Зовень

♫ Marcin Przybytowicz - Wind In The Caroberta Woods

      Деревня Лихотравье утопала в тумане, аромат полыни и цветущей пижмы тянулся от каждого крыльца к скрытому средь ветвей озерцу.       Юнги стоял по колено в тёплой июльской воде, подбирая уже влажный подол туники, а берег казался далеким и неясным, словно марево. Терпкий вкус горьких трав ощущался на языке, а тяжелый, светящийся в темноте цветочный венок путался в серебристых волосах.       На берегу появился волк. Он шёл прямо по воде, не оставляя даже ряби под могучими лапами. Волк приблизился осторожно, заглядывая в глаза омеги и опуская навострённые ранее уши. Он бережно взял венок в пасть, обернулся и исчез. Волна света прошла по глади, и Юнги услышал шепот: — Найди Зовень.       Юнги проснулся ещё до рассвета, бедное взбудораженное сердце стучало прямо в висках. За окном летний ветерок уже начал шевелить травы — наступало Купалле. Не просто праздник Солнцестояния, а время, когда грань между мирами становилась тонка и древняя магия оживляла легенды.       В Лихотравье это также единственный день в году, когда ещё неспаренные омеги и альфы могли покинуть свои обособленные части деревни и взойти на общую поляну, чтобы провести вместе один день и одну ночь. Юнги теперь избегал этих встреч: последние шесть лет его венок уплывал к другому берегу и застревал в густой поросли камышей. Замкнутая натура, которая передалась ему от прабабки вместе со знанием странных песен и забытых обрядов, лишь сильнее заставляла его прятаться от чужих глаз. Раз венок тонет из года в год, значит его предначертанного просто не существует.       Но этот сон… Мудрое не по годам сердце чувствовало, что видение пришло неспроста. И голос прабабушки, почти забытый, всё ещё звучал в его голове ясно и наставляюще. Найди Зовень. Редкая трава росла на холме, путь к которому был опасен и тернист. Но сны-нави накануне Купалля, приходящие омегам, всегда были полны символизма, который стоило разгадать. Волк, забравший его венок, мог быть его суженым, но отыскать его будет весьма непросто. Чтобы пробудить судьбу, Юнги нужен был Зовень, который он вплетёт в свой венок во время обряда, чтобы тот засиял в темноте потусторонним светом и позволил одинокому омеге быть увиденным. И если он собирался довериться зову из сна, то ему стоило поторопиться.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

