялся, нервно поправляя лацканы и наконец позволив себе взглянуть в нашу сторону.       — И что же могло случиться такого важного после двух недель покоя? — я сложила руки на груди, криво усмехнувшись.       — Гроб с матерью пропал, — серьёзно произнёс Элайджа, будто каждое слово было ударом молота.       Воздух в комнате сразу сгустился. Даже Клаус, ещё минуту назад готовый спорить со мной о понятии «романтики», резко нахмурился.       Я медленно повернулась к Клаусу. Он смотрел на Элайджу, поджав губы так, словно собирался признаться не в пропаже гроба, а в том, что случайно забыл выключить плиту.       — Ник, — холодно протянула я, скрестив руки на груди. — Скажи мне, пожалуйста, что у нас просто есть ещё одна мать, которая уютно лежала в гробу и которую кто-то спер. А не Эстер в гробу, которую ты, клянусь всеми жертвенными курицами этого мира, обещал мне утопить, как только мы приехали в Чикаго.       Клаус медленно перевёл взгляд с Элайджи на меня. И, о чудо, никаких слов не понадобилось. Всё было написано в его виновато-ухмыляющемся лице.       — Да ты издеваешься! — вскинула я руки, едва не ударив ладонями по нему. — Ты даже не представляешь, как сильно я хочу тебя сейчас прибить на месте!       — Как раз-таки представляю, — Клаус сделал осторожный шаг назад, как будто это могло его спасти.       — Давайте вы перенесёте свои распри на потом, — дипломатично кашлянул Элайджа, явно чувствуя, что сейчас я врежу Клаусу, а потом ещё и ему для компании. — Нам нужно найти гроб.       — Кто мог его украсть? — нахмурился Клаус, уже переходя в привычный режим «детектив поневоле».       Я прикрыла глаза и глубоко вдохнула, чтобы хотя бы на пару секунд заглушить желание размазать Клауса о ближайшую стену. Пришлось переключиться на логику.       В сериале Стефан украл гробы с семьёй Майклсонов. Но там у них целая коллекция лежала: братья, сестра, мать, полный набор. Здесь же из гробов был только один — и угадайте какой? Конечно, самый нужный! Та-даам! Эстер. Мать года по версии «Семейного проклятья».       — Так, — распахнула я глаза, резко обрывая поток мрачных мыслей. — Из подозреваемых только Сальваторе.       — Почему именно они? — Элайджа изогнул бровь, будто я собиралась обвинить мэра города.       — Потому что, — фыркнула я. — В этом городе больше некому страдать подобной фигнёй, кроме этих двух хронических идиотов.       «Вот только зачем им таскать за собой гроб с Эстер? Это что, новый тренд? «Мода сезона: вози мёртвую ведьму в багажнике». Ладно бы Стефан украл гробы, как в сериале, из-за всего этого цирка с отключённой человечностью и пытками. Но этого же не произошло! Ник его не ломал, не мучил друзей, не делал из него потрошителя. Так зачем?»       Я постучала пальцами по руке, нахмурившись.       Либо эти двое идиотов решили поиграть в Робин Гуда и спасти нас от «зла в гробу»… либо у них на носу очередной приступ безмозглого геройства. Что, впрочем, одно и то же.       — Интересно, Елена сильно расстроится, если я убью Деймона и Стефана? — задумчиво пробормотала я, словно размышляла о выборе вина к ужину.       — Если ты их убьёшь, Елена, скорее всего… — Элайджа на секунду задумался, подбирая слова, и выдал сдержанно: — …расстроится.       — Ха! Я бы сказала больше, — фыркнула я, скосив глаза. — Она меня возненавидит.       — Ну, не думаю, — вмешался Клаус, явно решивший отвлечь меня от ярости в его сторону. — Она же рассталась со Стефаном.       — Она рассталась со Стефаном?! — я даже подскочила на месте, глядя на него с удивлением.       — А ты не знала? — Клаус ухмыльнулся с тем самым видом, будто я пропустила премьеру века. — Вроде бываешь у Гилбертов чаще, чем дома, а такие новости не знаешь.       Я метнула в его сторону убийственный взгляд. Если бы взглядами можно было вызывать инфаркты, Клаус уже лежал бы у моих ног (хотя, он и без инфаркта справляется).       — Ребекка только и делает, что злорадствует, что Гилберт рассталась со Стефаном, — с усталым видом добавил Элайджа, потерев переносицу.       — А зачем ей злорадствовать? Она же с Энзо вроде как, — недоумённо посмотрела я на брата.       — Я и не говорил, что она увлечена Сальваторе, — пожал плечами Элайджа, откинувшись на косяк двери. — Она на пару с Энзо унижают младшего Сальваторе.       — Та ладно! — я театрально отмахнулась. — Даже если они и расстались, думаю, Елена не особо обрадуется, если я убью её бывшего парня-вампира и его брата-идиота.       — Это уж точно, — хмыкнул Элайджа, и на его лице мелькнула лёгкая улыбка.       — Ладно, — закатила я глаза, уже чувствуя, как тянет голова от этого разговора. — Что-то я с ними решу. В крайнем случае — обескровлю и внушу им свалить из города.       — У тебя есть ещё варианты, кроме этого? — выгнул бровь Клаус. — В твоём тоне слышится незаконченное предложение.       — Есть, конечно, план «Б», — ухмыльнулась я, обнажив клыки. — Высушить их и забросить сушёные тела в их фамильный склеп, в котором они должны были гнить ещё с тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого. Пускай догоняют папочку Джузеппе по части «отдыха в деревянном ящике».       — Если они правда замешаны в краже гроба, — с холодной серьёзностью произнёс Элайджа, — я согласен на то, чтобы осушить их.       Я вскинула бровь, не веря своим ушам, и хмыкнула:       — Ты ли это, Элайджик? — усмехнулась я. — Где твои святые дипломаты? Переговоры, компромиссы, «давайте разойдёмся на мирном решении»?       — Они тронули то, чего не следовало, — его голос зазвучал сталью. — Тело нашей матери должно покоиться в земле. И я лично об этом позабочусь, когда мы его вернём.       Я прикусила губу и ухмыльнулась.       «О, смотрите-ка, у нас тут проснулся «тёмный Элайджа». Мне это даже нравится. Может, скоро ты и галстук снимешь?» — подумала я.       Клаус не удержался и довольно усмехнулся, глядя на брата, а я мысленно отметила: ну вот, хоть кто-то кроме меня готов перестать играть в благородство. Сальваторе явно не понравится эта новая версия семейки Майклсон.       — Ты ли это вообще? — прищурилась я, разглядывая Элайджу так, будто впервые его вижу. — Может, тебя подменили? Может, это Кол переоделся в костюм и играет в «серьёзного брата»?       Элайджа медленно выдохнул, явно сдерживая желание закатить глаза.       — Очень смешно, Каллиста, — произнёс он сухо, поправив галстук.       — Нет, серьёзно, — продолжала я, делая шаг к нему. — «Осушим их, забросим в склеп» — это прям не ты. Я, конечно, обожаю новые версии семейного театра, но где мой старый добрый занудный Элайджа, который за мир во всём мире?       — Она права, брат, — с ухмылкой вставил Клаус, скрестив руки на груди. — С твоей стороны это звучало подозрительно… хм… коловато.       — Прекратите, — отрезал Элайджа, и в его голосе проскользнула знакомая угроза.       Я же расплылась в улыбке и подмигнула ему:       — Да расслабься ты. Мне нравится эта версия тебя. Ещё чуть-чуть, и ты сам станешь душой компании. Ну, или хотя бы перестанешь быть её «занудным совестливым блокнотом».       Клаус громко рассмеялся, и я знала, что от этого Элайджа только сильнее скрипит зубами.       Я хотела ещё немного поглумиться над Элайджей, но, конечно же, семейные развлечения всегда прерываются вовремя. С нижних этажей послышались вопли и шум — такой, будто кто-то очень глупый решил сыграть в героя.       Мы втроём переглянулись, и как по команде двинулись к выходу. На вампирской скорости спустившись вниз, я увидела картину, от которой у меня едва не пошёл пар из ушей: Надя буквально тащила за локоть Хенрика, усаживая его на диван. Младший Майклсон выглядел так, словно его только что швырнули в костёр — кожа красная, содранная, но на глазах затягивающаяся.       — Что произошло?! — завопила я, почти влетая в гостиную и подхватывая Хенрика, помогая уложить его на спину. В голосе слышалось больше ярости, чем заботы.       — Деймон, — коротко ответила Надя, аккуратно закидывая ноги Хенрика на диван.       Имя прозвучало как приговор. Я почувствовала, как мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки — если бы у меня в руках сейчас был этот идиот Сальваторе, я бы свернула ему шею, даже не моргнув.       — Что именно он сделал? — прорычала я, пытаясь разглядеть каждую мелочь на теле Хеника, но к счастью, кожа уже восстанавливалась.       Хенрик закашлялся, ухмыльнулся криво, как будто хотел смягчить мою реакцию, но получилось только хуже:       — Он… решил, что я буду отличной мишенью для его зажигалки и вербены. Видимо, у него новая «охота на Майклсонов».       У меня зрачки сузились до точек.       — Да я его… — прошипела я, и воздух в комнате стал тяжелее. — Этот идиот решил, что если не может справиться с Клаусом, то сойдёт и младший брат? Гениально. Просто аплодирую стоя.       Клаус шагнул вперёд, его челюсть сжалась:       — Он тронул Хенрика… это его последняя ошибка.       Элайджа же, как всегда, попытался включить «здравый смысл»:       — Сначала разберёмся, зачем он это сделал.       Я резко вскинула взгляд на него, и саркастично выдохнула:       — Конечно. Давайте спросим, почему полный идиот ведёт себя как полный идиот. Это же такой сюрприз — будто ответ нас шокирует.       — На самом деле всё было так… — начал рассказывать Хенрик, с кривой ухмылкой на губах.       Часом ранее       Мы с Надей зашли в «Гриль-бар» — обычное место для скучных мистикфоллсовских смертных, но и для нас иногда неплохая передышка. По плану мы должны были встретиться с Колом, он обещал вечер разврата и отрыва в соседнем городе. Но, как водится, Кол снова где-то застрял (или за кем-то).       