      Юнги выскочил наружу, когда утро ещё занималось. Но омежья сторона поселения уже пришла в движение и бурлила в приготовлениях к празднеству, не имея никакого терпения, чтобы дождаться полудня. Даже дети, ещё не достигшие зрелости и права на поиски предначертанной пары, бегали по дворам, собирая ленты для венков. На каждой двери при входе в дом сушились пучки трав, на ставнях висели обереги из лука, рябины и крапивы. Они будто цеплялись за раму, не давая войти тому, кто целую ночь мог стоять по ту сторону — кто только и ждал, когда грань между мирами истончится.       Старухи-омеги бормотали проклятия незваным духам и перебирали сплетни, от которых звенел воздух — Юнги был уверен, что его имя не единожды за сегодня зацепит их уста. У многих созревших омег не получалось найти суженого с первого раза, но лишь Юнги был тем, чей венок не брали в руки уже шесть раз. Ему вдогонку часто доносилось: пустой, проклятый, забытый.       Ему нужно было отыскать Зовень... Голос во сне шептал, что это поможет.       Холм возвышался к северу от деревни, скрытый в чреве глухого леса, который покинули даже дикие звери, а птицы облетали чащу стороной. Только ветер, как измученное одинокое чудовище, стонал между старыми стволами. Деревья были настолько огромными, что казались живыми стражами, поддерживающими небо своими головами-кронами. Юнги знал путь наверх только по рассказам: его прабабушка, славившаяся последней Песенной Ведуньей Лихотравья, говорила о нём то шёпотом, то сквозь стиснутые зубы, будто ветер мог донести её слова к ушам духов-хранителей и разгневать их.       Юнги, по наставлениям ведуньи из детства, ступал босыми ногами по влажной земле, ощущая, как утренний мох холодит кожу. Тропа была узкой, уже давно поросшей бурьяном и едва заметной — с каждым шагом она всё больше терялась среди корней и камней. Паутина цеплялась за подол туники, а старые как мир деревья скрипели в тумане, будто предупреждали: «Иди, только если всем сердцем уверен».       И он шёл, несмотря на страх. Несмотря на то, что лёгкие сжимал неприсущий жаркому июлю холод, а пальцы дрожали от предвкушения и тревоги одновременно. Холм, поросший уродливым чёрным лесом, стонал и ухал вокруг, сжимая бедное омежье сердце в тиски. Несмотря на рассветное небо, тени от каждого дерева и кустарника были мрачными, плотными и такими длинными, будто их создавало вовсе не солнце, а что-то зловещее.       Юнги испуганно дёргался каждый раз, когда чьи-то безобразные длинные пальцы касались его плеч и щиколоток и жестоко тянули за волосы. Он вскрикивал и оборачивался через плечо, ожидая увидеть там что-то не от мира сего, но видел лишь сухие шипастые ветки растений. Тем не менее, стойкое ощущение чьих-то цепких безжалостных пальцев сохранялось на его коже, и он не знал: это холм играется с его хрупким телом или это его воображение рисует чужие чудовищные руки, — ведь как говорила прабабка: «У страха глаза велики».       Он упорно пробирался сквозь заросли, от которых веяло могильным ужасом, уже несколько часов. Его страшно мучала жажда, но он ясно помнил слова ведуньи, что на холме ничего нельзя ни есть, ни пить. Любая безобидная с виду капля росы могла одурманить разум и завести в гиблые пещеры или жуткие топи. Зовень не каждому позволяла приблизиться. Это была не просто трава — это был символ решимости и воли. Те, кто искал её без искреннего зова сердца, нередко терялись в лесу до самой осени.       Подставив лицо небу, чтобы напомнить себе, что там, над кронами оно всё ещё есть, чистое и свободное, Юнги внезапно почувствовал, как сквозь влажные ветви слабый рассветный луч огладил его лицо. Омега сжал в кулаке мешочек с высушенным чертополохом и одолень-травой — защитой от заблудших теней, что гуляли перед Купальской ночью. Он начал петь, едва слышно, вспомнив вычитанную в древних книгах Ведающих старую песню, что открывала тропу тем, кто чист помыслами.       Колючки терна цеплялись за обнажённые ноги, оставляя следы на щиколотках, а корни старых вязов будто сильнее бугрились, поднимаясь над землёй и заставляя замедлять шаг или оступаться того, кто излишне торопится. Юнги и упал, ободрав ладони и слизав с них кровь, которая проступала тонкими каплями, словно крошки-рябинки. Омега измождённо выдохнул и остался лежать, глядя в небо сквозь завесу листвы.       "Почему именно я?" — пронеслось в голове.       Но в ту же секунду другой голос, тёплый, чуть хриплый — будто эхо прабабушки — отозвался изнутри:       "Потому что ты услышал зов. Услышать — уже начать путь. Пройти его — значит отыскать истинного себя".       Он из последних сил поднялся. Колени дрожали, в груди стучало, но сердце больше не сомневалось. Так шёл он дальше, к вершине холма, где уже начинала высыхать утренняя роса. Знакомые цветы подбадривали его; неизвестные дремучие заросли колючих кустарников шипели потусторонними голосами, старались прогнать прочь и вселить чувство немощи перед тернистым путём. Но Юнги не сдавался даже когда царапины и раны свербели и кровоточили. Вершина была совсем близко. Он больше не мог позволить деревенским насмехаться над ним, как над неугодной Богам омегой без будущего. Он не хотел примкнуть к старым омегам, которые так и остались одинокими, иссохнув изнутри и превратившись в брюзжащих стариков и старух, так и застравяших на омежьей стороне поселения. Ему просто нужно было найти способ пробудить судьбу.       Край поляны показался как раз в тот момент, когда омега уже полз на коленях, не силясь встать на израненные ступни. Испещрённая острыми камнями, будто древними рунами, тропа терялась в заросшей поляне. В самом её сердце виднелось оно — долгожданное сияние. Нежное, будто светящийся пар от дыхания леса. Та самая трава Зовеня, чьи тонкие, серебристые стебли с зелёными жилками приковывали взгляд и волновали сердце. Она была будто из другого мира. Юнги шустро подобрался к ней на коленях и упал лицом в пушистую траву, обещающую помочь найти суженого. Он не стал срывать Зовень сразу. Прежде всего — как пересказывала легенду прабабка — прошептал благодарность: земле, судьбе, духу холма и самому себе за то, что дошёл.       Он набирал стебли осторожно в разгорячённые ладони, с молитвой, чтобы Зовень не завял. Не исчез. Не заставил блуждать вокруг тайной поляны до осени. И мягкий шелест травы вокруг откликнулся на дрожь в груди омеги, будто позволяя и благословляя. Юнги стало легче дышать, а душу наполнило умиротворение.       "Я иду, — подумал Юнги. — Иду за тем, кто мне предназначен. Ищу не просто альфу. Ищу того, кто услышит моё сердце так же, как я услышал зов-нави".       Когда он спустился обратно, небо было уже наполнено летящими перьями тёмных облаков, уносящими день. Он был голоден, тело дрожало от приложенных усилий, к которым омега не привык, за весь день ему не довелось отдохнуть ни минуты.              Празднование Купалля было в самом разгаре, и деревенские косо поглядывали на него, плетущегося к своему крыльцу, — со сбитыми ногами, спутанными волосами и грязной юбкой туники, с рваными лоскутами которой игрался ветер.       Он выглядел несуразно, неряшливо и приковывал взгляды нарядно украшенных омег. Но на груди у него, в тканевом узелке, Зовень мерцал слабым, но таинственным светом — прямо над сердцем, которое жаждет быть найденным.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