Мы плюхнулись на барные стулья.       — Бурбон. Чистый, — сказал я, откидываясь на стойку. — А даме… бокал красного вина.       Мэтт кивнул и пошёл за заказом. И тут — словно по заказу — рядом со мной плюхнулся тот самый тип, которого я меньше всего хотел видеть.       — Окупанты снова опустошают бар, — протянул знакомый до зубного скрежета голос.       Я даже не поворачивал голову. Узнать старшего Сальваторе можно было по одному этому «смешку алкоголика».       — Расслабься. Это не твои запасы, Сальваторе. Твои-то обычно в бутылках с этикеткой «не трогать, собственность алкоголика», — лениво бросил я, сдерживая улыбку.       Надя резко повернулась к нему, глаза вспыхнули:       — Лучше не лезь, — процедила Надя, сверля его взглядом, который обычно пугал даже оборотней.       — А что? — Деймон повернул голову и оскалился. — Побежите жаловаться Клаусу?       Я медленно повернулся к нему, подхватывая стакан, который поставил Мэтт. Сделал глоток и спокойно сказал:       — А ты думаешь, без него мы не справимся? Мы старше тебя. А значит, сильнее. И, если честно, более изобретательны в том, как именно можно сломать тебе шею.       Надя ухмыльнулась и добавила, откинувшись на спинку стула:       — И, кстати, если нас тронут, у нас есть крыша получше, чем Клаус.       — Ну-ну, — Деймон прищурился, делая вид, что не воспринимает всерьёз. — Кто же? «Мистер костюмчик»? Ваш адвокат?       Я усмехнулся, едва не захохотав:       — Нет, приятель. Ты просто ещё не знаком с моей сестрой.       Деймон вскинул брови.       — Ты о Ребекке? — в голосе насмешка. — С барби Клаусом я уже знаком.       Надя прыснула, прикрывая губы бокалом. Я же покачал головой и сказал тихо, почти заговорчески:       — Ооо, поверь… Калли в сто раз хуже.       — Если не в тысячу, — добавила Надя, и её глаза блеснули от удовольствия.       Имя будто застряло у Деймона в ушах. Он поморщился, нахмурился, и впервые на его лице промелькнуло настоящее любопытство.       — Калли? — повторил он, уже без насмешки. — Кто такая Калли?       Я наклонился ближе, словно собирался выдать секрет века, и прошептал:       — Тоже Майклсон. Тоже первородная. Только в отличие от остальных у неё в ярости вообще нет тормозов. Серьёзно, брат… рядом с ней Клаус — просто пушистый щенок.       Я сделал ещё глоток бурбона и лениво улыбнулся, наблюдая, как у Деймона на долю секунды дёрнулся глаз.       — Думаю, мы с ней ещё познакомимся, — Деймон криво улыбнулся, делая вид, что ему плевать. Он махнул бармену, и тот сразу притащил ему очередной бурбон.       — Живя в одном городе, странно, что вы ещё не встретились, — протянул я с ленивой ухмылкой. — Видимо, ты везунчик.       — Она так страшна в гневе? — отхлебнул бурбон Деймон, будто алкоголь мог заглушить тревогу.       — В гневе ещё адекватна, — пожал я плечами. — Но вот в ярости… — я нарочно присвистнул и наклонился ближе, понижая голос. — Если ты довёл её до точки кипения, и рядом не окажется никого, кто смог бы сбить градус… например, близкого Калли или твоего собственного дружка, который тоже близок Калли… — я сделал паузу, заметив, как в его глазах мелькнула искра страха, — …тогда тебе крышка. Не просто смерть, а изуродованный, расчленённый и обгоревший труп. Так сказать, персональный арт-объект Калли.       Надя, едва заметно прикрыв рот ладонью, сдержала смешок.       Я же откинулся назад, как будто сказал самую обыденную вещь на свете.       — Мило, правда?       Я услышал, как Деймон сжал зубы так, что, кажется, сейчас искры посыпятся.       — Тогда я думаю, она будет в ярости, — сказал он нарочито легко, бросив смятую купюру на стойку. Голос звучал расслабленно, но кулаки у него были сжаты так, будто он готовился кого-то придушить.       Он встал, махнув нам рукой, мол, следуйте за мной.       Я с Надей переглянулись.       — Сейчас будет цирк, — пробормотала она.       — Или похороны, — добавил я и, допив бурбон залпом, бросил деньги на стойку.       Мы пошли за ним, но напряглись, как натянутая тетива — оба понимали, что Сальваторе что-то задумал.       Он вывел нас через заднюю дверь, во двор для персонала, где обычно только мусорки и запах тухлой картошки. Но вместо этого — шикарный сюрприз: у стены валялся Кол со свернутой шеей, как тряпичная кукла.       У меня под глазами проступила венозная сетка, и я зарычал:       — Тебе конец, Сальваторе.       Но стоило мне шагнуть к нему, как этот гад вытащил из-за пазухи склянку и швырнул прямо мне под ноги. Я только успел толкнуть Надю в сторону, прикрывая собой.       Вспышка, запах гари и нестерпимая боль обожгли кожу.       — А-а-а! — я закричал, чувствуя, как будто меня поливают кислотой.       — Вербена! — крикнула Надя, удерживая меня, пока я оседал на землю.       Глаза мои заслезились, зрение поплыло, и всё, что я увидел сквозь мутную пелену, — довольную ухмылку Деймона, который, конечно же, воспользовался моментом и смылся.       — Трус, — выдохнул я, сжимая зубы от боли. — Даже ударить по-нормальному не способен.       Надя подняла голову, оглядывая двор.       — Конечно, убежал. Потому что если бы остался — мы бы сейчас собирали его останки по всему кварталу.       Я попытался усмехнуться, но больше походило на оскал.       — Запомни, Надя, — прохрипел я, — если Калли узнает, что он сделал… это будет не месть. Это будет спектакль. Кровавый, с антрактами и овациями.       Настоящее время       Я смотрела на Хенрика стеклянным взглядом. В висках стучало, пальцы чесались, будто сами тянулись к горлу Деймона.       Деймон.       Тронул мою семью.       Свернул шею Колу.       Бросил вербеновую гранату в Хенрика.       Смертный приговор подписан.       — Я его убью, — произнесла я низким, стальным голосом, в котором больше не было ни эмоций, ни сомнений — только приговор.       Я уже сделала шаг к двери, но передо мной возник Элайджа, как стена.       — Я думаю, что это не лучшее решение, учитывая, что ты сейчас не в себе, — произнёс он сдержанно. Но в его глазах плясали искры — беспокойство.       Интересно, это он за меня переживает? Или за Деймона, которого я превращу в груду костей и пепла?       — Он. Перешёл. Черту, — прорычала я, ткнув пальцем в его грудь так сильно, что он качнулся. — И я собираюсь его убить. Если собираешься вставать у меня на пути — советую подумать дважды.       — Элайджа, лучше отойди, — прохрипел Хенрик, всё ещё лежащий на диване, сжимая кулаки. В его голосе звучала мольба, но не за Деймона, а за то, чтобы брат не оказался под мою горячую руку.       Элайджа задержал на мне взгляд. Его безупречно спокойная маска дала трещину — он искал слова, способные сбить мой яростный запал. Но, видимо, понял: таких слов не существует. Поэтому он молча сделал шаг в сторону, уступая дорогу.       — Заберите тело Кола, пока его кто-то другой не прихватил, — бросила я холодно, словно речь шла не о брате, а о мешке картошки. Гнев выжигал внутри всё человеческое, оставляя только хищный инстинкт.       Я резко повернулась к Наде:       — Присмотри за ним. И если остальные наконец соизволят вернуться домой, где бы они сейчас не шатались, пусть займутся поисками гроба Эстер.       И не дожидаясь ответа, рванула прочь. Двери особняка хлопнули за моей спиной, дребезжа от удара.       Я мчалась на вампирской скорости, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони и рвали кожу. Перед глазами стояло лицо Деймона, и меня переполняло только одно желание — разорвать его на куски и смотреть, как пепел разлетается по ветру.       Прости, Елена… но тебе придётся смириться с утратой. И начать писать некролог для Деймона. Потому что я лично поставлю в нём точку.       Оказавшись перед поместьем Сальваторе, я вспомнила один маленький нюанс: после (пусть и временной) смерти Елены все документы на дом, что были оформлены на неё, потеряли силу. Значит, Сальваторе снова хозяева… но не надолго.       Я с ноги ударила дверь так, что петли вылетели, дерево с треском влетело в коридор, сметая с вешалки куртки и зонты. Гулкий звук прокатился по пустому дому.       Я шагнула через порог, улыбаясь, словно вошла в свой дом.       Звуки шагов раздались в гостиной, и через секунду я оказалась там.       Деймон стоял у камина, лениво облокотившись рукой о каминную полку. Услышав мои шаги, он медленно повернул голову, будто ему даже повернуться было в лом. Его взгляд прошёлся по мне сверху вниз: дорогие туфли, облегающее чёрное платье, что стоило как весь этот пыльный пансион.       — Ты, наверное… — сделал он задумчивое лицо. — Калли, верно?       Я даже не успела открыть рот, как он ухмыльнулся и, прищурившись, добавил:       — И мне стоит бояться гнома? — засмеялся он.       Глупая ошибка.       Я склонила голову на бок, хищно ухмыляясь, и уже через миг оказалась прямо перед ним, сжав пальцы на его горле. Приподняла его над полом, насколько позволял мой рост, чувствуя, как хрустят позвонки под моим хватом.       — Знаешь… я может и низкого роста, — прошипела я, сжимая его шею так, что он хрипел, — но я всё равно сильнее тебя. А учитывая, что я сейчас в ярости — моя сила в разы выше.       Его глаза налились кровью, рот пытался ухмыльнуться, но вышел только сдавленный кашель.       Я со всей силы швырнула его в стену — сухой треск, обломки полки, книги и хлам посыпались на пол, а он рухнул сверху, оставив в штукатурке вмятину.       И всё же Деймон, шатаясь, поднялся.       — Быстрее, — прохрипел он, рванувшись ко мне.       — Я сильнее, — рыкнула я и схватила кочергу, оказавшуюся под рукой. С размаху вогнала её ему в живот так, что металл со скрежетом прорвал кожу и мышцы, вышел из спины, и он захлебнулся кровью.       Я развернула его боком к себе, ухватила за оба конца кочерги и провернула её два раза. Металл скрипнул, рёбра хрустнули, и теперь он выглядел, как дешёвый брелок, насаженный на железок колечко.       Он рухнул на колени, кашляя кровью, лицо исказилось от боли.       — Ты… убьёшь дорогого Елене человека? — выдавил он, глотая собственную кровь.       Я медленно наклонилась, смахивая прядь волос с лица, и хищно усмехнулась:       — Я скажу ей, что это была самозащита. Или… она просто не узнает, что ты сдох. — Я рванула кочергу вверх, разрывая его бок. Внутренности вывалились наружу влажным шлепком на пол. — Я умею прятать трупы, не волнуйся.       Он зашипел, тело дёрнулось, пытаясь затянуть раны, но я не дала. Схватив его за челюсть, я вонзила ногти в его горло, глубже и глубже, пока кожа не лопнула под моими пальцами.       — Хрипишь красиво, — прошептала я, наслаждаясь звуком его мучений.       Одним рывком я вырвала гортань вместе с кусками трахеи и мышц. В комнате раздался влажный, отвратительный хруст. Деймон захрипел без звука, захлёбываясь собственной кровью. Его глаза расширились от ужаса.       Я сжала вырванный кусок его плоти в руке, позволив каплям крови стекать на его лицо.       — Посмотри, — шепнула я с безумной улыбкой. — Это ты. То, что ты из себя представляешь — мясо. Всего лишь мясо.       Я швырнула гортань ему под ноги, оставив кровавое пятно на полу.       — Не переживай, Деймон, — добавила я, с наслаждением наблюдая, как он беспомощно оседает на бок. — я не убью тебя быстро. Я хочу, чтобы ты прочувствовал каждую секунду.       Я наступила каблуком на его грудь, вдавливая кости. Его тело выгнулось от боли.       — Скажи спасибо, что я в платье, — ухмыльнулась я, давя сильнее. — Так эффектнее выглядит твоя агония.       Я наблюдала, как его бок медленно заживает, пока он пытался вернуть кишки на место, а трахея уже почти восстановилась. Но это не делало его менее уязвимым — каждый вдох давался ему с трудом. Я пнула его в живот, отбрасывая к стене, и медленно, словно хищница, шагнула ему навстречу. Он пытался отползти, но я ускорилась и схватила его за ногу, выворачивая её в неположенном направлении.       Мой взгляд скользнул по столику с бутылками, серебряными ложками и бокалами.       — Ты пьёшь коктейли, Деймон? — усмехнулась я, наклоняясь над ним.       Взяла по ложке и всунула их в его глаза, заставляя его корчиться в агонии. Его крики эхом разлетались по комнате, но меня это только развлекало.       Я медленно, почти методично касалась ложками его глаз, ощущая каждый рефлекс, каждую попытку защититься. Его тело дрожало, глаза расширялись, страх и боль сливались в одну яростную смесь, а я наслаждалась полной властью над ним.       Вдруг из выхода раздался хлопок. Я отвлеклась и увидела Бонни, которая замерла, заметив наш ужасный спектакль.       — Я книгу забыла… — пробормотала она, прижимая её к груди, словно это был щит.       — Нашла? — коротко бросила я, отбрасывая ложки в камин. Бонни кивнула и, не смея дышать, выбежала из гостиной. В её взгляде читалось: «Он заслужил». Я улыбнулась, это была ещё одна победа.       — Бонни!       Деймон завопил, пытаясь подняться. Я фыркнула, ударила его носком туфли по голове — и с лёгкостью свернула шею, не оставляя шансов на сопротивление. Его тело рухнуло, бессильное и сломленное. Я наклонилась, глядя на него сверху, ощущая полное господство. Мгновение абсолютного контроля — и моя ярость, мой садизм и моя сила переплелись в одно.       — Интересно, а как быстро ты «встанешь» после того, как я прикреплю тебя к стене и позволю металлу проткнуть твоё сердце? — пробормотала я, голос холодный, почти без эмоций, но с явной угрозой.       Повернувшись к перилам, я отломала несколько деревянных кусков. Они хрустели в моей руке, как символ будущей боли. Подойдя к Деймону, я подняла его одной рукой, почти легко, будто он был лишь куклой, и прижала к стене. Каждый кусок дерева вставлялся на «своё место» — плечи, ладони, ноги, живот — словно он стал живой марионеткой на моей доске. Он висел передо мной, беспомощный, словно распятый Иисус.       Подошла к запасной кочерге с заостренным концом, сняв с подставки, поднесла к огню камина. Металл раскалялся, отражая отблески пламени, и в этом свете я казалась одновременно яркой и безумной.       — Сейчас Святая Калли будет выжигать твои грехи, — холодно произнесла я, наклоняя голову, улыбка была почти безумной. — И да прибудет с тобой господь, ибо только он сможет меня остановить.       Подняв раскалённое железо, я приблизилась к Деймону. Я медленно опустила острие к его груди, в области сердца, и наблюдала, как ткань рубашки плавится от жара. Он вздрагивал, но я контролировала каждое его движение, словно дирижёр над музыкальным инструментом.       — Надо было брать дерево, — усмехнулась я, поворачивая железо в руке.       Я услышала шорохи за спиной и едва уловимое дуновение ветерка.       — Ну конечно, мертвое тело всё же медленнее заживает, — вздохнула я, вытащив кочергу, и медленно повернулась, словно показывая своё «творение» публике.       Комната была заполнена всей семейкой.       Клаус и Кол (ох, очнулся же наконец?) сначала смотрели на меня с неподдельным шоком, а потом их губы растянулись в ухмылке — мол, «да, вот это мы понимаем».       Элайджа и Финн наблюдали с лицами, где ужас переплетался с полной потерей надежды на здравый смысл.       — Простите, не хотела предстать перед вами в таком «свете», — с робкой грацией опустила я кочергу, будто это был модный аксессуар, а не оружие массового поражения.       Ребекка держалась за руку с Энзо, оба оглядывали комнату, будто я только что устроила вечерний перформанс в стиле «хоррор-арт». Ребекка была в шоке; Энзо? Ну, он уже видел подобное не один раз. Я бы даже сказала, что у него на лице читалась мысль:       «Снова? Ладно, не первый раз».       Хенрик и Надя выглядели почти… скучающими. Видимо, они уже давно перестали удивляться моим выходкам.       Кэтрин же подняла большой палец вверх, и я чуть не услышала:       «Молодец, детка, ты знаешь, как включить драму».       — Я, конечно, обожаю твою тёмную сторону, — с улыбкой сказал Кай, подняв руки в знак капитуляции, — но не могла бы ты, пожалуйста, выбросить эту железяку?       — Эту? — я подняла кочергу, как будто держала вазу с цветами. — Да легко.       И с грацией балерины я развернулась и всадила её прямо в голову Деймона, пробив череп насквозь.       — Воу… — брови Клауса поползли вверх, словно он только что увидел фокус, который реально работает. — А вы говорили, что я маньяк.       — Она только разогревалась, мы слишком рано пришли, — шепнул Хенрик на ухо Колу, и я с трудом сдержала улыбку.       Я бросила взгляд на Финна, который пытался выдать осуждение, но выглядел скорее как кот, которого поймали за разбросанными мусором и крошками.       — Не смотри на меня так, — развела я руки, потом, заметив окрашенные в кровь ладони, ловко спрятала их за спиной. — Он это заслужил.       Финн открыл рот, но потом передумал. Видимо, выговор меня ещё ждёт, и я уже предвкушала его нравоучения.       — Пфф… пофиг, — отмахнулась я, проходя мимо них. — Отдирайте его от стены и несите к нам. Будем его менять на гроб с Эстер.       И на вампирской скорости я рванула обратно в наш особняк, оставив за собой легкий шлейф ужаса и сарказма.

***

      Ну что вам сказать… так долго мне нотации никто не читал, как Финн. За «маленькое» варварство с Деймоном меня отругали так, будто я чуть ли не устроила апокалипсис. Даже пытались наказать, но, увы, инструментов оказалось недостаточно, и в итоге мы сошлись на том, что я «пообещала» исключить потрошение и прочие садистские удовольствия из списка хобби. Как мило.       А к вечеру в особняк вломилась Елена с глазами, в которых можно было прочитать «кто тебя воспитал, и где взять кодекс морали».       — Калли, — с ледяной каплей осуждения прошлась она ко мне. — Бонни рассказала, что ты сделала с Деймоном.       Я же, развалившись возле Клауса на диване, как королева, отпила кофе из чашки, будто обсуждаемая трагедия — это всего лишь утренний сплетничий скандал.       — А Бонни в курсе, что ябедничать — нехорошо? — с лёгким сарказмом подняла бровь я.       — За что ты его? — скривилась Елена, видимо, всё ещё не осознавая масштабы катастрофы, устроенной мною в пансионе Сальваторе.       — За то, что он выкрал гроб с Эстер, свернул шею Колу и бросил в Хенрика вербеновую гранату, — отложила я чашку на столик, не поднимая глаз, — и это только начало.       Лицо Елены исказилось от ужаса и осознания.       — А теперь вспомни, как он свернул шею Джереми однажды, — я сложила руки на груди и лениво откинулась на спинку дивана, где тут же оказалась рука Клауса, гладившая мое плечо, словно говоря: «Да, мы это любим».       Глаза Елены потемнели — наконец-то пазлы начали складываться.       — И из-за него бабушка Бонни умерла, — напомнила я. — Та наркоманка, что сестра Мэтта стала вампиром, и её пришлось убить, когда крышу сорвало, — тоже вина Деймона. И знаешь что? Я могу ещё долго перечислять грехи этого ублюдка, если тебе это интересно, Елена.       Её ноги подкосились, и она рухнула на кресло, словно внезапно узнала, что любимая кукла в детстве — вампир. Видимо, все пазлы, которые она не хотела собирать, наконец сложились.       — И если ты всё-таки примешь его сторону, в чём я глубоко сомневаюсь, — я взяла Елену за руку и поднесла её к губам с минимальной угрозой, — могу тебя успокоить: как только Стефан вернёт гроб, я верну Деймона целым и невредимым.       — Он жив? — спросила Елена, в голосе слышалось одновременно облегчение и раздражение.       — Пока что, — усмехнулась я. — Но если Стефан вдруг решит не возвращать гроб… желательно в закрытом виде, — я сделала лёгкую паузу и фыркнула, — я его убью.       Елена отвела взгляд, словно заметила на моей улыбке малюсенький намёк на катастрофу.       — Можешь считать меня монстром, Елена, — устало потерла переносицу я. — Но за своих я, как всегда, порву любого, кто посмеет встать на пути.       — Я тебя поняла, — кивнула Гилберт, и в её глазах был намёк на понимание: со мной лучше не спорить.       Я расслабилась, наблюдая за тем, как Елена переваривает мои слова, пока Клаус лениво водил пальцами по моему плечу. Он явно наслаждался шоу — зрелище под названием «Гилберт наконец-то думает мозгами» стоило того.       Я не чувствовала себя виноватой. Ни грамма. Зачем? Я поступила правильно, защищая свою семью. Вина — это для тех, кто еще не понял, что в этом мире выживает только тот, кто готов пачкать руки.       Может, тысячу лет назад я и могла бы подумать: «О, я ненавижу насилие. Если стану вампиром — буду ходить с цветочками и обнимать всех подряд». Ну да. Наивность. Но теперь я знаю: с такими, как Деймон, единственный язык — это железо в черепе и кровь на полу.       Сальваторе я недолюбливала всегда. С самого начала в них было что-то… раздражающее. Как будто они считают себя центром вселенной и вечными «мучениками». Но всё же, признаюсь, где-то глубоко внутри я надеялась, что мы сможем хотя бы быть нейтральными. Разделить территорию, не мешать друг другу, иногда даже обменяться парой саркастических фраз без кровопролития. Но если они сами рвутся на войну… то мне ли их судить?       До сих пор в голове не укладывается, как в сериале они просто убили Финна — и Майклсоны, ну, поплакали минутку, а потом такие: «Ну ладно, живём дальше». Серьёзно? Я вот только за то, что Деймон свернул шею Колу и метнул гранату в Хенрика, готова была снести его голову.       А тут — родного брата убили, и все такие: «Эх, бывает». Финн, конечно, потом воскрес, но тогда-то они этого знать не могли. Они не пророки, как я, чтобы заранее видеть, кто из мертвых выйдет на бис.       И вот ещё — Елена. О, как же я её недолюбливала. Особенно после того, как она, прости Господи, помогла Джереми убить Кола. Я уже строила планы, как «немного подпортить ей жизнь». Ничего смертельного, конечно. Так… жизнь в стиле «маленький ад каждый день». Но чем больше я её узнавала, тем яснее становилось: она не такая уж и плохая. Просто… слишком доверчивая. А рядом с Сальваторе даже ангел превратится в законченного идиота.       Я это поняла. И, кажется, она тоже. У неё наконец-то открылись глаза: Сальваторе ничем не лучше нас, и мы не обязаны вечно быть в роли «злых». Мы — семья. Да, с тараканами в головах, иногда очень кровавыми тараканами, но всё же.       И вот разница: мы не умоляли стать вампирами. Нас никто не спрашивал. А, например, Деймон? Этот романтик решил — «о, как мило, вечность с Кэтрин». Ну и? Получил свою вечность, а потом вечно ноет, что всё не так. Я же, если честно, предпочла бы прожить человеческую жизнь. Умереть со спокойной совестью. А не тысячу лет бороться с жаждой, смотреть, как умирают друзья, и наблюдать, как твоя мораль разваливается быстрее, чем бумажный домик под дождём.       Может, именно поэтому крыша у нас всех слегка едет. Инстинкты становятся громче разума. И ты уже не всегда понимаешь, где добро, а где зло. Но как тут остаться в своём уме, когда ты вечный?       И, похоже, Елена это тоже поняла. Я видела в её глазах ту же трещину: понимание, что черное и белое в нашем мире давно смешались в серое месиво.       Мы даже пришли к компромиссу: я не трогаю её друзей и семью, а они — моих. Никто никого не убивает, все живы и относительно здоровы. А значит, все довольны. Ну или, как минимум, делают вид.       Мои и мысли Елены прервал хлопок двери поместья. Гулкий, как выстрел, и слишком уверенный, чтобы это был кто-то из своих. Я даже не повернула голову — незваный гость пусть сам идет ко мне.       — Где мой брат? — Стефан остановился прямо передо мной и Клаусом. Глаза нервно метались, пальцы подрагивали, а взгляд то и дело скользил в сторону Елены. Та сидела, отвернувшись, словно стены стали куда интереснее, чем его лицо.       — Где наш гроб? — лениво, но с нажимом парировала я, скрестив ноги и чуть подалась вперед.       Стефан замешкался. Мгновение — и я уловила, как его глаза едва заметно скользнули в сторону. Это «едва заметно» было достаточно, чтобы тревога прошла холодной змейкой по позвоночнику.       — Где гроб, Стефан? — прорычала я, голосом, от которого даже Клаус слегка приподнял бровь.       — Ты вообще кто? — нахмурился он, пытаясь сыграть в дерзость.       — Ещё одна Майклсон, — рыкнула я так, что воздух будто дрогнул.       — Это та самая Калли? — спросил он у Елены. И когда та молча кивнула, Стефан напрягся ещё сильнее, будто на его плечи внезапно лег мешок камней. Он упер руки в бока, сжал губы и, словно выплюнув яд, выпалил: — Гроб не у меня.       — Что?! — я взвилась с места. Чашка вылетела из моей руки и ударилась о стену в сантиметре от его головы, разлетевшись на тысячи мелких осколков. Звон прокатился по комнате, как громкое предупреждение.       Елена подскочила, прикрыла рот ладонью, будто только что увидела, как у неё на глазах взорвался фейерверк в закрытом помещении.       В то же мгновение я схватила Стефана за шею и со всей силой впечатала в стену. Треск — то ли штукатурка пошла трещинами, то ли его позвоночник не выдержал резкости. Он вцепился в моё запястье, но, увы, сила — не на его стороне. Моё дыхание сбилось, а злость пульсировала в висках.       И тут снова хлопнула входная дверь. На этот раз звук был иной — глухой, тяжелый, будто сама судьба вошла в дом. По спине пробежали мурашки, предчувствие было таким мерзким, что желудок сжался в комок.       — Отпусти его, Каллиста, — послышался за спиной спокойный женский голос.       Этот голос. В одно мгновение волосы на затылке встали дыбом, челюсть сжалась так сильно, что зубы едва не треснули. Он был слишком ровный, слишком спокойный для обычного человека. Голос, который нес за собой ледяное дыхание смерти и что-то древнее, неподвластное времени.       Я не заметила, как Елена подошла ближе и осторожно взяла меня за рукав блузки. Её пальцы дрожали, а глаза умоляли. Я скосила на неё взгляд — и фыркнула, отпустив Стефана. Тот с глухим стоном сполз по стене, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.       Медленно повернулась. Клаус, который ещё мгновение назад сидел расслабленный и довольный шоу, уже вскочил с дивана. Его лицо было напряжено, губы сжаты в тонкую линию, а взгляд был прикован к фигуре у входа. В его глазах мелькнула растерянность. А Клаус редко терял самообладание.       — Эстер… — выдохнула я, будто слово само сорвалось с губ.       В дверях стояла она. Высокая, холодная, величественная. Взгляд пронзал насквозь, и я готова была поклясться — если она захочет, я заговорю правду против своей воли. В комнате стало тесно, воздух густым, как перед грозой. Даже свет свечей будто померк, подчинившись её присутствию.       И только теперь я поняла — вот где начинается настоящее шоу.       В мгновение ока на первый этаж слетелись все жители особняка. Топот, перешёптывания, замершие взгляды. И как только они увидели её — Эстер, стоящую у входа, — в комнате воцарилась тишина такая густая, что слышно было, как трещат дрова в камине.       Все Майклсоны напряглись. Мышцы, взгляды, дыхание — всё.       Элайджа шагнул вперёд, словно неосознанно прикрывая остальных собой. Рефлекс, который у него был всегда: быть щитом. Но в его глазах… я уловила боль и тоску. Смотрел он на Эстер не как на врага, а как на мать, которую хотел бы помнить другой — доброй, тёплой, а не той, что стояла перед нами сейчас.       Финн замер, будто его ударили током. Его губы дрожали, в глазах мелькала шокированная преданность — или желание броситься в объятия матери, или же бежать к чертям подальше.       Хенрик… в его глазах был ужас, смешанный с отвращением. Тысячу лет он корил её за то, что она вместе с Майклом лишила нас права на нормальную жизнь, превратив в чудовищ. И сейчас смотреть на неё было всё равно что смотреть в лицо предательству.       Кол… ну, Кол смотрел так, будто увидел призрак. И это был именно тот призрак, которого он меньше всего хотел бы встречать. «Лучше уж пьяный оборотень на вечеринке», — читалось в его лице.       Кэтрин, Надя и Энзо переглядывались, не понимая, что вообще происходит. Для них это был эпизод из чужого кошмара. Кай же выглядел так, словно попал на лучший спектакль своей жизни: развалился на ступеньке лестницы и наблюдал, ожидая, у кого первого сорвёт крышу.       — Кто это? — шепнула Надя на ухо Хенрику, не сводя глаз с величественной женщины у дверей.       — Мама, — выплюнул он с такой ненавистью, что даже Кэтрин нахмурилась.       — А разве она не должна быть… ну… — пробормотала Надя, подбирая слова, — мертва, что ли?       — Должна, — холодно отозвалась я, бросив на Эстер взгляд, полный презрения. И, повернувшись к Энзо, добавила: — Лоренцо, будь так любезен, проводи гостей.       Сент-Джон молча кивнул. Его глаза неотрывно следили за Эстер, словно он боялся моргнуть — вдруг она за это время успеет снести нам всем головы. Он подошёл к Елене и Стефану. Те, как послушные дети, поднялись и направились к выходу.       — И Деймона тоже можешь отпустить, — добавила я с ледяным спокойствием, склонив голову набок. — Он больше не нужен.       Елена резко обернулась, бросив на меня обеспокоенный взгляд. Я лишь покачала головой — мол, не вздумай спорить. И она, сжав губы, отвернулась, уходя вместе с Стефаном и Энзо.       Дверь за ними захлопнулась. В комнате остались только мы и Она.       А воздух был настолько тяжёлым, что казалось, ещё чуть-чуть — и он начнёт давить на грудь.       — Мама… — прошептала Бекка, и на её глазах медленно выступили слёзы.       Её плечи дрожали, и на мгновение она выглядела не вечной вампиршей, а маленькой девочкой, тоскующей по теплу матери. Что уж там, любой ребёнок любит свою мать. Но вот простить… это уже другой разговор. И если я не ошибаюсь, большинство здесь готовы были стереть Эстер с лица земли, чем броситься ей в объятия.       Взгляд Бекки разделял разве что Финн. Но и он смотрел холодно, будто между ними теперь пролегла пропасть.       — Матушка, — специально выделила я это ненавистное слово, будто плюнула им в лицо. — Не ожидала снова вас увидеть… учитывая, что вы были мертвы.       Сарказм мой был настолько ядовит, что воздух, кажется, стал ещё холоднее. Эстер уловила это — уголок её губ дёрнулся, но она не осмелилась улыбнуться.       — Простите, — продолжила я, — не приготовила речь на случай вашего воскрешения. — Усмехнулась и сделала пару медленных шагов в её сторону. Пусть почувствует, что здесь хозяйка не она.       — Я понимаю твои чувства ко мне, Каллиста, — величественно произнесла Эстер, тоже двигаясь ко мне. — Но не стоит быть такой враждебной.       Враждебной? Да я еле держусь, чтобы не сорваться и не вышибить ей сердце прямо сейчас. А она идёт ко мне… сама? Воистину странная женщина. Или самоуверенная. Хотя, зная Эстер, скорее второе.       — Я хочу попросить у тебя прощения, — сказала она, сокращая расстояние.       Меня передёрнуло. Ноги сами рвались сделать шаг назад, но, чёрт возьми, гордость придавила пятки к полу. Пусть думает, что я статуя.       — Что?.. — выдохнул Кол, явно не ожидавший этого. Его лицо вытянулось так, словно кто-то сказал ему, что виски больше не существует.       — Прости меня, Каллиста, — Эстер подошла вплотную и неожиданно взяла мои руки в свои. Её пальцы были ледяными. Настолько ледяными, что даже я, вампир, ощутила этот холод как нож. — Прости, что я была груба с тобой, пренебрегала тобой и отталкивала.       Слова звучали слишком сладко для неё. Слишком мягко. Я не привыкла к таким «материнским» ноткам в её голосе, и это пугало сильнее, чем если бы она на меня набросилась.       — Ты не виновата в неверности Майкла, — её глаза впились в мои, и я ощутила, что в комнате стало тесно.       За её спиной тихо всхлипнула Бекка. Элайджа напряг челюсть, но молчал. Кол смотрел, как на фарс. Хенрик сжал кулаки так, что костяшки побелели, готовый броситься на неё в любой момент. Кай, разумеется, ухмылялся, как на лучшей постановке театра абсурда.       А я… смотрела на Эстер и думала: Ну всё, началась её игра. Только вот я в её спектакль не играю.       Как-то слишком это всё шло не по сценарию. Я почти слышала, как где-то наверху сценарист «Дневников вампира» нервно курит, потому что вместо «ужина с Сальваторе и торга за гробы» мы внезапно получили семейный психотерапевтический кружок с мёртвой матерью.       А где пафосные разоблачения?       Где драма, что «Эстер убил Клаус» и Ребекка должна театрально возненавидеть брата? Где все эти обязательные сцены?       Видимо, мои действия запустили эффект бабочки. И что теперь ещё пойдет не по плану — страшно даже представить.       Эстер мягко отпустила мои руки, словно я была не её врагом, а дорогой дочерью (смешно). В её взгляде была холодная решимость, и она плавно повернулась к Клаусу. Тот застыл как статуя, даже не дышал. Его глаза блестели, как будто вот-вот дадут течь.       — Никлаус, — её голос прозвучал почти нежно. Старинное платье зашуршало по полу, как траурный марш.       Клаус опустил взгляд, как провинившийся ребёнок, и в тот момент я впервые увидела его… маленьким. Таким сломленным, что на мгновение мне захотелось его обнять. Ну, или хотя бы вмазать Эстер чем-нибудь тяжёлым. Но я сдержалась — и то, и другое выглядело бы слишком драматично даже для меня.       — Посмотри на меня, — холодно приказала Эстер.       Он медленно поднял голову, и в этом движении было столько боли, что даже у Колa исчезла ухмылка.       — Ты знаешь, зачем я здесь? — её глаза прожигали его насквозь.       — Ты пришла убить меня, — прошептал Клаус. Его голос сорвался, как у человека, которому уже нечего терять.       Я закатила глаза так громко, что, наверное, в аду зафиксировали движение.       — Никлаус, ты мой сын, — уверенно произнесла Эстер, делая шаг к нему. — И я здесь, чтобы простить тебя.       Простить. Господи. Я едва не рассмеялась ей в лицо. Простить? Это она сейчас на полном серьёзе?       Я прошептала достаточно громко, чтобы услышали только вампиры:       — Можно уже перейти к её убийству? У меня, знаете ли, вечер был расписан.       Кэтрин скривилась, но кивнула — идея ей явно нравилась. Надя сжала губы и украдкой взглянула на Хенрика, который пылал ненавистью. Кай же сделал вид, что хлопает в ладоши, и шепнул:       — Я за. Только давай с эффектами.       Но вот Майклсоны… категорически против. У Элайджи дрогнула челюсть, Финн сжал кулаки, Ребекка едва не шагнула вперёд, словно готова броситься к матери.       И тут Эстер снова посмотрела на меня. Этот взгляд был как игла: скользкий, липкий, словно проверяющий, на что я готова.       — Я хочу, чтобы мы стали семьёй, — сказала она, и у меня дёрнулся глаз.       Семьёй? С ней? Это прозвучало так же абсурдно, как если бы Деймон предложил вести детский кружок «Юный моралист».       — Семьёй? — я прыснула так, что Кол едва не подавился воздухом. — Ты серьёзно? После того, как в буквальном смысле угробила нам человеческую жизнь и заставила бегать по миру, как проклятых?       Я сделала шаг ближе и скрестила руки на груди:       — Знаешь, мамочка, твоя идея о семье звучит как реклама дешёвого санатория: «Добро пожаловать, у нас тут уютно, мило и всего один побочный эффект — вечное проклятие».       На секунду повисла мёртвая тишина.       Клаус моргнул, будто очнулся. Ребекка ахнула и, кажется, готова была мне заткнуть рот. Элайджа и Финн сжали губы в тонкую линию, явно решая, стоит ли меня прервать. А Хенрик… он усмехнулся уголком губ, одобряя каждое моё слово.       Я же продолжила, не снижая темпа:       — Так что, Эстер, спасибо за приглашение в твой «семейный клуб по интересам», но у меня уже есть семья. Те, кто рядом со мной сейчас. И, поверь, они хоть и с тараканами в головах, но, по крайней мере, не делают вид, что убийство собственных детей — это «акт любви».       Эстер нахмурилась так, что её морщины могли бы конкурировать с древними письменами на скалах. Видимо, моя речь пробила брешь в её «величественном облике».       — Каллиста, — предупреждающе подал голос Финн, будто строгий учитель, застукавший ученицу за шпаргалкой.       — Что «Каллиста»? — я театрально развела руками. — Не притворяйся, Финн. Она не семью хочет, а красивую массовую казнь в стиле «я устала, я ухожу, но перед этим прикончу всех своих детей, потому что вы ошибки молодости».       Кэтрин, не выдержав напряжения, схватила Надю под локоть и практически выпихнула на улицу:       — Пошли, дочка, это семейное реалити-шоу уже не в моём вкусе.       Я продолжила, ткнув пальцем в Эстер:       — Может, она и готова простить Клауса, что он убил её тысячу лет назад, но…       — Что?! — визг Ребекки был таким, что стёкла в окнах жалобно задребезжали.       «Ну, браво, Калли, вот и спалилась», — мысленно зааплодировала я сама себе. Отличный момент, чтобы случайно разнести по швам семейные тайны.       Ребекка в ужасе уставилась на Эстер, глаза наполнились слезами.       — Мама… это правда?       Эстер открыла рот, но выдавила только:       — Ребекка, я потом тебе всё расскажу…       Но тут же её перекричал хор возмущённых голосов.       — Как это потом?! — Ребекка орала так, будто её только что лишили любимого платья.       — Ребекка, не стоит… — пытался сгладить Элайджа, но выглядел так, будто сам готов провалиться сквозь землю.       — А вот мне интересны подробности, — ехидно усмехнулся Кол, как будто это лучший спектакль в его жизни.       — Может, заткнётесь уже? — буркнул Хенрик, явно наслаждаясь хаосом.       — Ты как с взрослыми разговариваешь?! — возмутился Финн, моментально примерив на себя роль «ответственного старшего».       Клаус открыл рот, но вместо слов вышел какой-то нервный звук. Вот прям чувствовалось — ещё секунда, и он рухнет на колени, умоляя всех «успокоиться».       И тут, когда я уже готова была бросить очередную саркастичную реплику вроде «Добро пожаловать на шоу «Моя ужасная вампирская семья», трансляция без перерыва на рекламу», Эстер рванулась ко мне, срывая кольца с моих рук.       Её пальцы сомкнулись на моих висках, холодные, как могильная земля. Она что-то бормотала сквозь зубы — явно не молитву, скорее список проклятий, накопленных веками.       — Ой, мамочка решила полазить у меня в голове? — я успела хрипло выдавить. — Аккуратнее, там бардак, как у Кая в комнате, заблудишься…       И тут же мир перед глазами поплыл. Всё стало вязким и тёмным, как будто меня засасывала трясина. Последнее, что я услышала — чей-то крик: то ли Клауса, то ли Хеника. А потом — темнота.

***

      Как же всё ломит, чёрт возьми…       Тело будто после недельного марафона пыток: ноги — словно по ним проехал танк, руки немеют, но при этом жгут огнём, голова — раскалывается так, будто меня сначала огрели молотом, а потом засунули в чан с вербеной.       Я медленно приоткрыла глаза. Каменный потолок. Сырой, чужой, с тонкими трещинами, в которых копилась тьма.       — Где я?.. — прохрипела я, и свой голос не узнала. Он был похож на сипение умирающей ведьмы.       — Там, где нас никто не найдёт, — раздался знакомый до тошноты голос, и холодное прикосновение скользнуло по моей щеке.       Я с усилием повернула голову.       — Эстер… — выдохнула я, ощущая тяжесть на груди, словно на ней удобно устроился слон. — Что, мать твою, происходит?       Она издала тихий смешок — такой мерзкий, будто скребли гвоздями по стеклу, и обошла меня, встав с правой стороны.       Я приподняла голову, насколько смогла, и заметила, что прикована к каменной плите. Железо впивалось в запястья, холодное, липкое, словно жило своей жизнью. Веки потяжелели, и я снова уронила голову назад, чувствуя, как сознание утекает.       — Всё же… не так должно было быть, — пробормотала я, как в бреду, усмехаясь сама себе. — По сериалу ведь всё шло иначе. Где украденные гробы? Где возвращение блудной мамы Бонни? Где, чёрт возьми, балаган с балом?       Эстер подняла бровь, но я продолжила, цепляясь за каждое слово, словно за оружие:       — По плану же должен быть красивый бал, где ты возьмёшь кровь Елены, свяжешь нас всех и красиво попытаешься прикончить. Но… раз я здесь, то никакого бала не будет. Тебя разорвут в клочья, когда они нас найдут.       — Не найдут, — уголок её губ задрожал в холодной усмешке. — А если быть точной, скоро они точно не найдут. И даже если найдут… будет уже неважно.       Я напряглась, и в глазах начало двоиться.       — В каком смысле?       Эстер медленно достала кинжал — старый, потёртый, на котором будто застыла тьма веков. Его вид пробил меня холодом сильнее, чем вербена.       — Всё и правда должно быть иначе, — её голос зазвенел опасной уверенностью. — Ты изменила этот мир одним фактом своего существования. Каждый твой шаг, каждая реплика, каждый выбор — благой или чудовищный — запускают цепочку последствий. Ты же понимаешь это лучше других, Каллиста.       Я с трудом усмехнулась, хотя губы дрожали от слабости:       — То есть я, выходит, бабочка? Только не машу крыльями, а ломаю шеи?       Эстер наклонилась так близко, что её ледяное дыхание коснулось моего лица. В её глазах плескалась тьма.       — Ты не просто бабочка. Ты — чума.       Я моргнула, чувствуя, как реальность утекает сквозь пальцы. Но даже в полубреду хрипло усмехнулась:       — Ну что ж, поздравляю. Наконец-то нашла причину, по которой я тебя точно ненавижу.       Эстер медленно вертела кинжал в пальцах, словно игралась с мыслью — вонзить ли его мне в сердце или оставить попозже, для красивого финала. Металл поблёскивал в тусклом свете факелов, и от этого блеска у меня почему-то зачесались зубы.       — Когда Кай найдёт нас, — хрипло усмехнулась я, скривив губы, — он разорвёт тебя на куски. Честное слово, я даже билет в первый ряд куплю, если доживу. Хотя… — я прищурилась, — я так и не понимаю, зачем ты притащила именно меня? Убить своих детей уже не так хочется, как прикончить меня?       Эстер медленно подняла на меня глаза, блеснувшие холодным огнём.       — Ах да… твой названый сын. Кай Паркер, — протянула она с тягучим ядом в голосе. — Такой же, как и ты. Видимо, твоё нутро само к нему потянулось.       Я фыркнула, но тут же застонала — в голове отдалось гулким звоном, будто там поселился колокол.       — Имеешь в виду, что он такое же чудовище, как и я?       — Он тоже родился неправильным, — произнесла Эстер, и на её губах мелькнула наигранная снисходительная улыбка.       — Что?.. — я нахмурилась, в висках начало давить так сильно, будто кто-то сжал череп в тиски.       Она слегка склонила голову, рассматривая меня, как интересный экспонат.       — Зря ты не разузнала у своего отца о своей истории… — произнесла она с особым удовольствием. — О своей матери. Об изгнаннице. О женщине, которую отвергла её собственная семья. Точнее… её клан.       Я нахмурилась сильнее, ощущая, как мозг отказывается работать.       — Клан?.. Майкл сказал, что она была всего лишь травницей.       Эстер издала мерзкий смешок.       — Она стала травницей после изгнания, — её улыбка была словно нож по коже. — И знаешь… хочешь или нет, я всё равно расскажу. Тебе больше не от кого узнать правду.       Она села прямо на край каменной плиты, рядом со мной, и я ощутила её холодное присутствие — будто морозный воздух проник под кожу.       — Твоя мать, Сольвейг, жила в соседнем поселении. После изгнания. Там никто не знал её настоящую природу. Ведьм там не было, магии тоже, и ей приходилось жить без неё. — Эстер склонилась ближе, почти шепча. — Для той, кто всю жизнь чувствовал силу, даже если не свою, это хуже, чем смерть.       Я скривилась, но всё же выдавила:       — Она была сифоном?       Эстер одобрительно кивнула.       — Сейчас их так называют. Она жила тихо, изучала травы, лечила людей в деревне. Пыталась быть нормальной. Но пустота внутри не отпускала… ей всегда было тяжело без собственной магии.       Я прищурилась, резко и зло.       — Тогда почему я не еретик, а?       Эстер прижала губы в тонкую линию, её глаза на миг сверкнули раздражением.       — Дослушай, — произнесла она холодно, почти материнским тоном, но в её голосе не было и тени заботы. — Майкл, по просьбе старосты соседней деревни, пришёл тогда, чтобы помочь… истребить зверей, нападавших на людей. Хищников.       Я хмыкнула, откинув голову, насколько позволяли оковы.       — И так он встретил мою мамашу? Красиво. И что, они с первого взгляда — в постель, и готово? Сделали меня по пьяни?       Эстер скривилась так, будто я плюнула ей в лицо.       — Ты упрощаешь. Но да… так или иначе, ты была зачата. Только вот… — её голос похолодел до льда. — Так как Сольвейг не имела своей магии, а ты — требовала её ещё до рождения, она не вынесла. Твоё существование стало паразитом. Она умерла ещё до того, как доносила тебя даже до девяти месяцев. Седьмой месяц… — Эстер посмотрела на меня так, будто обвиняла во всех смертных грехах. — Ты вытянула её жизнь, ещё не родившись.       Тишина повисла тяжелым саваном. Я пару секунд просто смотрела в потолок, слушая собственное сердце, колотившееся в груди, как бешеное.       — Плевать мне, — выдохнула я и, ухмыльнувшись, отвернула голову. — Ничего нового. Я всю жизнь — сплошное проклятье для всех, кто решает меня любить.       — …И Майкл, как только узнал, что ты родилась, помчался в ту деревню и забрал тебя, — продолжала Эстер свой рассказ, словно диктовала летопись, которую так жаждала сохранить. — И принес тебя в наш дом.       Я закатила глаза и с хриплым смешком выдала:       — Ну да, вот он — идеальный семейный портрет. Муж притащил ребёнка от любовницы, а жена сидит, изображает святую мученицу. Ужас какой. Хотя, погоди… — я прищурилась. — Ты-то у нас тоже не без греха, Эстер. Клаус ведь тоже не сын Майклу, ты его понесла от оборотня. Так что не строй из себя жертву.       Губы Эстер на мгновение скривились, но она не сорвалась — лишь выдохнула, в её взгляде мелькнула сдержанная ненависть.       — Я невзлюбила тебя не потому, что ты не была моей дочерью. Но и не только из-за того, что Майкл изменил мне и принёс в дом ребёнка от другой. Хотя, — уголок её губ дёрнулся, — это тоже играло роль. Я сама согрешила, и знала это. Но знаешь… — её голос стал тише, почти шёпотом, — как только Майкл занёс в дом свёрток с тобой, я почувствовала тяжесть. Будто в воздухе сгущался мрак. И когда я впервые прикоснулась к твоей крошечной руке… ты вытянула из меня магию. Много. Сразу. Я едва не упала.       Меня передёрнуло. Я скривилась и откинула голову назад.       — История не сходится. Если бы я была сифоном, после обращения я бы стала еретиком. А до обращения я вообще не чувствовала никакой тяги к магии.       Эстер прикрыла глаза и тяжело вздохнула, как будто ей надоело объяснять очевидное.       — Потому что мне пришлось закрыть этот поток в тебе. — Она расправила плечи, как будто собиралась признаться в тяжком грехе. — Когда я узнала, что беременна Ребеккой, я поняла: если не перекрою твой канал к магии, ты убьёшь меня. Или её.       Я нахмурилась, чувствуя, как на коже побежали мурашки.       — Как?       — В то время, пока я искала решение, с тобой сидел Финн, — продолжила она ледяным тоном. — Он был старшим сыном, и у него не было своей магии, чтобы ты могла её высосать. Но когда я нашла способ… — её глаза сверкнули холодным светом, — я воспользовалась им. Пришлось вживить в тебя артефакт.       У меня пересохло во рту.       — Что именно ты во мне вживила?       Эстер прищурилась, и на её лице появилась мерзкая тень довольства.       — Оникс. Минерал, который способен прервать поток поглощения чужой магии. Я разрезала твою плоть, когда тебе был всего годик, и вживила камень внутрь. — Она улыбнулась слишком спокойно, будто вспоминала что-то приятное. — Спасибо Аяне за помощь: именно она нашла оникс и подсказала ритуал.       У меня по спине пробежал ледяной ток, будто вены наполнились инеем.       — Ты… ты вскрыла меня, будучи ребёнком? — в моём голосе звучала смесь ужаса и злобы.       — Разумеется, втайне от Майкла, — кивнула Эстер, глядя на меня как на неразумную. — Он бы никогда не позволил мне это сделать. Но я знала: если не поступлю так, ты вытянула бы из меня и Ребекку всю жизнь, ещё даже не понимая, что делаешь.       Она наклонилась ближе, так, что я почувствовала холод её дыхания у самого лица.       — Я спасла семью… ценой твоего тела.       — Значит… если вытащить камень, я стану еретиком? — нахмурилась я, с трудом выдавливая слова сквозь жгучую боль в висках.       Эстер тяжело вздохнула, и в этом вздохе чувствовалось нечто похожее на… удовлетворение.       — Если вытащить оникс, — её губы дрогнули в лёгкой улыбке, — представь сифона, что тысячу лет был оторван мира. Тысячу лет не касался магии.       В голове снова помутнело. Мир плыл перед глазами, будто стены и потолок начали наклоняться. И всё же пазлы начали складываться в одну мерзкую картину.       — Думаю, твоя способность высасывать чужую магию давно проголодалась, — произнесла Эстер с тихой усмешкой, и замахнулась кинжалом.       — То есть… — я попыталась ухватиться за мысль, чтобы не потерять сознание, — ты хочешь сказать, что я буду жрать не только себя… как вампира… но и всё вокруг?.. — тараторила я в отчаянии, пока её руки приближали холодное лезвие.       