♫ Djinotan – Dance Fluite

      Омежья половина Лихотравья, укрытая в лощине, в этот день напоминала сказку: дышащая полной грудью, поющая, готовящаяся встретить древнее таинство. Ветер мягко цеплял омежьи пояски и расшитые узорами подолы. Уходящее за горизонт солнце будто специально задерживалось на каждом лепестке цветочных корон и растекалось мёдом по деревянным лавочкам у домов.       Юнги, прихрамывая, прошёл под навесами из цветных лент и цветущих трав — омеги уже с утра протянули яркие дуги, соединяя дома друг с другом от дверей до дверей и вывесив над каждым входом обереги из зверобоя и папоротника. В этих изгибах травных гирлянд прятались маленькие колокольчики, которые Юнги цеплял макушкой и их звоном ещё сильнее привлекал внимание к своему неказистому виду. Но он старался не обращать внимание на липкие взгляды — повсюду слышались напевы старыми голосами, юными, по-омежьи нежными и тонкими — и Юнги вплел свой шепчущий древние слова голос в общий праздничный хор.       На главной лужайке, у круглого каменного очага, кипела жизнь. Молодые омеги с закинутыми за уши расплетёнными волосами сидели в кругах, вплетая стебли душистых цветов и трав в свои венки. Их пальцы были ловкими, а взгляды сосредоточенными и старательными. Каждый венок был не просто украшением, он должен был стать посланием, омеги вплетали в них не только цветы, но и свои желания, страхи и надежды.       — Ромашка — чтоб добрым был, — бормотала рыжеволосая Юна, вплетая в венок светлую цветочную головку.       — А мне главное, чтобы только с чистыми помыслами!       — Тогда вплети лютики. И побольше! Духи должны услышать твои пожелания.       — Добавлю лён — чтобы руки моего альфы были заботливые и нежные, — задумчиво приговаривала её подруга Рюджин.       В стороне, под дряхлой от старости раскидистой ивой, сидели пожилые омеги. Их не звали к обрядам уже десятки лет, но Купалле — и их праздник тоже. Они были хранителями песен, знаний, старых имён и шёпотов избранных духами пар. Кто-то из них вышивал узоры на рубахах и туниках, которые выглядели, как магические символы, кто-то делил собранные к ночному обряду цветы по корзинам, кто-то — плёл амулеты и бусы, чтобы дарить их юным омегам на удачу. Все они сидели в тени ветвей и просто смотрели на тех, чьё будущее ещё не было предопределено и кто после этой ночи возможно не вернётся больше к общему омежьему очагу, уйдя с суженым в новую хижину. В их глазах, помимо тоски о своей одинокой жизни и помимо гордости за счастье других, отражалось что-то такое, что казалось вечным и древним — как сама Купальская ночь.       Юнги боялся стать одним из таких омег, которые никогда уже не покинут этой части Лихотравья. Он сел поодаль от них с собственной связкой цветов и прижатой к груди драгоценной травой с неприступного холма. Пожилые одинокие омеги смотрели на него с жалостью из-за его потрёпанного и неказистого внешнего вида, но он смотрел на них с такой же жалостью в ответ. У него, по крайней мере, ещё теплилась надежда в сердце.       Дети с вихрастыми спутанными макушками и измазанными ягодным соком лицами носились между омег, готовящихся к поиску своих альф. Они рьяно спорили о том, зацветёт ли этой ночью мифический цветок папоротника, открывающий тому, кто его найдёт, дар ясновидения и все клады и тайны мира... Им было ещё рано участвовать в обряде, но их глаза горели, как у птенцов перед первым полётом. Юнги вспомнил, как и ему много лет назад так сильно хотелось всё потрогать, попробовать и подслушать.       Теперь он плёл свой седьмой венок и молился, чтобы Зовень помог не остаться снова ни с чем. Его руки работали уверенно и аккуратно, несчастный опыт помог натренироваться, и ему казалось, что, закрой он глаза, и цветы сами смогут сложиться в нужный узор, благодаря наученным пальцам. Но он не закрывал их, а следил за возбуждённой суматохой вокруг и улыбался. Одна девочка утащила венок сестры и из детской зависти пыталась зашептать на него заклинание уродливого суженого, хихикая и убегая от старшей. Другой мальчишка пытался запустить самодельный веночек в бочку с водой, без устали дуя на него и проверяя, уплывёт ли он «в сторону судьбы» — но слабо сплетённые измятые цветы рассыпались и пропадали под толщей воды.       Те, кому только недавно исполнилось шестнадцать и кто уже получил свои разрешения на первое Купалле, взволнованно шептались, внимательно следя, как старшие складывают стебли крест-накрест, в строгой последовательности. Как и любой омеге, им хотелось найти жениха с первого раза.       Кто-то из старших затянул песню. За первый стройный голос зацепился другой, третий — магическая баллада вызывала мурашки по коже, когда каждая строка легла в хор разных голосов. Юнги хотел присоединиться к ним, стать частью чего-то настолько красивого и общного, но немилые чувства терзали его разум.       «А если никто не возьмёт венок?» — эта мысль жгла, когда он вплёл Зовень в самый центр, будто он должен стать сердцем всей его цветочной короны. Серебряные стебли замерцали, будто откликнулись, как живое существо, согреваемое ладонями.       — Только не завянь, прошу, — прошептал Юнги и коснулся цветов губами.       «Я не хочу, чтобы кто-то просто нашёл венок. Я хочу, чтобы он узнал в нём меня. Хочу, чтобы захотел меня таким, какой я есть. Нелепым, нелюдимым, всегда вызывающим странные взгляды и шепотки о том, будто я не от мира сего. Чтобы не захотел исправить, приручить, переделать. Чтобы желал...»       Он смотрел на венок, как смотрят на последнюю надежду, на посланную Богами благодать, и отчаянно взывал к чуду.       — Если ты где-то там... — тихо, почти по-детски мечтательно прошептал он, — я иду. Я не знаю, где ты, кто ты. Но если услышишь — отзовись.       Он вплёл последний узел, завязал его травинкой чернобыльника и положил венок перед собой. Луна ещё не взошла, но венок уже начал тихо светиться серебром изнутри. Зовень задышал своим мистическим волшебством.       И Юнги вздохнул и опустил плечи: всё, что надо было сказать — сказано. Всё, что нужно было вложить в венок — вложено.       Теперь он должен был только пустить его по воде.       И ждать.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

♫ Djinotan – Reward

      Когда солнце скрылось за краем неба, омеги зажгли свечи. Каждый в слепленной своими руками глиняной чаше и вложенными в воск лепестками своих цветов. Омеги тонкой вереницей понесли их к реке. Юнги шагал последним, чуть позади, с завёрнутым в чистую льняную ткань венком, чтобы не притягивать лишнего внимания к серебристому свечению его трав. Его шаг был неуверенным, он успел смыть грязь и кровь, но туника у подола всё ещё была рваной. Несмотря на тревогу и путь, который ему пришлось пройти, в глазах всё же блестела надежда и сладостное предвкушение.       На берегу омеги выстроились в полукруг. Каждый из них, каждая душа вскидывала глаза к небу в тайной просьбе к Богам и предкам, после клала венок на воду и отпускала на нём свечу, нашёптывая слова, унаследованные от старшей омеги семьи:       — Суженый-ряженый, услышь мой зов. Пусть вода покажет, кто ты. Пусть судьба соединит наши пути. Не раньше. Не позже. А в этот час, когда солнце касается земли, а тайные миры становятся явными.       Юнги встал у воды, сердце колотилось. Он дрожал — от боли в ранах, от усталости, от давления чужих ожиданий, что уже витали в воздухе. Только он собрался прочесть традиционные обрядные слова, как ему показалось, будто он увидел лицо почившей прабабушки в толпе деревенских омег, наблюдающих в удалении из-за стволов деревьев. Та улыбнулась ему, покачала головой и приложила ладонь к сердцу. Юнги замер, всматриваясь в толпу и пытаясь понять, чудится ли ему, но лишь моргнув образ женщины исчез, а из него полилась совершенно другая молитва.       — Если ты есть, если ты близко — найди меня. Не по свече, не по венку. А по звуку голоса. По сердцу. По серебристому свету.       Он опустил венок на воду. Зовень засветилась — не ярко, но перебивая золотой свет свечи серебристо-голубым сиянием. Вокруг раздались оханья и ошеломленные вздохи омег, которые только слышали о травах, пробуждающих судьбу, но никто не верил, что кто-то может быть настолько отчаянным и смелым, чтобы рисковать ради неё рассудком. Венок поплыл плавно, стремясь обуздать течение реки, но Юнги не смотрел ему вслед. Он закрыл глаза и прижал ладони к сердцу.       Пусть наречённый судьбой сам найдет к нему путь.