Металл вошёл в плоть с мерзким хрустом и влажным шипением, словно нож входил в ещё живое мясо на огне. Я выгнулась, тело взорвалось болью, из груди вырвался хриплый крик.       Эстер склонилась надо мной, её глаза сверкали торжеством.       — Именно. И моим детям будет не до меня. Им придётся бороться с твоим ненасытным голодом. — Она наклонила голову, и в её взгляде мелькнула искра безумия. — Вот ирония, Каллиста. Я хотела связать их всех, чтобы одним ударом избавить мир от моих ошибок. Но теперь… они сами будут умолять меня о смерти.       Её рука медленно провела лезвием вдоль моего живота, рассекая кожу, будто она вычерчивала новый магический узор. Я чувствовала, как каждая жилка оголяется, как огонь разрастается изнутри, пока кровь хлынула, пропитывая платье и каменную плиту подо мной.       — Он изменился, — продолжала она, будто не замечая моего сдавленного булькающего дыхания. — Финн. Он больше не хочет обрести покой. Больше не ищет смерти вместе с братьями и сестрами. Он нашёл цель в жизни.       Я кашлянула, и горячая кровь брызнула изо рта, окрашивая губы и зубы в алый. Грудь вздымалась рывками, будто каждый вдох был украден у самой смерти.       Эстер склонилась ближе, её губы почти касались моего уха, и шепнула с ядовитой сладостью:       — И это твоя вина.       Она провела кинжалом обратно вверх — и я почувствовала, как разрез зашипел, как будто сама магия внутри меня застонала. Грудь и живот пылали, словно под кожей ползали тысячи горящих игл.       Я захрипела, захлёбываясь кровью. Боль билась в виски, гул в ушах слился с диким стуком сердца. Но где-то на краю сознания всё равно мелькнула мысль:       «Ну хоть не скучно помираю».       И снова тьма.       Она тянулась вязкой смолой, без единой искры света. Я шла наощупь, хотя ног будто не было — одно ощущение пустоты, вязкой, как сонный кошмар.       «Неужели Каллиста Майклсон правда была сифоном? — билась мысль. — Или это очередная больная выдумка Эстер, чтобы меня добить?»       Чёрт возьми, в сериале вообще не существовало никакой Каллисты! А теперь я — Майклсон-сифон, ошибка сценариста?!       Эстер даже не удивилась, когда я проболталась про сериал. Наоборот, подтвердила.       Значит ли это, что она знает, что я чужая? Что я не из этого мира?..       Мои размышления оборвала вспышка — яркая, слепящая, как удар молнии. Мир перевернулся, и я ощутила, что падаю, а потом с глухим толчком оказалась на земле.       Огляделась — и меня словно током пробило.       Передо мной было поселение, до боли знакомое… Мистик Фоллс. Только тысячу лет назад. Те самые убогие хижины, дым из костров, запах сырости и дыма, примитивные дома, сколоченные из дерева и глины.       И вот он — наш старый «дом», в котором я впервые очнулась, когда только попала сюда.       — Ауч! — инстинктивно потерла плечо: кто-то со всего размаху врезался.       Я повернула голову — и у меня чуть сердце не остановилось. Мимо меня, едва не сбив с ног, пронёсся… маленький Хенрик. Живой, весёлый, с румянцем на щеках.       — Простите! — крикнул он на бегу, махнув рукой, и умчался дальше.       Я стояла с выпученными глазами, не в силах вдохнуть.       Это что, сон? Воспоминание? Или Эстер переместила меня во времени? Но ведь боль настоящая…       — Простите моего брата, он ещё юн и не внимателен, — раздался позади меня знакомый голос.       Я резко обернулась.       И застыла.       Передо мной стоял Клаус. Но не тот, которого я знала — не бессмертный монстр, не жестокий гибрид, а юноша. Чуть длинные волосы падали на плечи, глаза сияли искренностью и какой-то мальчишеской непосредственностью. В его взгляде не было ни тьмы, ни боли веков, только жизнь.       Я глупо выдала:       — Клаус… что здесь происходит?       Он нахмурился, моргнул, словно я говорила на непонятном ему языке.       — Мы знакомы? — осторожно спросил он, изогнув бровь.       — В каком смысле? — я нахмурилась сильнее. — Ты же… влюблён в меня. Как ты можешь это забыть?       Он посмотрел на меня так, будто перед ним безумная.       — Простите, но я вас не понимаю.       Я уже собиралась что-то огрызнуться, но тут его взгляд вдруг изменился. Потеплел, смягчился, стал до боли ласковым. Я проследила, куда он смотрит.       И обомлела.       За моей спиной, смеясь и болтая о чём-то, шли две девушки.       Ребекка, ещё совсем юная, сияющая, полная жизни.       И… я.       Точнее, Каллиста. Внешность та же, походка, голос — всё. Только это была не «я-настоящая», не та, что осознавала себя чужаком в этом мире. Это была она, Каллиста Майклсон. Со стороны. Живая. Настоящая.       Я оцепенела. Сердце ухнуло куда-то вниз.       И впервые мне стало по-настоящему страшно.       Отмахнувшись от Клауса, я почти бегом пошла к Ребекке и… себе. Калли, заметив мой подход, что-то тихо сказала Бекке, и та, нахмурившись, послушно удалилась, оставляя её одну.       Она стояла посреди тропинки, будто вросла в землю, руки сложены замком перед собой, губы дрожали в натянутой, неестественной улыбке. В её взгляде не было радости — только выжидание.       — Здравствуй, Людмила, — пробормотала она, будто слово Людмила было для неё горькой пилюлей.       — Что здесь происходит? — я растерянно оглянулась, разводя руки.       Всё вокруг было слишком осязаемым: пахло дымом костров, пылью и свежесрубленным деревом. Даже ветер тянул за подол платья, холодный и реальный.       Калли усмехнулась так, будто смеялась не она, а что-то через неё.       — Хочешь знать, реально ли всё это?       — Так значит, не реально? — я вскинула взгляд на неё и только теперь поняла, что смотрю сверху вниз. Не со своего привычного роста метр шестьдесят четыре, а выше, словно моё тело стало другим.       — Мы в воспоминаниях моих последних дней в этом мире, — развела руками Калли. — За день до того, как твоя душа пришла и вселилась в моё мёртвое тело.       — Что?.. — голос сорвался на визг.       Я торопливо осмотрела себя и замерла: кожа смуглая, не бледная. Потянула прядь волос — и ахнула. Чёрные, густые, тёмные, почти как вороново крыло.       — Ты в своём первоначальном виде, — заметила Калли, не мигая, следя за моими движениями.       — Что?!..       Она не обратила внимания на мою панику. Голос её стал ровным, гипнотическим:       — Не переживай. Всё скоро закончится.       Она резко развернулась и пошла к дому. Я, всё ещё в шоке, откинула тёмные волосы за спину и последовала за ней, чувствуя, как ноги будто наливаются свинцом.       — Ты вернёшься обратно, — бормотала Калли, словно мантру, даже не оборачиваясь. — Тебя поглотит сила, ты впадёшь в безумие. А матушка… возьмёт твой рассудок в свои тиски и исправит свои ошибки.       — Ты хочешь сказать, что Эстер собирается превратить меня в марионетку и убить всех нас?! — ужаснулась я, слова вылетели сами.       Калли остановилась, её плечи дёрнулись. Потом она повернула голову — и с пугающей мягкостью произнесла:       — Не переживай. Ты обретёшь покой.       В её голосе звучала доброта, но глаза… глаза были пустыми, стеклянными, словно внутри давно никого не осталось.       Меня передёрнуло.       Она первой ступила на скрипучие деревянные ступени крыльца. Я же замерла на пороге, словно между нами пролегла пропасть.       — То есть… ты тысячу лет провела с Эстер? На том свете? — выдохнула я. — И она… промыла тебе мозг?       Калли шагнула внутрь, даже не оглянувшись.       — Так будет правильно, — холодно бросила она, будто повторяла чужую догму.       Я осталась стоять перед порогом, сжимая кулаки, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. В груди нарастал липкий ужас: дом словно втягивал её, пожирал живьём.       Но всё же сделала тяжёлые шаги в злосчастный дом. Половицы под ногами скрипели так, будто предупреждали: не входи. Воздух был спертым, пахло пеплом и травами, и чем дальше я шла за Калли, тем тяжелее становилось дышать.       Мы вошли в ту самую комнату, где я когда-то спала вместе с Ребеккой. Но теперь здесь царил холод, как в склепе. В углу, на шкуре, лежала полупрозрачная Калли — фантом, болезненно слабый, с дрожащими губами. Её кожа была бледной до синевы, каждый вдох отдавался хрипом, а в груди будто свистело что-то рваное.       Я невольно замерла, глядя, как она судорожно кашляет, сворачиваясь на боку.       И в этот момент в комнату вошёл второй фантом — Эстер. Высокая, величественная, но её образ был словно дымный, зыбкий, как призрак. В руках у неё поблёскивала деревянная чаша, из которой поднимался слабый травяной пар.       — Выпей, легче станет, — её голос звучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости чувствовалась фальшь. Она присела на край шкуры, протягивая чашу Калли.       — Благодарю, матушка… — прохрипела Калли, принимая сосуд. Её руки дрожали так сильно, что жидкость едва не пролилась. Она поднесла чашу к губам и жадно выпила всё до дна.       На мгновение мне показалось, что ей действительно стало легче — дыхание выровнялось, в глазах мелькнула искра. Но уже через секунду её тело выгнулось от нового приступа. Она закашлялась так, что чаша выскользнула из пальцев, ударилась о пол и расплескала мутную жидкость, пахнущую горечью и железом.       — Калли! — сорвалось у меня, но голос утонул в пустоте.       Она хватала ртом воздух, словно задыхалась, а затем внезапно обмякла, рухнув обратно на шкуру. Её глаза застекленели, застыв в одной точке. Грудь больше не поднималась. Хрипы смолкли.       — Мертва… — прошептала я, едва слышно.       Эстер-­фантом спокойно, почти буднично, прикрыла ей глаза, а потом, с усталым вздохом, поднялась. Она подобрала упавшую чашу, бросила на тело последний взгляд и, не сказав больше ни слова, вышла из комнаты, растворившись в темноте.       — Так я и умерла, — горько усмехнулась Калли рядом со мной. Её голос звучал так, будто она рассказывала чужую историю, но в её глазах плескалась боль. — Смотри.       Она указала пальцем на фантом.       И я увидела… над безжизненным телом вспыхнуло крошечное свечение. Сначала оно походило на светлячка — маленький огонёк кружил над лицом Калли, словно сомневался, улететь ли или остаться. Но затем, сделав пару вялых виражей, он резко спикировал вниз и сел ей прямо на грудь.       Я вздрогнула. Огонёк не растворился, а будто провалился внутрь тела, и тут же что-то изменилось.       Из груди фантома начал вытекать чёрный сгусток — вязкий, дымчатый, как масло, но шевелившийся, будто живой. Он извивался, клубился, пока полностью не вылез наружу. На миг его форма напоминала человеческий силуэт, но затем он распался на чёрные волны, заполняя комнату липким холодом.       — Вот так и вошла в тело твоя душа, — тихо сказала Калли, глядя, как тьма колышется. — А вышла моя, подпорченная магией матушки.       Я ощутила, как мороз пробежал по спине. Это было похоже не на смерть, а на кражу жизни.       Через несколько мгновений фантомное тело Калли развеялось, будто пыль на ветру. Сгусток тьмы исчез вместе с ним, оставив только вязкий холод и давящее молчание.       — Но я могу занять твоё место, — вдруг загорелись глаза Калли, её зрачки будто расширились, и в них мелькнул тот самый фанатичный огонёк, от которого пробирает мороз по коже.       Она резко схватила мои руки, прижимая к себе так сильно, что кости в запястьях заныли. Её пальцы были холодные, почти ледяные, и я ощутила, как от этого холода по коже пробежали мурашки.       — Я могу обменять душу и проснуться вместо тебя, — её голос зазвенел, стал выше, острее, как у человека, что уже утратил здравый смысл. — Тебе не придётся мучиться, не придётся убивать мою семью… Я возьму это бремя. А ты… ты сможешь вернуться в свой мир.       — Что?! — возмутилась я, дёргая руки, и с силой вырвала их из её хватки. — Я же там умерла! Ты хоть понимаешь, что несёшь?!       Но Каллиста не слушала. Она уже смотрела на меня иначе — решительно, злобно, с каким-то диким наслаждением в глазах. Она шагнула ближе, и я поняла, что её намерения серьёзны. Она снова попыталась схватить меня за руки, но я уклонилась, чувствуя, как в животе неприятно закручивается холодный ком.       И вдруг пространство вокруг содрогнулось. Будто невидимый зверь тряхнул реальность. Пол под ногами заходил волнами, стены дрожали, воздух вибрировал, и всё тело отозвалось резкой тошнотой.       — Ты никуда не денешься, — выкрикнула Калли, и в этот момент её пальцы всё же сомкнулись на моих руках. Хватка была железной, будто она приросла ко мне.       И снова — вспышка. Я ослепла. Белый свет, как от тысячи молний сразу.       Ничего не видела. Но слышала. Резкий писк, как будто мониторы в больнице. Голоса. Суета.       Я с трудом смогла приоткрыть веки. Глаза щипало, а зрение плыло, словно я смотрела сквозь воду. Всё вокруг было белое. Белые стены. Белый потолок. Белая простыня на мне. Запах антисептика, хлора и лекарств ударил в нос.       — Она очнулась! Вызовите врача! — крикнул кто-то рядом, голос дрожал от возбуждения.       Я попыталась сфокусировать взгляд. Надо мной склонился мужчина в белом халате. Его лицо расплывалось, но я заметила холодный блеск фонарика.       — Людмила, вы меня слышите? — говорил он, проверяя мои зрачки. — Есть реакция. Отлично.       «Я жива?.. — пронеслось в голове. Сердце ухнуло вниз. — Я вернулась?!»       Губы пересохли. Стянув с лица кислородную маску, я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только сип. Голос будто кто-то выжёг каленым железом.       Медсестра, стоявшая рядом, подала стакан воды. Её руки дрожали. Я схватила стакан и жадно припала к нему, вода обожгла пересохшее горло, но казалась самым сладким напитком в жизни.       — Я… не могу всё так оставить, — прохрипела я, хватая воздух. — Тысяча лет коту под хвост? Чёрта с два!       Доктор и медсестра переглянулись. В их глазах мелькнула жалость, но больше — обречённость, будто они уже знали, что я не успокоюсь.       — Эстер думает, что избавится от меня? — хрипло рассмеялась я, захлёбываясь воздухом. — Назло ей вернусь. Любыми способами. Вернусь! У меня там семья! Сын! Друзья! Я не брошу их!       Медсестра пыталась мягко прижать меня обратно к кровати, но я оттолкнула её. Доктор шагнул вперёд, доставая из кармана ампулу.       — Вколите ей транквилизатор! Немедленно! — крикнул он.       Я сразу поняла — они хотят меня усыпить, лишить последнего шанса. Не дождутся.       В порыве отчаяния я со всей силы ударила стаканом по голове медсестры. Стекло разлетелось осколками, звонкий звук отдался эхом в висках. В руке остался острый кусок стекла, и я даже не успела задуматься — просто вонзила его себе в горло.       Жгучая боль. Тепло крови, хлынувшей по шее. Воздух стал рваться в лёгкие рывками. Доктор закричал, медсестра упала на колени рядом, зажимая рану, но было поздно.       «Уж лучше так, — мелькнула последняя мысль. — Даже если не вернусь в тот мир… то хотя бы умру. Здесь меня всё равно никто не ждёт».       Тьма накрыла меня снова. Глубокая. Холодная. Но… в этой тьме будто мерцал слабый, знакомый огонёк.       Снова вспышка — и я уже не чувствовала боли. Никакой. Будто всё тело стало пустым сосудом.       «Я хочу домой… хочу в свою семью… к Майклсонам, что вечно грызутся, но разорвут любого за друг друга… к Кэтрин и Наде, что за пять веков стали мне ближе, чем кто-либо… к Энзо, который всегда находил меня, даже когда я сама себя теряла… к Каю, моему мальчику… даже к Елене и Дженне, что заставляли меня помнить, что я ещё могу быть человеком…»       Эти лица, их голоса мелькали в голове, пока не прогремела ещё одна вспышка.       — Вот он, — услышала я над собой женский голос. — Раз уж она разрушила мой изначальный план, придётся использовать запасной. Жаль, конечно, но теперь будет сложнее… и мучительнее для моих детей.       Слова Эстер звучали, как скрежет по стеклу.       Я почувствовала, как в груди разрывается что-то чужое, рвётся наружу, будто сердце пытались выдрать руками. Глаза сфокусировались, и я увидела — Эстер стоит надо мной, а вся моя грудная клетка разорвана и залита кровью. Кровь тёплыми потоками стекала по бокам, запах железа бил в нос, мешался с пылью и сыростью каменной темницы.       Собрав последние силы, я рывком дёрнула руки из оков. Железо впилось в запястья, сдирая кожу до мяса, и боль пронзила так, что мир померк на секунду. Но я вырвалась. Дотянулась до Эстер.       И в тот миг — в месте, где мои пальцы коснулись её запястья, вспыхнуло красное свечение. Густое, яркое, обжигающее, как расплавленный металл. Эстер дёрнулась, её лицо исказила гримаса боли.       — Что ты… — выдохнула она, но не успела.       Я с наслаждением ощущала, как потоки магии текут в меня. Она хлынула лавиной — густой, липкой, сладкой, и я не могла остановиться. Моё тело горело, но это был божественный огонь. Вены под кожей вспыхнули алым светом, как раскалённые нити, и эйфория накрыла так, что я застонала.       Эстер, потеряв силы, отшатнулась к стене, уронила из рук минерал, что глухо ударился о каменный пол. Её ноги подкосились, и она рухнула к моим ногам, глаза пустые, кожа бледная, без единой искры магии.       А я резко села, хватая ртом воздух. Грудная клетка на глазах затягивалась, кости и плоть сходились, оставляя только шрамы, которые исчезли через пару мгновений. Я встала на ноги, одним рывком оторвала остатки оков от ног, железо гулко звякнуло об пол.       — Я уже думала, что не получится вернуться, — прохрипела я, чувствуя, как голос дрожит от напряжения и… от удовольствия. — Но, похоже, сама вселенная хочет твоей смерти, матушка.       Эстер пошатнулась, будто собираясь сбежать, но я рванула вперёд на вампирской скорости. В одно мгновение я оказалась перед ней, схватила её за голову, и мои руки вновь вспыхнули алым светом.       Я впилась в её суть. Магия текла, жгла, пульсировала, пробегала по каждой клетке моего тела, переполняя. Это было как наркотик — слишком сладко, слишком сильно, слишком правильно. Эйфория накрыла меня волной. Я смеялась и плакала одновременно, а её тело всё слабело и слабело.       Щёлк — и мёртвая оболочка Эстер рухнула к моим ногам. Полностью пустая. Без магии.       Я осталась стоять посреди каменной темницы, тяжело дыша, а воздух вибрировал вокруг меня от избытка силы. Пальцы дрожали, тело сверкало изнутри, и я чувствовала… голод. Жгучий, бездонный голод, будто я не насытилась, а только раззадорила чудовище внутри.       И впервые я осознала — я действительно стала еретиком.       — Я не хочу быть еретиком, — прошептала я, чувствуя, как под кожей кровь пульсировала чужой магией, будто я — сосуд, наполненный не своей жизнью. Каждая клетка вибрировала, кости ломило, вены горели. — Тысячу лет прожить как вампир, а теперь учиться магии? Ну уж нет…       Я попятилась назад, босые ступни скользнули по каменным плитам, и выскочила из каменной темницы. Только выйдя наружу, поняла — это был склеп. Старый, безымянный, с выщербленными плитами, заросший мхом. От входа веяло сыростью и смертью.       Я сорвалась с места, выскочила на кладбище. Ночь давила — чернильное небо, полная луна висела прямо над головой, заливая всё бледным, мертвенным светом. Воздух был густой, влажный, пах сырой землёй и прелыми цветами.       — Калли! — раздался крик Кая.       Я застыла, сердце болезненно сжалось, но мозг словно споткнулся: Кай? Кто это?       — Я здесь! — выкрикнула я, и голос сорвался в хрип. В темноте мелькнули силуэты, идущие ко мне.       Мир закружился, всё плыло перед глазами. Схватившись за голову, я рухнула на колени в грязь. Сырая земля прилипла к ладоням, джинсы мгновенно стали мокрыми и тяжёлыми. Футболка, разрезанная пытками Эстер, прилипла к телу, вся в крови, а теперь ещё и в пыли и тумане кладбища.       — Калли?! — крики были ближе. В метрах тридцати. Голоса рвали барабанные перепонки.       Я подняла взгляд и с трудом различала силуэты — тени, идущие ко мне. В них было что-то знакомое, но одновременно чужое. Словно лица расплывались, как фотографии, замазанные водой.       «Майклсоны… — пронеслось в голове. Но через мгновение: — Стоп. Кто такие Майклсоны?»       — Боже, я так испугалась! — в мою сторону бежала Кэтрин… с ней Надя.       Я моргнула. Эти имена что-то значили… и тут же утекли, как вода сквозь пальцы.       — Где Эстер? Я её сейчас убью! — прорычал Кай, и ярость в его голосе дрогнула в воздухе.       Кай? Кто такой Кай?!       — Не подходите! — крик вырвался из меня сам собой, и я вскинула руку.       Мир взорвался. Из меня вырвался поток энергии — сырой, рвущейся силы. Он ударил, как взрыв, и все, кто бежал ко мне, отлетели в стороны. Тела глухо ударились о землю и надгробия, трава зашипела, словно обожжённая.       — Калли! — первым поднялся Клаус, с золотыми глазами и звериным рыком.       Кто это? Почему он назвал меня чужим именем?       Слишком много голосов, слишком много лиц. Всё путалось. Имена вертелись в голове, но через секунду я забывала, кому они принадлежат. Те, кто секунду назад казались родными, становились чужими. Чужими до ужаса.       Я схватилась за голову, чувствуя, как мир вокруг рвётся, рушится.       — Кто… такая Калли? — прошептала я, и в следующую секунду темнота поглотила меня окончательно.